О незнании и подражании неведомому

[СЛЕПОЙ]

Я принюхивался к пространству, образовавшемуся вокруг меня. Едва разгневанный Ральф захлопнул за нами дверь Клетки, видимо, не особо заботясь о том, что мы перегрызем друг другу глотки, Чёрный тут же отскочил как можно дальше. От него пахло… страхом. Этот запах забавлял меня и удивлял, в нём чувствовались прошедшие нотки гордости за устроенный им бунт сумасшедшего, но даже лёгкий флер этого выпендрежа улетучился, стоило нам остаться наедине. Я опустился на пол, сползая по мягкой стене и слушал Дом. Его гудение сквозь потолок и отсутствующие на втором этаже окна, сплетни Логов, окутывающие паутиной Кофейник и частично умудрился поймать беспокойство Сфинкса, который сейчас был слишком далеко от нас двоих. О чем же он беспокоился? Сфинкс был слишком далеко, чтобы я мог поймать его тревогу за хвост и приручить, успокоить нервы «Матери» Дома, но мягкая обивка глушила мои шансы на невербальный разговор. Где-то вдалеке, совсем не здесь, я слышал шелест леса, но Лес не любил Клетку. И не любил Чёрного. Я хмыкнул собственным мыслям, и Чёрный, до сего момента шастающий от стены до стены, — он что-то тихо бормотал, но мне не хотелось вслушиваться в его негодования по поводу воспитательных мер, — остановился, прожигая меня точеным взглядом. Мои глаза распахнулись, и голова наклонилась, всем своим видом я вопрошал: «Чего тебе?», но Чёрный не владел искусством молчания, к которому я так привык за время проведённое со Сфинксом. — Мы здесь надолго, — Сказал так сказал, о Великой оратор Чёрный! Невероятная истина, столь примитивная, что даже не нуждалась в своём оглашении, но кем будет Чёрный, если не сообщит о том, что не требуется говорить, вслух. Я молча кивнул, отрешенно и незаинтересованно, стараясь проявить к нему подобие почтительности. В конечном итоге он прав — мы проведём здесь по меньшей мере неделю, я чувствовал этот срок под кожей, он шумел у меня в ушах и перемещался по венам. Мы оба нуждались в мирном сосуществовании, хотя бы, на эти заключённые дни. Чёрный, однако, нуждался в этом больше меня. Ему невдомёк, что в таком месте как здесь, Лес не позволит мне озвереть в любом случае, не наделит сакральной силой и не поможет, даже если я буду в этом нуждаться. Но даже без Леса мои навыки борьбы были достаточно развиты, и Чёрный прекрасно был об этом осведомлён, ведь принимал в моих «тренировках» непосредственное участие. Но всё равно он чувствовал себя загнанным в угол. Я чуял это кончиками пальцев, его мысли, его убеждения и переживания. Они были напрасны — не стану же я убивать состайника за то, что у него, как и у многих других, сдали нервы. Даже не взирая на то, что где-то в груди тянуло, а если тянет — значит минимум перелом парочки рёбер. Сфинкс был бы в ярости узнав об этом, но мне то что? Пару дней потянет и пройдёт, что толку от этих рёбер. А вот мои боевые награды на лице Чёрного вряд ли сойдут скоро. И недели, проведённой здесь, не хватит на то, чтобы все синяки и ушибы сошли. Эта мысль невольно заставила меня улыбнуться. По замершему выдоху Черного я понял, что изгиб моих губ испугал его не меньше, чем стальной нож в закромах подвалов. И всё же, я не до конца понимал, от чего он так испуган. Страх его был липким, он противно приставал к мягкой обивке стен, снедая воздух вокруг, образуя вакуумный пузырь, состоящий из примитивной паники. Переполняющие голову Чёрного мысли быстро надоели мне, и я опустился головой на пол, торопливо засыпая — сам того не ожидая, видимо, усталость таки брала своё. Пробуждение от слабо насыщенного сна выдалось