Я не могу

      Нэнси больно. На ее лице горечь, слёзы и истерика.       А ещё кровь. Новые раны и порезы оставят шрамы, избавиться от которых точно не получится.       Шрамы останутся не только на лице.       Нэнси валится с ног, кричит, прижимая руку к правому боку. Она старается не смотреть на место, куда укусил демодог, стискивает зубы и дрожит, всё больше обмазывая колени липкой изнаночной грязью. Нэнси не хватает воздуха.       Вдох-выдох, вдох-выдох. Она уже успела пожалеть, что ослушалась Хоппера.       Нэнси растерзали в мясо. Нога сломана, через всю переносицу на лице зияет разрез от лапы мерзкой твари, живот разодран до нельзя. Огромные потоки крови, которые не получится остановить. Перед глазами всё меркнет и кружится, Нэнси заставляет себя попытаться собраться.       Потому что смерть чувствуется не так. Не здесь. Не сейчас. Нэнси знает наверняка.       От боли раскалывается череп, малейшее движение вызывает дичайшую колкую судорогу, а от полученной травмы не удастся излечится, застряв в гниющем затхлом измерении. Но Нэнси будет жить. Она уверяется в этом полностью, когда рация начинает шуметь. Всего на долю секунды — этого вполне достаточно.       Позади себя Нэнси слышит выстрел.       Робин.       Нэнси помнит, что она была здесь. Обозвала план Нэнс всеми самыми грязными ругательствами, нацепила две майки с длинным рукавом и собрала волосы в растрёпанный хвост, однако спустилась вместе с ней.       Почему же сейчас такое ощущение, что это было так давно?       Однако Робин там. И Робин стреляет. Нэнси надеется, что она делает всё также хорошо, как и на тренировках.       Почему же сейчас такое ощущение, что Робин появилась из неоткуда?       Это становится неважно, когда мысли начинают спутываться, а сознание затуманиваться. Нэнси хочет, умоляет себя затрясти головой — она не может падать в обморок, ей нельзя!..       Хрупкую, стойкую и умную Нэнси Уилер парализует, когда силы на плач кончаются. Рация шипит, чей-то голос, даже нет, два голоса, говорят на перебой, но так тихо, что Нэнси перестаёт слушать.       Она закрывает глаза медленнее чем хотелось бы, падает спиной на холодную землю ощущаемее, чем предполагалось. Чья-то сухая ладонь касается щеки. Нэнси надеется, что это не Робин. Представляет на её месте Джонатана, но получается довольно плохо.       Робин что-то кричит, пытается достучаться и заставить Нэнси дойти пешком до Врат самостоятельно, дабы повысить их ничтожные шансы выжить. Ах, если бы Робин только знала, что её волнения бесполезны…       Ведь Нэнси сегодня не умрёт.       Но она не знает, поэтому убирает руку и уходит, оставляя Нэнси одну. Та лишь усмехается. Про себя. Замутнение перед глазами превращается в красную зябкую пелену, ноздри закладывает. Звон в ушах мешает Нэнси думать. Резинка в волосах Робин грязно-розовая, раньше она принадлежала Карен, после — её дочери. Сейчас же аксессуар нашёл своё место на запястье худощавой резкой девушки, от стресса переминающей его, когда Хоппер говорит что-то особенно неприятное.       Нэнси хочет нахмуриться. Робин тоже мешает ей думать.       Потому что Робин умеет делать штуки.       Раньше Нэнси думала, что их умеет делать только Джонатан.       Но пальцы Робин тонкие, а кожа — горячая.       Хоппер явно не знает, что делает, раз за разом посылая их на совместный патруль.       Раньше Нэнси любила носить обтягивающее, прилегающее к телу, любила ровно с тех пор, как Барб ей намекнула, что подобная одежда хорошо подчеркивает фигуру. Топы, блузки и кофты — почти все они были узкими. Нэнси надевала такие же на патрули, в итоге почувствовав всю непрактичность и неудобность «прилипчивых» вещей.       Нэнси стала надевать объемные футболки и куртки не только ради комфорта. Под них также было удобнее проскальзывать. Проскальзывать в основном ладонями, намного реже — губами.       Робин следовала примеру Нэнси, выбирая широкие майки. Одна только мысль о свободе, которую смогут почувствовать под ними руки, доводила Нэнс до тяжкого, почти ленивого жара внизу живота.       Потому что Робин выбирала тонкие майки. Сквозь них хорошо просвечивались как очертания талии, так и очертания груди. Только благодаря долбаным тонким майкам, Нэнси разглядела откуда-то добытый Робин новый лифчик. Чёрный, покрытый розовыми узорами.       Сначала Нэнси возмутила подобная наглость. Новый бюст во время апокалипсиса, разве это именно то, что должно волновать? Неужели у Робин совсем нет других забот и проблем?       Нэнси забывала о лифчике до покрова ночи. Как и забывала о тонких белых майках, приходящих не во снах — в кошмарах. Они находились где угодно, но только не на теле Робин — на стуле, на полу или на спинке кровати, они вовсе не были положены туда специально. Нэнси знала, что они были отброшены за ненадобностью. Она даже знала кем.       Новые видения пугали. Недолго.       У Нэнси получалось с этим справиться, опустив кисть руки чуть ниже и закусив губу, дабы сдержать рвущийся наружу стон. Звуки, которые она издавала, были похожи на пытку, словно Нэнси дали задание удержать в себе зло, а она не справлялась.       Поэтому представляла, что звуки издавал не она.       Их издавал даже не Джонатан.       У Нэнси было дикое желание, а после план, как пробраться в комнату Робин и разорвать в клочья долбанный лифчик, не оставить от него ни кусочка, дабы перестать материализовать его в своих фантазиях. Перестать думать о нём, как о мечте.       Перестать думать о нём как о цели.       Разумеется Нэнси не стала этого делать. Потому что была уверена, что украв лифчик, попридержит его у себя, сделает игрушкой своих ночных сеансов. Сотворит с несчастным бюстгальтером такое, что после будет стыдно смотреть в глаза, не важно кому.       На самом деле Нэнси точно знала, что придя к одиноко лежащей в темноте Робин, у неё просто не хватит сил снова оттуда выйти.       Однако Робин не переставала носить эти бесящие тонкие майки, не переставала выставлять на обозрение то, что обычных девушек бы не заинтересовало.       Робин провоцировала. Робин игралась с огнём.       И Нэнси была не против.       Но сейчас её волновало другое.       Что-то неожиданно встаёт поперек горла, словно перекрывая нужный клапан. Нэнси кашляет — два, три, пять раз. Ничего не помогает. В груди начинает зудеть и отдавать желчью, Нэнс заваливается на бок и приоткрывает рот, пытаясь вернуть контроль над дыханием.       Она закрывает глаза, когда чувствует, что что-то в них попадает. Какая-то маленькая пыль, режущая острыми краями. Она поможет Нэнси ослепнуть, не видеть всего ужаса, сотворенного с Другой стороны. Сотворенного Векной и его грязными извращениями. Сотворенного Нэнси.       Она шипит, уже в который раз ощущая на языке привкус железа. Нэнси слышит позади себя рёв, крики и кажется что-то ещё, громкие звуки стрельбы и тихий шёпот. Она в последний раз оглядывается, когда кто-то поднимает её на руки.       Нэнс становится грустно. Она не сможет этого объяснить, но хаос принял бы её проще. Там наверху — этого не найти.       Если так подумать, Нэнси будет скучать по этому месту. Она издаёт тихий стон и наконец закрывает глаза.