а на небе только и разговоров, что о море

Когда влажная кисточка коснулась губ, Дань Фэн горько подумал: дожили. И оттолкнул руку служанки от своего лица. Девушка отпрянула, а он окунул краешек белого платка в чашу, отпихнул плывущий по поверхности воды лотос и стер пунцовый мазок с нижней губы. — Если вы будете упрямиться, — прошелестела девушка робко, — я расскажу господину Маруму, что… — Избавь меня, — сказал Дань Фэн раздраженно. — И выйди. Твои услуги больше не нужны. Девушка замялась, будто собиралась возразить, но Дань Фэну даже не нужно было смотреть на нее, чтобы знать — она дрожит, как кленовый листочек на злом ветру. Она была не виновата. Никто не был виноват, кроме видьядхар и их заплесневелого консерватизма, который привел к девяностодевятипроцентной изоляции от мира, стагнации в медицине, технологиях и обществе. И ладно, Нанук с ними, с технологиями и с тем, что жители деревень все еще таскали колодезную воду на своих сгорбленных спинах. Но толку в долголетии, если ваш народ умирает в первый век своего жалкого существования от новых болезней, принесенных реками, посевами и мясом, и перерождается снова, снова и снова? Человеческий доктор, прибывший с делегацией на Лофу — кажется, этого господина звали Лоча — обозвал эти болезни суперинфекциями, возникшими из-за безалаберного обращения с антибиотиками и отсутствия реновации, и любезно предоставил партию лекарств. Они подействовали моментально. Те, кто заболели, уже спустя пару дней почувствовали себя лучше, те, кто еще не — получили прививки, а Лоча забрал с собой немного речной воды и мясо скота на анализ. Результатов пока не было, но уровень технологического развития людей не оставлял места сомнениям — все, что когда-то было утеряно или упущено видьядхарами, у них имелось в избытке. Дел наворотили, когда Дань Фэн еще и не переродился, а разменной монетой сделали его свободу. Потому что он молодой, красивый и «такой характер никогда не прогнется под человеческие устои», как важно сказала Грандис. Забавно. Очень забавно. Просто обхохочешься. Не прогнется под человеческие устои, но прогнется под отвратительные требования совета старейшин. Потому что они что? Чертовски правильно, они подкидывают его в постель к сыночку человеческого правителя и считают, что это потрясающая идея. И эоны с ними со всеми. Дань Фэна успокаивало только то, что это все фиктивно до неприличия; настолько, что даже ребенок догадался бы. Дань Фэн не родит ему детей — уж простите, дорогие старейшины, природа не предусмотрела такой нужной функции, — не воспитает его наследников от какой-нибудь наложницы, не будет делить с ним ложе. Может быть, их вынудят провести вместе одну ночь после свадьбы, но если, к примеру, у этого Инсина есть возлюбленная, что вполне вероятно, учитывая страстный людской нрав… Интересно, насколько он мерзкий? Дань Фэн слышал, что человеческие монархи предпочитают воспитывать своих наследников в безобразии и распущенности, позволяя им все, от женщин и вин до денег и убийств. Слышал он и о том, что люди не слишком-то жаловали видьядхар с их длинными хвостами и прекрасными характерами, но… О, эоны. Ну что уж теперь думать об этом? Ты ведь все равно согласился, и назад пути нет. Эту горькую мысль Дань Фэн обсасывал всю дорогу до Чжумина, перекатывал за щекой, как травяной леденец — одно из немногих лекарственных средств, выписываемых от всех болезней на свете. Она отдавала в горло мерзким привкусом зверобоя и девясила, но не обладала никаким муколитическим эффектом, и тошнотворная тревога копилась в легких, с трудом подавляемая многолетней выдержкой. Когда Дань Фэн ступил на гладкие камни садовой дорожки, начищенной до безобразия, звук его