Молли, ой ли?

Мои надежды задремать на том же диванчике, на котором заснула Молли, и предоставить ей честь самой на нем проснуться, через полчаса так и остаются надеждами. Мучительно долгие полчаса. Я ворочаюсь на нём так и эдак, но сон не идёт. Гостиная залита солнцем, в лучах кружатся пылинки. Ловлю себя на том, что открыла глаза, и опять накрепко зажмуриваюсь. Сверху раздается стук, чей-то сдавленный крик, "Накрой котел, накрой!", возня. Вот же... Не успела их, якобы, мать в себя прийти, а близнецы уже схватились за свои вредности. Вредилки. Как их там. Пользуются тем, что я не в силах доползти до их комнаты оттаскать их за уши. Если бы я и могла, не стала — не мои дети, не мне и воспитывать. Только бы они не разнесли дом в щепки, пока тут я. Умереть я хочу и планирую, хоть бы для проверки, сон это или нет. Но не взорваться, спасибо большое. Без понятия, как с таким выводком родители засыпали хотя бы ночью. Близнецы что-то там шебуршат, Перси громко сопит сзади, очень хочет на них наехать, я прямо слышу. Но рта не открывает, чтобы меня не будить. Иначе наверняка заорал бы прямо отсюда, Уизли точно из тех, что перекрикиваются через весь дом. И посылают громовещатели детям в школу, аккурат к завтраку. Подогреть аппетит стыдливым румянцем за семейство. Личное пространство? Не слышали. Кстати, о пространстве. Перси убраться из гостиной напрочь отказался. Спасибо и на том, что не нависает больше тревожной тенью. Пообещал "Я тихо" и умотал, только его и видели; я только вздохну спокойно, а он уже обратно, книжки и тетради его чуть ли не перевешивают. Аргумент поспать и вернуться в своё тело вот перевешивает, так что я не спорю, только со вздохом отворачиваюсь от него к спинке дивана. Чтобы так и промаяться уже с час под вой чердачного упыря, грохот котлов и коробок, чужой сумрачный взгляд под лопатки и частый стук сердца в тяжелой груди. Каждое движение в этом теле — как будто у меня свинцом налились и руки, и ноги, и всё, что между. Хотя это с непривычки, но и привыкать-то я не собираюсь, а пока... тяжко. Тяжко слушать свою тахикардию, и дышать тоже. Но каждый раз, когда думаю про неизбежное возвращение Артура Уизли с работы, само так получается. А не думать не могу. У лица в зеркале нет монополии на мой ужас — страсти, которые я кручу в голове, переживания и плохие предчувствия меня вдавливают прямо в этот диванчик. Тяжко. Допустим... Допустим, я не проснусь. До сих пор ведь этого не произошло. И не умру. Во всяком случае, пока. Пока он не вернётся. А там — муж ведь должен быть внимательнее детей. В два счета раскусит, в два взмаха палочкой, и вот меня уже в цепи пеленают в Азкабан, в бинты Мунго. Значит, до этого мне нужно успеть... А если не сработает? Как бы я ни взялась убиваться, все равно есть риск не убиться до конца, а боль я... Нет, просто нет. В окно не могу, и в петлю тоже не полезу. По мне что-то лезет. Крыса. Жирная, плешивая крыса с тонким, бледно-розовым, лысым хвостом. Пока я визжу и пинаюсь, хорошенько так шмякнув её о пол, перед глазами встает воспоминание щербатого, обрыдлого лица Питера Петтигрю из фильма. Завизжала бы сильнее, но куда уж. Еще в тумане, перевожу взгляд на Перси. Он смотрит в ответ, а губы трясутся. Не понимает. Надолго я в потемках его не оставляю: — Убери свою крысу от меня. — смаслить бы это всё "Перси" или "сынком", Молли так не разговаривает, как я. Но нас с этим сынком разделяет несколько лет, а не десятков лет. Это всё какая-то дикость. — Она не моя, она Ронова... — невпопад отвечает мальчик, но крысюка с пола всё-таки подбирает. Подозрительные взгляды обоих снова утяжеляют воздух в лёгких, только я отдышалась от крика. Тяжко. Письмо, Артур Уизли, взмах палочкой, Мунго... — И кто из вас двоих ее приучил по людям ползать? Просыпаюсь, а тут... Я и придавить могла, — ворчание звучит так похоже на мать-наседку средних лет, что я растерянно моргаю. А Перси, похоже, удалось убедить; во всяком случае, глаза прояснились. И потупились. — Прости, мам. Но, но