О незнании и подражании неведомому

[СФИНКС]

Щемящее в груди чувство, жгучее и невыносимое, то самое, когда не можешь сделать вдох, но и выдохнуть тоже не в силах. Тебя выворачивает наизнанку, сердце гремит выбиваясь из рёбер, а ты продолжаешь тонуть в этом маленьком глотке кислорода, который застрял где-то между горлом и альвеолами. Вытолкнуть его из себя я не смог и в тот момент, когда за Ящиками, которые едва удерживали нелёгкие носилки, своими трясущимися от алкоголя руками, захлопнулась дверь. По комнате пронёсся Могильный ветер, но принесли его вовсе не они. Мы все знали, но никто не мог ничего сказать. Я понял, что сижу на одном и том же месте битый час, лишь в тот момент, когда Горбач заставил меня встать с кровати, дабы сменить простыни. Он не смотрел на меня, — а я не смотрел на него. Всё помещение заполонили запахи, ощущения, чувства, мысли, кошмары и тишина. Воюющая и скорбящая, она резала мне уши так, словно была чётким лезвием в руках Слепого. Я обернулся, чтобы взглянуть на него. Бледный не отличался эмоциональностью, но в этот момент мне казалось, что он должен испытывать хоть что-то. Хотя бы малую долю того, что сейчас копошилось в моей груди, разбирая ребра на части и ударяя под дых. Он выглядел смиренным и отрешенным, — сидя на подоконнике, с заженной в руках сигаретой, пепел которой падал ему на колени, попадая в прорехи джинс. На нём была рубашка Лося. Одна из тех, что он бережно хранил черт знает где, она выглядела так, словно Слепой только что выпросил её из шкафа воспитателя. Я убедил себя в том, что это был его способ выразить скорбь. Лорд брыкнулся от меня в сторону, когда я присел рядом с ним на кровать Македонского. У меня не было никаких сил, чтобы сейчас с ним взаимодействовать, и я просто забыл о том, что он есть. Я чувствовал страх, исходящий от него, ощущал сверление серых глаз на плече без протеза, но это было таким незначительным, таким неважным. Голова наполнялась болью, словно после похмелья, гудела и ныла, и только спустя пару минут, я осознал, что гудит вовсе не голова — Шакал и Горбач, перестеливший общую постель, заиграли поминальную песню. Табаки протяжно завывал, наполовину зарывшись в одеяло, а Горбач то и дело пропускал ноту, дрожащими руками едва удерживая флейту. Он был более взлохмаченный, чем обычно, чёлка прикрывала глаза, но я готов был поспорить, что видел слезу, стекшую по пальцам, удерживающим инструмент. Лэри закрылся в ванной ещё до прихода Ящиков, и только теперь вышел оттуда. На нём была мокрая футболка и те же самые джинсы, промокшие насквозь. Зелёная чёлка прилипла к лицу, скрывая от моего взора кратеры прыщей, а нос был до безумия красным. Больше всего меня удивил Чёрный — он лежал лицом к стене на своей постели, неподвижно и едва дыша, практически целый час, изредка дергая правой ногой. Он был таким уязвимым и сломленным, похожим на Спортсмена в день Выпуска. Меня на мгновение перекосило — я не могу равнять Лося и Его, но всё происходящее было до жути знакомым, таким же колючим и режущим, оно рвалось из меня наружу и я боялся, что случится что-то нехорошее. Пропажу Македонского я обнаружил лишь тогда, когда он появился. Услужливо брызнул мне в лицо водой, стоя позади меня, и не глядя в зеркало. Я смотрел на его опущенные плечи, на чёлку, скрывавшую глаза, на обкусанные пальцы, но не мог угадать в отражении того, что чувствовал где-то внутри. Хотелось повернуться к нему, схватить за плечи и потрясти, восклицая: «Македонский!», но на мне не было протезов, да и не способны они были на передачу эмоций, которые я испытывал. Бледный выловил меня на выходе из комнаты, — нагло схватил за шиворот майки, словно нашкодившего щенка, — и уводя в класс. Толкнул меня к парте, и я сел, вопрошающе глядя на него. Слепой не поворачивал ко мне головы, лишь всучил между губ сигарету и выдохнул слабое: «Кури». Я курил, и Бледный услужливо стряхивал пепел прямо на пол, даже не задумываясь о собственных действиях. Я пытался уловить его мысли, понять, что он чувствует, но Слепой не поддавался и щерился, когда я давил на него. Мы просидели так не больше десяти минут — но вернувшись в комнату, в ней больше не было Его. Все, что могло даже отдалённо говорить о том, что когда-то здесь проживал Он, просто-напросто исчезло, как и бывает. Рубашки, сигареты, пепельница, личная зажигалка, цветок в ботинке, колода карт с голыми женщинами, бумажная шляпа-оригами, всё было растащено и припрятано к рукам состайников. Каждая мелочь, каждое упоминание — стёрлось, исчезло, будто нас всегда было на одного меньше. Чёрный выглядел взбешённым, но я даже не думал о том, чтобы поинтересоваться почему. Он вылетел из Четвёртой прежде, чем я успел зайти, и сбил меня с ног, выбивая весь воздух из лёгких. Наверное, это стало моим спусковым крючком, тем самым, который наконец вывернул меня наизнанку, тот самый клочок воздуха, застрявший в моих артериях и венах вырвался в тот момент, когда Чёрный толкнул меня. Я не кричал и не метал, не выл на потолок и не обращался в полысевшую версию Стервятника. Просто колени подкосились, и Бледному пришлось схватить меня поперёк торса, дабы удержать на месте. Я рухнул, как только мы дошли до общей кровати, и почувствовал, что даже Его запах исчез. Меня вмиг окружили состайники — я чувствовал локоть Табаки под рёбрами, шестипалую руку Горбача на плече, пятку Лэри, уткнувшуюся мне в колено, слышал щелчок чайника, поставленного на плиту Македонским, видел костлявую руку Бледного, услужливо предлагающую сигарету, и даже Лорд сполз на пол к краю кровати, с опаской поглядывая на моё расплатавшееся тело. Но Волка среди них не было. И больше никогда не будет.