шагов потерялся в шорохе свежей листвы, журчании фонтанов и пении самых сладкоголосых птиц, которые только существовали в мире. Немногочисленная свита, сопроводившая Дань Фэна до покоев, не стеснялась тихо, но бурно роптать — на женихе дорогого наследника ни праздничной обертки в виде чонсама, ни покорно опущенных глаз, ни вуали, что прикрыла бы этот срам на голове, ни стыдливо спрятанного под длинный шлейф хвоста. Ничего. Каким бы не хотели видеть Дань Фэна люди и старейшины — он не собирался ставить себя в позицию униженного, просящего и пресмыкающегося, потому что с рептилиями его роднил только хвост. Эта же свита потащилась за ним к саду, и Дань Фэн изо всех сил любезно попросил их оставить его одного. Один упорный служка вознамерился-таки пойти следом, но его одернули резким движением руки и одарили Дань Фэна гаденькой улыбочкой: как пожелаете, мол, дорогой старейшина. Любой ваш каприз будет исполнен сию же минуту. Как-никак, вы наш драгоценный гость. Драгоценный гость теперь был предоставлен сам себе до шести вечера, пока император Хуайянь не освободится и не примет его вместе с сыном. Итого оставалось каких-нибудь жалких девять часов и сорок две минуты до того, как бородатый старик махнет рукой на него и на сынка, милостиво скажет «благословляю», и мнимая свобода Дань Фэна окончательно превратится в закатник. — Милостивые эоны. У нас и в самом деле во дворце видьядхара? Неподалеку кто-то бросил очки и книгу, и Дань Фэн догадался, что место занято, но рассчитывал подышать свежестью воды хотя бы пару минут, прежде чем пройти дальше. — Полагаю, если император не уведомил лично — тебе знать об этом событии было не так обязательно. Сперва Дань Фэн бросил через плечо полный горькой желчи ответ, потом — развернулся сам, шурша по траве у пруда кольцами хвоста. В кристальной воде резвились алые с белым карпы, по маленьким камушкам, выложенным витой лесенкой, бежал водопад. В сумме с бонсаем и целой армией нежной зелени это давало невероятную идиллию, которую нарушил кто-то в алом сюртуке ремесленника. Дань Фэн запомнил — ремесленники тоже были частью делегации. У кого-то были светлые глаза странного оттенка, заинтересованный взгляд и смоляно-черные волосы, серебрившиеся проседью на висках. Удивительно — незнакомец едва ли был старше двадцати лет, но Дань Фэн не стал придавать такой мелочи слишком много значения. Его разве это касается? — И то верно, — сказал ремесленник задумчиво и остановился на почтительном расстоянии. По дворцовому этикету нельзя было смотреть друг другу в глаза, но ремесленник уже всего его оглядел — и спереди, и, верно, сзади. Полюбовался хвостом в добрые три метра длиной, заострил внимание на изящных рогах, лишенных украшений, с сожалением скользнул взглядом по рукам, закованным в тканые перчатки. Наверное, хотел посмотреть на бирюзу, сожравшую естественный для людей цвет кожи, и редкие чешуйки, но Дань Фэн не собирался никому доставлять такого удовольствия. — Что? — спросил он беззлобно. Только потому, что ремесленник был первым, кто не терпел его с приклеенной к лицу улыбочкой, которую со всех как ветром сдуло, стоило Дань Фэну оказаться на людской территории, а не наоборот. — Что? — повторил ремесленник и внимательно посмотрел ему в глаза. — Император мне не доложил, так что — вот. Сам добываю информацию. — Эоны. Конечно, Дань Фэн бы в жизни не позволил себе лишнего перед элитой, но перед простым ремесленником не нужно было три раза преклонять колени, девять раз бить челом об пол и судорожно думать, как же скажется любой твой раздраженный взгляд на будущем при дворце. Не в характере Дань Фэна было лебезить, однако — к сожалению — его сюда привезли на свадьбу, а не