Оскверненная красота

— Вон! Всем вон! — рявкнул слугам Уильям, когда они с Эйном зашли в купель. Простолюдины сразу же засеменили к выходу, торопливо кланяясь принцу в спину. За собой они оставляли следы от морской воды, которую сутки напролет перевозили сюда с берега, чтобы наполнить купель до краев. Стеклянный купол пропускал через себя мягкие блики вечернего света, а лампы и ароматные медовые свечи окрашивали голубые стены во всевозможные зеленоватые оттенки. Вся купель отливала серебряными отблесками — такими же, как на русалочьем чешуйчатом хвосте. Уильям нетерпеливо проследовал вглубь зала, сразу заметив, что к мощеному полу у одной из ванн прибито основание для цепи. Сама она, толстая и длинная, уходила под воду, к едва различимому силуэту, залегшему на дне мертвым грузом. Гладкую мерцающую поверхность оскверняли две дохлые рыбины, прибившиеся к самому краю купели, прямо под ноги Уильяма. Он брезгливо развел руками и обернулся на Эйна. — Это что? — процедил принц едва ли не по буквам. — Почему мой русал уже сдох? — Он не сдох, выше Высочество, — учтиво ответил Эйн, — просто пришлось… успокоить его, чтобы не буйствовал, пока мы доставляли русала сюда. — А дохлая рыба зачем?! — Пытались его покормить. Я говорил вам, что русалы — существа свободолюбивые. Не притронулся, как видите. — Я хотел смотреть на сытого и холеного русала, а не на это недоразумение! — Позвольте, — Эйн осторожным жестом попросил принца сделать шаг назад и потянул цепь на себя. Эйн принялся вытягивать русала на поверхность. Водная гладь зашлась мелкой дрожью. Сквозь толщу воды Уильям разглядел шевеление на дне: русал, прикованный за шею, податливо задвигался. Явно не хотел сдохнуть от удушения жгучим зачарованным металлом. Пара сильных рывков, и рыжая макушка показалась у поверхности. Зверь буравил их взглядом, полным горя и тихой ненависти. Не моргал. Эйн потянул цепь сильнее, заставляя русала выйти из воды по пояс. Он все же воспротивился, уперся руками в край купели, а голову оттянул назад. Его нежные губы искривились в оскале, а нечленораздельное шипение заполнило воздух. Уильям улыбнулся: тварь была прекрасна. Свет, отражающийся от воды, играл на гладкой коже, касался широких плеч и точеного торса. Густую копну твари слуги расчесали и заплели в свободную косу. Наверняка красивую, если высушить, но сейчас она тряпкой лежала на ссутуленной спине. Ничего, это поправимо. Когда Эйну удалось побороть тварь и завалить ее тело на поверхность, Уильям сделал еще один шаг назад. Руки сами потянулись к плети и ножу, закрепленным на поясе — и на поразвлечься, и на всякий случай. Русал обессиленно рухнул на холодный пол, но кончик его хвоста все еще гневно хлестал по воде. — Надо было заставить его так лежать весь день, раз зубы скалит, — Уильям уселся на каменную скамью и закинул ногу на ногу. Подбородок властно вздернул вверх, а руки скрестил на груди, впившись в себя же до белеющих костяшек. Сдерживая себя, чтобы не заехать по симпатичной мордашке прямо сейчас. — Он, как вы выражаетесь, сдох бы, — произнес Эйн через одышку. — Его нужно держать в воде и часто ее менять. — Ну так меняйте, — цыкнул принц. — Эй, за дверью! — рявкнул он, и в щели прохода сразу показалась затравленная служанка. — Ведро со свежей рыбой принесите. Какого дьявола вы не совладали с гребаной русалкой?! Русал сжался. Пригнул голову к груди, а руками уцепился за хвост. Все это дешевое представление — спиной к Уильяму. У твари, отравленной фирменным чаем советника, совсем не было сил сопротивляться. Только пытаться прятаться — но от чего? Уильям не понимал. Русала принесли в огромный дворец, где отныне будут кормить каждый день и таскать свежую воду, — а это требует сил. Его отмыли от тины, водорослей, почистили острые зубки — некоторые о таком только и мечтают. А этот, вместо благодарности, противится, лишь сильнее гневя принца и сподвигая обойтись излишне жестоко, чтобы преподать урок. В конце концов, русал был выловлен в море у Калимдора, а значит, является его поданным. Уильям тяжко