это всё Рон. Я ему говорил Коросту далеко не отпускать. Вообще-то, я не о том спросила. Если крысюк, как так и надо, спокойно ползал по мне, что, на минуточку, буэх— По детям, значит, Питер Петтигрю лазает только так. И тут вообще не про то, родные они мне или я их впервые вижу. На хвост Коросты я смотрю долго — но Перси привычно завернул кулак с крысой у груди, и в итоге я иду против привычки и откладываю на завтра то, что могла бы сделать сегодня. Крыса остается у мальчика, а деревянные дощатые полы остаются чистыми. В этот раз. — Ладно, отнеси крысу к Рону... Обратно можешь не возвращаться, — как бы между делом. Вдруг прокатит. Перси обиженно хмурится. — Я вернусь. Не прокатило. В кого ж этот парень такой надоеда? Кровь Молли взыграла? Или там пятьдесят на пятьдесят — Билл, Чарли и близнецы в отца удались, себе на уме, а от Перси, Рона и Джинни дай бог отделаться, так, что ли? Кстати, о Джинни. Какой у них год вообще? Если она поступает на второй курс, а в семейной хронике уже есть прецендент одержимости, то меня запишут в Волдеморты на раз-два. У них же он тут в каждой бочке затычка. Ищу глазами календарик, но солнце уже начинает садиться. Окна гостиной выходят на восток, но она в распашонку совмещена с кухней, и оттуда на ковёр, диван, дощатые полы тянутся узкие полосы света. Я могу различить темные контуры рамок: стены, наверное, ломятся от детских и семейных фото. Полумрак оставляет меня гадать, двигаются ли люди там, когда на них не смотрят. Тот самый парадокс падающего в безлюдном лесу дерева. Я вышла в кухню, все же мысль про движения и взгляды с портретов заставила меня чувствовать себя неуютно в собственной коже. Слабый запах горелой кожи, нет, мяса этому тоже поспособствовал. Из духовки вьется дымок и мешается с пылинками в солнечном свете. А, ну конечно. Всеми позабытое... чем бы оно изначально ни было, грустно углилось в противне. Я быстро прикрываю дверцу духовки и нащупываю выключатель у этой развалины. Это не плита, это доисторический памятник. Молли же готовит на девять ртов, ну, без старших детей на семь— откуда, и главное, зачем они откопали это старье? Ах. Ну да. Девяностые. Я не только оказалась в многодетной деревенской семье, как будто этого мало. Сама деревня-то еще средневековая... А с холодильником у них что? Конечно, нет холодильника. Много хочешь. Чисто любопытства ради шарю по шкафчикам, грузно устроившись на корточках. Некоторые из них холоднее других. На вид этой прохлады никак не достаточно, чтобы выжили хотя бы овощи. Чары, наверное, хранят все эти банки-бутылки в полной безопасности, но я все равно молочку не рискну отсюда брать пока. Да я вообще не рискнула бы ничего, у меня от одной мысли о еде желчь к горлу подходит. Поспешно закрыла шкафчики тоже, с глаз долой, из сердца вон, но за спиной уже раздался голос. — Ой, мам, ты чего встала, — как будто после массажа Питером Петтигрю я могла бы обратно прилечь, — ты в порядке? Ты готовишь ужин? Тебе помочь? Как запел... Тон Перси, а это был он, кто же еще, потерял большую часть своего подросткового нервного надлома. То ли его близнецы наверху усмирили, то ли что, но сейчас он уже скрывал не волнение за меня, а радость и довольство. Спасибо, хоть помочь предложил. Судя по покинутому в духовке мясу, это у них тут нечастое явление. Надо бы поощрить как, а лучше и скинуть всё на него. Последнее, чем я буду заниматься сейчас, так соображать ужин для... всех этих. * ... Я соображаю ужин для всех этих. Перси следит за рисом. В его понимании следить — значит не отводить взгляд и даже моргать, дважды подумав, и я сочувствую рису. Была на его месте полчаса назад. Полчаса назад я бы рассмеялась в лицо первому, кто предложит мне готовить. Подойду к плите, только чтобы уложиться головой на конфорку. Но стоило только часовой стрелке Артура Уизли на семейных часах угрожающе дрогнуть с ее привычного "На работе" — Перси встал за рис, а я снова опустилась на корточки перед шкафами. Эти колени