на смачную ругань со всеми желающими. А ему много чего было сказать всему этому вылощеному дворцу. — Насмотрелся? — На такое всю жизнь смотри — не насмотришься, — ремесленник едва заметно улыбнулся и наклонил голову, а Дань Фэн наконец разобрал, что глаза у него были цвета первой сирени. — Думай, что говоришь, — предупредил Дань Фэн. — Я не посол. — А кто же ты? — Жених императорского наследника. Ремесленник глубокомысленно хмыкнул и прижался бедрами к алой оградке у пруда. Среди великолепия императорского сада и он, и Дань Фэн в его простых серых одеждах выглядели одинаково нелепо. — Не завидую тебе, ваше высочество. — Я не «ваше высочество», — отозвался Дань Фэн. И подумал, что у него теперь вовсе нет никаких титулов. — Наш наследничек — идиот, каких поискать, — продолжил ремесленник, ничуть не смутившись. — Гордец, глупец и тот еще повеса. С одного взгляда может увиться за пышной юбкой. — Да и ты не слишком умен, — остро заметил Дань Фэн, — раз такими резкими мыслями делишься с первым встречным. Почему-то эта глупая болтовня тяжело подкрепила самые страшные его опасения. Что еще можно было добавить к этому восхитительному набору? Наверное, только ту же ксенофобию, которая капала с враждебно оскаленных клыков императорской свиты. И жестокость. И немного туповатой лени пополам с отсутствием амбиций. И любовь к тому, чтобы коротать все свои свободные часы за чаркой вина и игрой в кости. И... — Просто предостерегаю, — ремесленник спокойно пожал плечами, — чтобы ты знал, к чему быть готовым. — А ты? — Дань Фэн сложил руки на груди и раздраженно дернул длинным ухом, отгоняя навязчивую мошку. — Кто? Раз о наследнике все досконально вызнал. Золотой значок на груди уже услужливо подсказал, что не просто ремесленник. Может, какой-нибудь глава, старший над всеми ремесленниками, приближенный к императорскому дворцу за особые заслуги? Хотя это гладкое лицо, которое явно едва ли пару лет назад отпустила детская припухлость, очень слабо тянуло на лицо того, за кем тянулся багаж великих деяний. — Императорский оружейник, — ответил ремесленник уклончиво, и Дань Фэн доверчиво кивнул. Наверное, тоже чей-то важный сын. Ну или кто-то, кто наделен просто невероятным талантом, потому что иных опций, при которых ты можешь разгуливать по императорскому саду со знаком отличия на груди в свои едва ли двадцать, просто не существует. — И полагаю, ты сейчас должен быть занят делом? — Вы с Инсином поладите, — сказал ремесленник без секунды раздумий. — Ты во дворце пять минут, а уже… — Хуаншанг! Хуаншанг, будьте так любезны! Крик раздался, может, в пятидесяти метрах от пруда и утонул в густой зелени, но ремесленник почему-то напрягся. Дань Фэн беззлобно усмехнулся. Марум и Грандис услужливо нашептали ему в оба прижатых от неприязни уха, что «бися» — Хуайянь, а «хуаншанг» — его сомнительный сынок. — Что такое? Кара небесная настигла? — И ужасно быстро, — с сожалением отозвался ремесленник, подхватив с берега книгу и очки. Книгу он захлопнул, заложив алой лентой, а очки водрузил на переносицу, придав себе неуместно умный вид. — Хуаншанг! — кричали ближе, и крик был ужасно негодующим. Дань Фэн отчетливо слышал, как дорого обходятся безвестной женщине хуаншанг и все его выходки. — Пожалуйста, не убегайте никуда, вы очень нам сейчас нужны! — Повторюсь, — добавил ремесленник напоследок и вдруг схватил Дань Фэна за тонкое запястье. — Вы поладите. За мгновение до того, как Дань Фэн ожидаемо одернул руку и все осознал, ремесленник на заморский манер прильнул губами к тыльной стороне его ладони, разогнулся и исчез, оставив после себя только примятую траву и всеобъемлющее, никем прежде не вызываемое возмущение пополам с восторгом.