вздохнул. — Что там от меня нужно? — Уильям обратился к Эйну, но ответа не дождался. Выдернул тоненькую светлую прядь и, скорчив болезненную гримасу, отдал волосы советнику. — А теперь покажи, как ты будешь его кормить моей волосней, если он рыбу-то жрать не стал. — Мой принц, не подержите цепь? — Эйн выглядел выбившимся из сил. Собирал последние, чтобы исполнить королевскую волю. — Да с удовольствием, — пробурчал Уильям. Он взял цепь в руки. Эйн пригнулся, прицениваясь, как бы запихать в русала пару волос, но Уильям не сдержал себя и потянул ее слишком сильно. Мокрое бледное тело скользнуло по полу прямо под ноги принца. Русал сжался еще сильнее и, кажется, беззвучно заплакал — слишком уж сильно содрогнулись плечи. — Мой принц… — процедил, сдерживаясь, Эйн, ступая вслед. — Я помогу, — Уильям положил сапог на спину твари и прижал ее к полу. Эйн со вздохом присел на корточки. Раскрыл русалу рот, сильно надавив на щеки, будто тот был маленьким котенком. Тварь стискивала зубы и рычала. Горячие слезы градом потекли по пальцам Эйна. Наконец русал сдался, и Эйн смог заставить его сжевать один-единственный светлый волос. Русал попытался выплюнуть его, но советник грубо накрыл бледное личико ладонью. Длинный зеленый хвост бил по воде и извивался, окатывая холодными брызгами все вокруг. Когтистые пальцы сомкнулись на предплечье Эйна, однако не сделали больно — у твари совсем не осталось сил. — Жабры тебе порву, если не проглотишь, — прошипел Эйн, не сдержавшись. Русал сразу успокоился: понял. — Но-но, это мое, — Уильям снова потянул цепь на себя. — Простите, ваше Высочество. Они наблюдали, как русал забился в агонии. Он пытался сорвать ошейник, изгибался и нечленораздельно орал. Его голос отдавал в ушах неприятной вибрацией, но вместе с тем, даже такой надрывный, зачаровывал. Уильям облокотился на полусогнутую на спине русала ногу, заставляя того страдать сильнее. Эйн встал поодаль. Потирал уставшие глаза и сожалел. В книгах описывалось, как страшно страдают столь красивые существа, если изменить их природу. В книгах описывалось, как они ломаются изнутри. В книгах описывалось, как они умирают от тоски. Он отвел взгляд. А Уильям неотрывно смотрел. Русал завопил так сильно, что, кажется, стены купальни затряслись, разнося эхо по всему дворцу. Рыбья чешуя медленно линяла, растворяясь в воздухе блестящей пылью и оголяя плоть, делящуюся надвое и обрастающую кожей. Жабры заросли, сначала явив уродливые шрамы, и лишь потом — человеческие красивые уши. Зеленоватая кожа сделалась мертвенно-бледной и порозовела лишь к концу обращения. Вопли стихли, обратившись отчаянными всхлипами. Русал судорожно ощупывал себя. Распахнутые от ужаса глаза вглядывались в человеческие руки. Он открыл рот и провел языком по ровным, но тупым зубам. А после косого взгляда на собственные ноги на миг замер, словно не веря в происходящее. Ощупал бедра, голени, пах. Из последних сил вырвался из-под ноги Уильяма к водной глади и принялся разглядывать отражение. Русал все еще был сказочно прекрасен. Длинные ноги, те же широкие плечи, поджарый торс и упругая, будто высеченная из мрамора, белая задница. Черты лица сохраняли безупречную гармонию: изящный, идеально очерченный нос, тонкие бледные губы и точеные острые скулы. А глаза… Теперь человеческие, но все с тем же теплым ореховым оттенком. Зрачки больше не сужались до тонких линий — в их глубине мерцали эмоции, раньше им неведомые. — Красивый, — прицокнул Уильям, оборачиваясь на Эйна. — А ты как считаешь? — Согласен, — Эйн сделал пару шагов и встал между принцем и русалом. — Ваше Величество, я вам еще нужен? Он теперь безобиден. — Нет, ступай отдыхать. Хорошая работа. — Мой принц… — Эйн помедлил, все еще стоя на месте. — Не будьте уж слишком жестоки, молю вас. — Ладно тебе, — Уильям отмахнулся, и цепь в его руках противно звякнула. — Иди уже и скажи, чтоб рыбу пока не несли. Мне кажется, он сырую теперь не переварит. — Имейте ввиду, что русалы не умеют врать. Эйн поклонился и вышел. Уильям навис над русалом. Тот в ужасе