Молли, ой ли?

Я смотрю в зеркало, и мне сорок. А еще мне плохеет, и я едва не сваливаю все начатые и пооткрытые шампуни, банки, склянки и мази с полок, когда отшатываюсь от чужого отражения. Чужое, не моё. Мне не сорок лет, и во мне на сорок килограмм меньше. Не то, чтобы это было так важно сейчас, как я выгляжу; важно, что выгляжу не я. Тело не моё, тяжелое, сердце тоже стучит тяжело, бух, бух. Почти как мой топот до здешней ванной, по узким, расшатанным лесенкам какого-то многоэтажного сарая. Бух, бух. Потные ноги скользят в разношенных домашних тапочках, в которые я поспешно встала, когда очнулась на дряхленьком диване в чьей-то гостиной. Чья-то гостиная, чей-то дом, чьи-то мясистые руки и старое платье... А потом, как будто всего этого богатства было недостаточно, еще и чьё-то лицо. Пол, а вместе с ним и вся ванная ходит ходуном. Дверь трясётся, и я инстинктивно хватаюсь за ручку, не давая открыть. Значит, тряслось и стучало не в моей голове. — Мама, ты в порядке? Открой! Что случилось, мам? Какая. Какая еще, к черту, мама. Так вот, значит, что врачи имели в виду под побочными эффектами анестезии. Увижу сильные галлюцинации, возможно, с эмоциональной окраской. Почему бы этой окраске не быть сосущей, бездонной чернотой самого страшного ночного кошмара. С тем я и проваливаюсь в эту же черноту. * Надо мной чьи-то лица. Волна облегчения, которая уже успела меня затопить, стекает с сердца каплей пота по виску. На лицах нет масок, нет халатов и формы, это не врачи. Это дети. Их много, от них жарко, и душно, и я лежу на том же продавленном диванчике. Стоит такой гомон, за который мигом бы выдворили из реанимации. Гомон в мою сторону. — Мам, ты проснулась? — я отказываюсь воспринимать это в свой адрес. Вслух я этого не говорю. Сухие губы не слушаются. Я только перевожу взгляд. — Ты в порядке? — мне от порядка дальше некуда. — Болит что-то? — спина болит, но не так, как должна, так что на это я тоже молчу. — Пить хочешь? На это мои радиопомехи в голове затихают, прикручивают звук во что-то фоновое. Прислушиваюсь к духоте, тошноте, сухости во рту. Хочу я пить или не хочу? Видимо, мальчик, в сторону которого я задумчиво моргаю, понимает это согласием, и его конопушчатое лицо исчезает из поля зрения. Признак такой себе. Тут все конопушчатые, в глазах рябит. Смотрю на свои руки, сложенные на животе, и там на коже нахожу привычные рыжие пятнышки. Как всегда. Мои предплечья, локти и даже ладони тоже все в конопушках. Мои там, в реальности, где вместе с ними и тело — моё, и стакан воды этому телу принести некому, и меня это полностью устраивает. Но холодный ребристый стакан я принимаю, и кто-то тотчас мягко толкает меня под плечи, чтобы села, хотя честно? Я бы не прочь подавиться. Удавиться, закрыть глаза и не открыть их там, где не надо. Здесь. А открыть — на больничной койке, одной, с болью в спине там, где полагается, и всеми последствиями. — Мам, это было так стра-ашно, — хнычут у меня прямо над ухом, и я от неожиданности впрямь чуть не поперхнулась, — ты так побежала, а потом там все начало падать и ты дверь не открывала, и Перси сказал... — Джинни, не надо, — торопится перебить ее мальчик, что принес мне попить, — всё нормально уже. Правда, мам? Пестрое семейство немедленно уставилось на меня, но мне их порадовать нечем. Я совино моргаю на мальчика. Слова и мысли в голове не регистрируются. От моего молчания он теряет свою решительность на глазах, и даже белеет лицом чуть-чуть. Какие еще Перси. Какие— — Я напишу отцу. А вы посидите тут, Джордж, Фред. Рон, сходите с ней, — кивок в сторону... Джинни... — умойтесь. Давайте, не надо всем тут, мама устала. Опять поднялся гвалт, а почему я, а что ты, а может, лучше камином сразу. Командир и распорядитель Перси страшно округляет глаза, бросает на меня красноречивые взгляды, но он сам испуганный, взъерошенный рыжий воробей, такой же, как все они — ну птичье гнездо, друг с другом наперебой-наперепев. Ему их не успокоить, а у меня от их клекота начинает голова болеть. От их клекота, и от их перечня. Спасибо Перси. Да и сам он— Набравшие звук помехи вновь прерываются. Там было сейчас про отца что-то. — Не пиши ничего, — я вцепилась мальчику в запястье, только он привстал с моего дивана и онемевших ног, — я только устала. Съела не то что-то... Не отвлекай отца, просто оставьте меня в покое. Из моего рта звучит чужой голос, и от этой чуждости меня снова тошнит. Как и от необходимости говорить. Но надо: ночнокошмарность — вещь относительная, и моей жизни еще есть, куда расти. Или падать, в пятки, к сердцу за компанию. Отцы, братья, сватья, новые лица — то самое "куда". Мне зеркала хватило. — Мы все ели на обед одно, — Перси сомневается, но руку из моей крепкой хватки не рвет. Слишком крепкой, я что-то вцепилась в него от страха, с которого и говорить вообще начала. А ребенок и не пикнет. Незаметно ослабляю хватку и трясу его руку легко, будто бы успокоить, хотя у самой до сих пор кровь кипит и мысли на три шага впереди мозга. Это тело отвратительно справляется с паническими атаками. — Ну мало ли что. Все микстуры дома есть, сейчас приму, не волнуйся... Перси. Давайте, ребятки. Я взрослая женщина уже, справлюсь как-нибудь. Чуть не хихикаю посреди фразы. Да уж. Взрослая. Старше так на четверть века, взрослая. Дом, орава отпрысков, отец этих отпрысков — значит, муж... И жизнь из детской книжки. Из которой я уже выросла. И в которую, видно, выросла тоже. С абортной кушетки — и прямиком в многодетную мать Молли Уизли.