сказки из прошлого и будущего

***

– ты море хотел когда-нибудь повидать?       Хан лениво приоткрывает правый глаз; левый, впрочем, так и погребён в тепле испещрённой веснушками кожи. из-за этого парнишка чем-то напоминает хитро прищурившегося пирата с измалёванных детскими карикатурами стен Скорлупы. – я его итак видел… пару раз. вживую. огромное оно, и кто только там под толщей воды не водится… – скажешь тоже! – насмешливо хмыкает Ноткин, уткнувшись подбородком в тщательно прилизанные прядки на макушке. – не выдумывал бы лишнего. ты когда маленький был совсем, и мы здесь все вместе жили – рассказывал, что старший Каин капитаном корабля был, и корабль этот возил всем волшебные товары. невидимую одежду и костяные флейты, околдовывающие людей и Бог весть знает что ещё.       недовольная возня в области груди подсказывает, что негласному хозяину Многогранника не по душе недоверие. он ненадолго отрывает от нагретого места лицо – лишь ради того, чтобы грозно зыркнуть на собеседника. виден даже краешек зардевшейся от стыда щеки. – говорил. и что? всем вам нравилось. слушали меня как завороженные! – он вновь опускает голову на грудь рыжего мальчишки, задумчиво проводя по ней указательным пальцем. – да и сейчас слушают. все, но не ты. – не я, – с охотой в голосе соглашается Атаман, – мне ваши псячьи сказки чужды. у нас всё просто: с тем, кто был верен годами, мы союз образовываем. делимся с ними своей душой, а они с нами – своей.       замолчав, он тянется ладонью к Каспару; исчирканные царапинами пальцы размашисто ложатся на тёмную шевелюру и как следует её ерошат. Хану хочется возмутиться, фыркнуть и приказать главе Двоедушников немедленно прекратить это безобразие – но шевелиться и лишать себя покоя было, мягко говоря, лень. оттого бурчит только сквозь стиснутые губы: – гордость, значит, смирил, ко мне домой явился, а теперь порицаешь наш уклад?       ответом ему служит довольный кошачий оскал, блеснувший белизной в полутьме. ох и забавляет Атамана порой эта наивная мораль! язвить сейчас, конечно, уже не к месту. разве что потом – совсем чуточку.       лампочки, коими освещается их сооружённое из одеял и коробок жилище, сонно мигают раз, затем другой. шуршит под ногами пухлый клетчатый плед, освобождая место для выпростанных наружу ног. – вот вырастем – уедем глядеть на мир вместе. я, ты… Капеллу, может, позовём, – Хан вздыхает, слегка скривившись, – и слово-то какое… «вырастем». меня им всю жизнь пугали. настолько запугали, что теперь я об этом думаю реже, чем хотелось бы. взрослые, говорят, за возможность жить, как им захочется, платят горькой разменной монетой: невозможностью верить в чудеса. – им они и не нужны, – кивает Ноткин, – в их мире развлечения свои. за власть кусочничать, к примеру…       что уж тут сказать – откровенность старшего Псиглавца он ценит. даже больше, чем думает. редко когда Хан делится своим беспокойством хоть с кем-нибудь. вместе с тем парень понимает – тот от его слов совершенно далёк. в противовес мирской жестокости, он вырос на байках Каиных о плавучих островах, живых домах, феях и королях. сам же Атаман привык к другому, к вещам по-отчаянному приземлённым, но где-то в глубине души всё ещё хотел послушать истории о несуществующем. по крайней мере те, которые рассказывал сам Каспар, добрую часть, кажется, позаимствовав из дедушкиной библиотеки. рассказчик из него был хороший: Ноткин всё ещё помнит, как толпы детей сбивались на одном из пролётов Многогранника вокруг их ещё совсем молодого предводителя и слушали, слушали… часами слушали, плотно закусив свои крохотные, выпачканные в сладкой от ягод жиже пальцы. и откуда только доставали тогда такое лакомство, неужто всё поезд, который нынче не ходит больше?..       времена эти давно позади. город теперь не лучшие времена переживает. Ноткин с этим мириться готов, а вот Хану всё ещё кажется, что Башня способна уберечь и его, и Псиглавцев от кошмаров, принесённых на земли поколением более старшим, вместо железа созданным из прогнившего насквозь дерева. разбивать эту иллюзию глава Двоедушников не готов, точно не готов, пока рядом с ним лежит в обнимку тот, кого и другом-то не назовёшь.       так, врагом на полставки.       бывшим.       за бумажными ставнями завывает ночной ветер. кто знает, может завтра песчанка доберётся и до форта чудес, разобьёт хлипкие деревянные опоры и сметёт с ног всех притаившихся здесь наверху; однако не Ноткину об этом волноваться. его зараза точно не тронет – он в этом уверен.       что-то всё равно покоя не даёт. посреди рёбер затерялась эта пульсирующая болью точка – ноет и ноет о своём, не подступиться. ночь эта будет короткой, и уже завтра Атамана потеряют все, кому не лень, но до сего момента у него есть неплохая возможность погреть собственные кости в [ чужой ] постели. чужая та только условно: тот, кто в ней лежит, его. не собственный, разумеется, но какой-то частицею – душой или сердцем – уж точно теперь ему принадлежит.       в темноте проступают знакомые спокойные черты лица: высокий лоб, едва заметно вздымающиеся плечи. спит, кажется, и глубоко: но снятся вещи не самые хорошие. ещё бы, нести на плечах бесконечное бремя, выдуманное твоими собственными родителями – это вам не в игры играть. – посмотрим ещё море твоё, Каспар, – сонно бормочет Атаман, заключая обнажённую смуглую спину в кольцо объятий. – переживи завтрашний день только.

***

Mushroomer — Air Castle