смотрел в свое отражение, искаженное рябью от падающих слез. Он содрогнулся, когда увидел над собой чужой силуэт. — Ну что, доскалился? — издевательски протянул Уильям. — Не бойся, это не навсегда. Русал медленно повернул на него голову и открыл рот. Во взгляде — горе, перемешанное с ненавистью. Перед принцем сидело непокорное животное, что стало лишь оболочкой человека, но не им самим. Русал беззвучно шевелил губами, потом стал хрипеть. Он схватился за горло и задрожал сильнее, хотя, казалось, куда еще. Хрип и сиплые вздохи несколько минут вытачивали его новый голос. Низкий, бархатный. Уильям прикидывал, каким он будет, когда русал начнет стонать. — Ублюдок… — почти по слогам, через силу, прошипел русал. Уильям изумленно вскинул брови вверх: он не ожидал, что первое слово его игрушки будет таким. — Повтори, — мрачно ответил принц. — Ублюдок! — сильнее заорал русал, кидаясь на него. Уильям занес руку вверх, натягивая ошейник, а вместе с ним и цепь. Русал просунул пальцы через железное кольцо — кажется, боль от зачарованного металла при резких движениях стала сильнее. Она стала чуть ли не прожигать его — на бледной коже уже виднелся красный след. — Будешь относиться ко мне с благодарностью — не будешь страдать, — Уильям оскалился. — Благодарностью?.. — тяжело дыша сказал русал, будто пробовал слово на вкус. Оно показалось ему мерзким. — Мне… Больно. Страшно. Я злюсь. — Привыкнешь, — Уильям пожал плечами. — Ненавижу. — Еще раз услышу — высеку. Вставай. Уильям поднялся на ноги и потянул цепь за собой. Русал сидел на месте, все еще обращенный к отражению своего нового облика. Когда ошейник снова прижег кожу, он зашипел и обернулся. Попытался встать, но едва ли это получилось — он подскользнулся и упал на колени, больно ими ударившись. Казалось, тварь была готова разорвать в клочья собственные ступни, вот только вместо острых когтей теперь росли аккуратные ногти. — Тогда ползи, — хмыкнул Уильям и обернул цепь вокруг своей руки, не оставив пленному другого выбора. — Как тебя зовут? Русал рухнул навзничь подле его ног. Уильям, сидя на каменной скамье, протянул руку и провернул тварь на спину. Тварь хныкала так, что у Уильяма сносило крышу. Тварь была такой податливой, что Уильям кожей чувствовал, как бурлит в венах собственная кровь. Тварь была такой красивой, что Уильяма не хватит надолго. — Джонатан, — бархатный голос разорвал тишину. — Джонатан, значит? Джон… Будешь Джон. — Из твоих уст это звучит противно. — Джон, а чего ты хотел? Не излови мы тебя, то ты бы запел песенку и утащил полкоманды на дно. — Я не был голоден. Я хотел сказать, что впереди скалы. Уильям рассмеялся, но как-то невесело, неискренне. Внутри что-то почти оборвалось, однако чувство собственного превосходства быстро собрало все воедино. Вновь. Джонатан — лишь его игрушка, дарованная богами. Тварь просто солгала, чтобы выглядеть жалостливее. Чтобы заслужить косточку за одни лишь красивые глаза. Русалы не умеют врать. Резало сознание. Резало сердце. Ну и черт с ним, с этим Джонатаном — нечего было вообще появляться на том камне. И без помощи животного знали, что дороги нет. — Лжешь, — с усмешкой прошептал Уильям. — Я не умею. — Если я сказал, что ты лжешь, значит, ты лжешь. — Ты все отвратительнее. — Слушай, если ты не умеешь лгать, то лучше закрой пасть. Когда ты молчишь, то очень даже ничего. Для твари. — Я не тварь. Уильям вытащил кнут. Слишком резко. Джон не успел увернуться от первого удара, пришедшегося на ребра. Не очень сильного, но достаточного, чтобы оставить краснеющую полосу. Уильям осекся: не хотел так быстро портить красивую бледную кожу. Но Джон напросился сам — глупый русал еще не понял, что от учтивости и покорности зависит его дальнейшая судьба. Он содрогался, корчился, прикладывал к ране дрожащую руку. Снова едва не плакал, а выбившиеся из косы волосы безобразно рассыпались по мокрому полу. — Да хватит, — цыкнул на него принц. — Людей на площадях высекают тяжелой рукой, и выдерживают они по двадцать ударов. А ты от одного поглаживания разнылся. — Мне