ярким. Чёрный пнул меня под голень, тем самым оповещая о том, что принесли обед. То, что в столовой называли «полезной пищей для ваших неокрепших и болезных организмов» больше напоминало похлёбку заключённого. Сфинкс рассказывал мне о фильме про тюрьму, который когда-то давно им показывал Лось, и описание ланча убийцы вполне соответствовало подаваемому ныне обеду. Однако, я не стал сопротивляться в употреблении пищи. Мы сели прямо на полу, расположившись друг напротив друга, и мирно трапезничали, не отвлекаясь на разговоры и прочее. О чем нам было говорить? Стоило ли мне просить Чёрного больше не истерить, или же это спровоцирует в нём лишь новый повод для драки? Ничего из этого не имело смысла. Обед быстро закончился, и наступила неумолимая скука. Терпеть не могу это ощущение — когда вокруг тишина, любой звук приглушается в обилие мягкого поролона, и единственное возможное развлечение — подсматривать абсолютно неинтересные мысли Чёрного. Кажется, ему это тоже быстро надоело. Он достал карманные шахматы, оповестив меня об этом, и такой акт «добродетели» чуть не заставил меня расхохотаться. Я быстро согласился сыграть — не самая увлекательная деятельность в моей жизни, но единственная доступная на данный момент. Чёрный откинулся на спину с тяжёлым вздохом, претерпев очередное поражение, и я засмеялся, сгребая шахматы в кучу. Мне не особо была интересна сама игра — скорее, реакция Чёрного на всё происходящее. В моей голове зародилась идея, и её стоило бы обсудить со Сфинксом, но я не имел такой привилегии в данный момент, от чего оставил перевариваться мысль на закромах сознания. — Ещё партию? — Я лениво откидываюсь на спину, так же как Чёрный, прикрываю глаза и даю голове отдых. Виски слегка тянет и трещит затылок, но мне куда проще не обращать на это внимание, чем попытаться что-либо с этим сделать. Я слышу, как Чёрный отрицательно мотает головой и киваю, хрипло спрашивая, — У тебя случайно нет сигарет? — Есть, — хмуро вторит мне Чёрный и я приподнимаюсь, чтобы выудить из его открытой пачки одну, прижать к губам и поскрести пальцами голову, ожидая щелкание зажигалки. — У меня есть сигареты, но нет зажигалки, — на сей раз недовольно отвечает он. Мое удивление невольно отражается в выражение лица. — Нет зажигалки? Ты точно живёшь в Доме? — Черный неопределённо хмыкает, получая сигарету обратно, и закидывает пачку куда то себе в джинсы. Я всё ещё поражен отсутствием у него зажигалки — в Доме даже у некурящего она была, а уж у «изредка курящего» просто обязана была быть. Шакал бы сейчас точно грохнулся в обморок от шока, и Сфинксу пришлось бы его откачивать пинком под рёбра. — Потерял во время нашей драки, — Я цыкаю, прекрасно осознавая, что «потерял» в контексте событий означало то, что больше Чёрный её никогда не найдёт. Возможно, увидит у кого-то из Крысят, но получить обратно точно не сможет. Мои мысли вновь возвращаются в русло тех вещей, которые стоило бы обсудить со Сфинксом, и часть меня жалеет о том, что дрался я не с ним. Конечно, это выглядело бы в разы абсурднее, но зато у меня была бы возможность остаться с ним наедине на столь неопределённое время, а значит и обсудить все те моменты, что Дом не позволял обсуждать в свободное времяпрепровождение. — Я буквально чувствую что ты думаешь о Сфинксе, — совершенно внезапно выдаёт Чёрный, и я даже слегка ошарашен этим. Обычно мои мысли не были столь громки, но видимо, заплыли слишком далеко, так, что я даже не заметил, как они просочились сквозь меня. — Ты что, влюблён в него, или как? Я фыркаю. Как проста картина мира в глазах