убивают меня. Но если я пока не убиваю меня, если руки не дотягиваются — значит, эти самые руки надо чем-то занять, а то я от тревоги снова отключусь. Ну и выглядеть слишком занятой для разговоров, когда Артур вернется, будет удобно. Вообще-то, это первая и главная причина моей кухонной суеты. Глаза вниз, рот в нитку, нож в руке, самая выгодная линия поведения, которая не включает в себя истерику или полную беззащитность– и всё это под железным алиби. Даже если этим алиби придется быть чертовой готовке. В шкафчиках откопала ломоть говядины, патоку, масла и сахар, какао в сторонку на когда-нибудь, вустерский соус. Ну или оно выглядит, как вустерский соус, пахнет чем-то уксусным. На бутылке ни имени, ни ярлычка. Все банки вразнобой: что-то больше, что-то меньше, высокое, стеклянное, круглое, из глины... Я заняла этим всем богатством свободное место у плиты и короновала миской, в которой сейчас мешаю приправы. Перси отвлекся от своего почетного караула, когда я залила вустерский соус в патоку с сахаром, чтобы одним косым взглядом усомниться в материном рассудке. Молли Уизли ни на кого не кричит пару часов, а её уже никто в доме не боится. Ну или боится неправильно. Не избеганием и тишиной, а взглядами украдкой и заковырными вопросами. — Мам, ты сегодня сама не своя. На кухню меня пустила. Всё в порядке? — Ты это уже три раза спросил за сегодня, — подмечаю, потому что мне стало чуть спокойнее разговаривать с ним, персонажем из детской книжки, но я бы всё-таки препочла не. — И ты ни разу не ответила. Умник. Что я отвечу тебе? Я не знаю, в порядке ли твоя мама. Она в моём теле сейчас? Ищет путь обратно? Или она туда сбежала? Или она мертва? Я запоздало хмыкаю на "сама не своя", потому что не зря ты в этой семье самый умный, Перси, а еще потому, что от мыслей о мертвой Молли — что тогда со мной?.. — меня саму пробирает могильный холод, прямо в душном парном облаке от плиты. Аж передергивает. Сую нос в Персину кастрюлю поверх его плеча, и жар от кипящей воды чуть помогает, отвлекает, греет. Рис готов. А я готова дальше игнорировать вопросы, включая свои же. — Слей воду в банку и забрось рис к мясу, — выходит сухо, но привычно, как всегда на рабо- на кух- Как всегда, в общем. Для меня, не для Перси. У того губы опять дрожат, и руки. Макаронины просто, честное слово. Но с чугунной кастрюлей справляется. – Почему ты... Ты обычно просто колдуешь. Я неопределенно мычу, пока мелко рублю морковку. — Всё само режется и сливается. А ты... Я не знаю. Подпеваешь Селестине Уорлок? — И это, по-твоему, всё, что я делаю? — опасный вопрос, если это и правда всё, что Молли Уизли делает на кухне, но как тут стрелки не перевести. Мальчик и сам звучал неуверенно. Он что-то заблеял в ответ, неловкие руки в воздухе. Ну да, прозвучало, как подначка к скандалу, а с Молли это не шутки. Мне бы и правда сейчас изобразить материнскую обиду и прогнать его, теперь насовсем, но... Эти руки-макаронины. Тощий, встопорщенный, встрёпанный, он– ребёнок, нет, подросток, и это хуже. Потому что не я его мать, не мне — и уже не его — воспитывать. Потому что я лет где-то на пять его старше. Потому что мы, настоящая я и Перси, совсем не похожи, но не так уж и отличаемся. По глазам видно, ему холодно от чужого взгляда маминых глаз. В тёплой, душной Норе он не привык мёрзнуть. Я привыкла, и сейчас я даже вроде как по другую сторону, но от этого не легче: Молли Уизли у– ушла, она ушла куда-то, здесь оставила пустое место, и тут так могильно холодно. Я скидываю овощи с доски и откладываю нож. Размыкаю губы, которые успела сжать в нитку. Прямо встречаю чужой взгляд. — Я не знаю, что тебе сказать, Перси. — первые правдивые слова от меня за вечер. До сегодня мне давно не приходилось врать. Подтирать кому-то сопли не приходилось еще давнее. — ...Хочешь какао? Взрослый, который должен здесь быть, ушёл. А те, кто остался после, не так уж и отличаются. Что-то на периферии зрения отличается. В чужом окне, окне сарая Артура Уизли, горит свет.