страшно. Уильям тяжело вздохнул, вертя кнут в руке. Его кончик спускался к твари, падая извивающейся змеей на торс. Легкий смешок слетел с губ — и кнут скользнул ниже, слегка щекоча промежность, поддевая головку и легко касаясь яиц. Джон тут же перевел туда кроткий взгляд, полный непонимания, и попытался прикрыться ладонью. — Чувствительно? У меня тоже такой есть. — Что это? — Член, — Уильям тепло улыбнулся и расстегнул штаны одной рукой. На другую по-прежнему была намотана цепь, и он потянул ее на себя, заставляя Джона поднять голову и уткнуться лицом в оголенный пах. Тварь стиснула зубы и попыталась отвернуться — русал начал кое-что понимать в человеческих телах и унижении. Сильная рукой Уильям развернул его обратно. Губы Джонатана коснулись выступившей наружу капли смазки. — Отсосешь — хорошо поешь сегодня. Джон оскалился и поднял руки, чтобы помочь себе приспустить штаны принца ниже. Большие пальцы скользнули по бедрам, яйцам, подрагивающему от вожделения стволу. С губ принца сорвался сдержанный стон, разносясь по купальне тихим эхом. Он запрокинул голову наверх и закатил глаза, поглаживая тварь по рыжей макушке. Джон открыл рот и слегка высунул язык. Аккуратно лизнул уздечку. В твари было прекрасно все: тело, голос, сломленная одним ударом кнута воля. Волна удовольствия отдалась дрожью в теле. Цепь скользнула по руке, звонко рухнув на плитку возле русала. Вслед — еще одним стон, уже более громкий. Джон обхватил головку губами и взял глубже. Глубже. Русал почти полностью вытащил член изо рта, играя языком с его кончиком. Пальцами впился бедра и слегка сжал их. Полный боли вопль разнесся по купальне. Уильям опустил голову вниз: Джон сочился ненавистью. Зубами прикусывал головку едва не до крови и опять скалился, а пальцами впивался в кожу так, словно хотел вырвать из бедер куски мяса. — Ублюдок! — Уильям резко натянул его волосы на кулак и со всей силы врезал по красивому личику. Джон вскрикнул и попытался отвести голову, но получил еще один удар — на этот раз коленом. Тварь точно поняла что-то в человеческом теле, раз решила защититься, выставив перед собой предплечья, но и это не помогло. Рыжая копна была натянута до боли в макушке, рассеченную губу саднило, а кнут, сплетаясь на локтях, рассек кожу за три остервенелых удара. Боль принца в паху ушла на второй план, вновь уступив место возбуждению, когда Джонатан закричал. Он любовался. — Тварь-тварью, — Уильям нагнулся к нему и посмотрел в зеленые радужки глаз, обрамленные покрасневшими сосудами. Джон издал невнятный хрип и хищно улыбнулся. Кровь с припухшей губы тонкой струйкой стекала по подбородку, и, в приступе отвращения, перемешанного с диким желанием, Уильям слизнул ее. Попробовал на вкус дикое свободолюбие и не сдержался, проведя языком по скривленным губам. Он поцеловал Джона: грубо, прикусывая израненную плоть еще сильнее, заставляя того сдавленно взвыть и ответить. Всего пара мгновений, и поцелуй был разорван, а лицо Джона вновь оказалось у члена. Уильям не отрывал взгляда, когда рывком заставил Джона заглотить плоть до основания. Тот пытался упираться, и кровь с истерзанных рук глухо падала на пол, размываясь с прозрачной водой. Тварь судорожно дышала через нос, давилась, сдерживала подступившие слезы, но делала свое дело. Член упирался в мягкие стенки горла, чувствуя каждое беспокойное движение языка. Уильям не знал ничего слаще, чем унижать неравного себе. Джон поперхнулся и посмотрел наверх с новой эмоцией: с мольбой. Уильям хватки не ослабил, но сбавил темп, делая одолжение. Как только дыхание твари чуть успокоилось, он принудил Джона с новой силой. Стонал, не сдерживая себя. Лицезрел подчинение самого прекрасного из существ без тени стыда. Вырвался последний сиплый вздох. Брови сжались к переносице, губы дрогнули от удовольствия. — Глотай, русалочка, — едва выговорил он, вытаскивая обмякающий член изо рта Джона. Тот высунул язык, показывая сперму. Сплюнул ту на пол, смотря прямо на Уильяма. Шлепок звонкой пощечины разнесся по комнате. — На сегодня все.