Чёрного. Влюблен, не влюблён, ему-то до меня какое дело? Слишком странное это слово — любовь. Я дорожил Сфинксом. Он был для меня ценнее чего-либо на свете, последней связью с чем-то, о чем я запрещал себе думать, оплотом моего нахождения здесь и главной причиной того, почему я ухожу. Чересчур много слов я мог подобрать в своём отношении к Сфинксу, но никогда не желал использовать слово «любовь». Вычурно, примитивно и пошло, оно оскверняло всю ту связь, что была между нами образована. Между мной и им. Но никогда не между им и мной. — Меня не интересует любовь, — Я не даю Чёрному ответ на свой вопрос, но и не вру в том, о чем говорю. Он лишь добродушно отвечает: «Ага, конечно», и утыкается в книжку, назойливо шелестя страницами. Это слегка раздражает, но не настолько, чтобы я придирался к нему. Мы проводим так около восьми дней. Изредка перебрасываясь фразами, которые не содержали в себе больше, чем их поверхностный смысл, перекидываясь партиями в шахматы, изредка превращая их в шашки. Пару раз Чёрный неуверенно пытался заговорить со мной о том, что покоилось в моих мыслях всё это время, но я пресекал его попытки на корню, молчаливо игнорируя и погружаясь в себя. Он не возражал, но едва заметно притихал. На восьмой день я был готов лезть на стены от невозможности выбраться в Лес. Всё происходящее порядком наскучило, в Клетке воняло мочой и застылой водой, ведь она не имела должной вентиляции. Внутри меня зарождалось слабое желание «рвать и метать», и моё беспокойство не было безосновательным. Я чувствовал то, что происходило за пределами клетки, и это «то» совсем мне не нравилось. Кончики пальцев стремились схватиться за ускользающие ветки и я злился из-за недосягаемости Леса в этой глуши. Желание ободрать стены стало импульсивным и даже самому не до конца ясным. До этого я просто пытался проковырять в обивке дырку, желая коснуться настоящих стен и уловить нечто большее, чем предел Клетки. Потом оно разрослось — захотелось найти штукатурку, или просто прикоснуться к прохладному цементу. Чёрный присоединился ко мне в этой инициативе — его способ выплеснуть накопившееся напряжение, должно быть. За два с половиной дня, то есть до наступления нашего одиннадцатого срока заключения, мы ободрали практически все стены. Вдоволь насладившись и застарелой штукатуркой, и молчаливым единением с Домом, я умиротворенно опустился на пол, прикладывая руку в побелке к лицу. Чёрный опустился близ меня — он тяжело дышал и постоянно проводил пятерней по волосам, покачивая головой. — Нам за это здорово влетит, — спустя какое-то время весело произнёс он. Я усмехнулся, покачав головой — должно быть так и будет, но меня это заботило в последнюю очередь. Внезапно хватаю его за руку, и Чёрный дёргается, явно неожидая такого странного прикосновения с моей стороны. — Чего тебе? — Как-то задушенно произносит он, я усмехаюсь той картинке, что возникает у меня в голове. Ошарашенный Сфинкс, бунтующий Табаки и разочарованный Курильщик. Не самый худший из возможных раскладов. — Хочешь стать вожаком шестой? — голова Чёрного гудит, переполненная мыслями, и этот гул переносится на меня. Я морщусь, отпуская его, не желая ощущать этот рой жужжащий прямо над ухом, терпеливо ожидая ответа. Ответ я получаю лишь за двадцать минут до того, как нас выпускают. Это были не слова и не действия, просто ощущения перемены внутри Чёрного, и я успел её уловить и почувствовать. В конце концов, эту мысль и впрямь стоило сначала озвучить Сфинксу, но я не считаю принятое мною решение плохим или хорошим. Оно было оптимальным, и понесло за собой свои плоды.