а на небе только и разговоров, что о море

Оказалось, что Ин-син — это целая вселенная, кем-то жадным спрятанная во чжуминском дворце. Чернота неба и серебро звезд в волосах, по галактике в каждом глазу, лицо подобное луне и наверняка внутри черепной коробки — сложнейшая система, схожая со строением галактических связей. И она все равно более объятна, чем мое желание тебя увидеть. Я приду к тебе в кузницу сегодня после семи. Дань Фэн Инсин лучился блаженным счастьем, и маленький кусочек бумаги, хранящий в себе это диковатое драконье обаяние, грел его от ладони до самого сердца. У Дань Фэна была такая странная, такая невнятная для людей привычка отправлять записки робоптахами, что Инсину с той же невнятностью хотелось целовать буквы, выведенные его рукой, сиять дурной улыбкой и мысленно обещать кару небесную любому, кто посмеет перехватить гонца на половине пути. Пусть пишет свои письма. Пусть начинает с поэзии, а заканчивает изучением нейронных связей. Пусть делает что угодно, если это греет ему сердце. — Хватит лыбиться, — приказала Цзинлю так, будто это было преступлением против короны. Дань Фэн не желал, нет, он почти требовал встречи, сообщал о ней в повелительной форме, и Инсин готов был распасться на атомы, чтобы все состоялось. Позволить Цзинлю выбить из него столько дерьма, чтобы после ужина к «безалаберному и попустительскому владению мечом» не осталось никаких вопросов. — Вы еще не в браке, — продолжила Цзинлю едко, — а ты уже будто умом тронулся. Что, император погорячился, доверяя тебе замужество? Скорее всего. Потому что Цзинлю отчитывала его и, вероятно, даже отчитывала за дело, но у Инсина при слове замужество каждая извилинка в мозгу настраивалась только на одну волну: Дань Фэн, на чьих рогах алая фата собирается причудливыми складками, приподнимает ее, и Инсин… моргнул, едва не упустив удар клинком в цуне от своей головы, но все же отпрянул без капли грации. Цзинлю была единственным человеком в империи, кто могла бы отсечь ему ухо и не понести за это наказания — разве что как плохая наставница. — У меня все под контролем, — солгал Инсин, звонко отбив выпад в подмышку. Цзинлю не дралась, а насмехалась, и от того пропустить любой ее удар было бы еще обиднее. — И всем будет лучше, если мы станем жить в согласии. — Ты сопляк. Цзинлю оказалась сзади, проворная, как куница, и Инсин едва сумел уйти от позорного пинка под колени. Пришлось проехаться ногой по земле и хорошенечко глотнуть пыли; вибрация от удара мечом в меч отдалась до самого плеча. — И много ты понимаешь, — Цзинлю безжалостно наступала, не давая и вздоха сделать, а Инсин жалко защищался. Только открещивался — и все не нападал. — Пара месяцев, как вы знакомы, а он уже крутит тобой, как пожелает. Да и… пусть? Инсин все никак не мог взять в толк, почему Цзинлю считала это великим откровением. Думала, он сам не знает, что если Дань Фэн пожелает отобедать луной и звездами, то Инсин только уточнит, с какими специями ему их преподнести? — И я не услышу, — Цзинлю рубанула воздух у его лица, рассекла след от взметнувшегося алого пояса и выставила руку вперед, собираясь прижать клинок к инсиновой глотке, — ни одного ничтожного оправдания? Инсин взглянул на нее — гордо, прямо, но слегка устало. Весь этот стоицизм немножко разбивался об то, как сильно его выматывали их тренировки. — Я не стану оправдываться за чувства к тому, кого вскоре назову своим супругом. Цзинлю замахнулась для удара, но в последнюю секунду перед резким нырком вниз Инсин успел разглядеть тень довольной улыбки на краешке ее рта. В Дань Фэна нельзя было не влюбиться. Инсин ревниво запретил бы эту опцию для всех, кроме себя любимого, но перед очарованием тонких запястий, грации жестов и желчной ругани со всеми несчастными, некстати подвернувшимися под мечущийся драконий хвост, не устоял бы и покойник. — Мой визит не обязывает тебя останавливать работу, — заметил Дань Фэн, притворяя за собой дверь. Инсин поднял голову и пропал. В который раз. В полумраке кузницы, под неверным светом белых ламп Дань Фэн казался бесплотным духом, прекрасным эоном, снизошедшим с небес до разговора со смертным. Белые одеяния, мягко окутавшие стройный стан, слегка мерцали — Инсин готов был поклясться в этом собственной жизнью. Лазурный хвост тихо прошуршал по полу. Дань Фэн не задел им ни один станок, ни один из разбросанных там и тут слитков металла, и Инсин, завороженный, наконец осознал — его сказочное видение стояло совсем рядом и опиралось бедрами о стол. Ему хотелось порывисто сплести их пальцы хотя бы сквозь перчатки Дань Фэна. Нежно погладить косточку на запястье, поцеловать каждую фалангу, прильнуть ближе, зарыться носом за острым ухом, всей грудью вдохнуть тонкий аромат морской травы и благовоний, но разумеется, Инсин был сыном своего отца. Все внутри него взвыло, забилось выброшенной на берег рыбой, а он стоически держал лицо — этому дракону было позволено смотреть за отчаянными биениями своей добычи столько, сколько он пожелает. Не Инсин оказался на чужбине в полном одиночестве, и не ему было принимать решения о нужности бóльшей близости. — Я работаю с чертежами. — Могу взглянуть? Инсин кивнул. Дань Фэну был открыт доступ сюда всякий раз, как он того желал, и во всей кузнице не было ни одного пинцета, который Инсин запретил бы ему взять, но он по прежнему спрашивал дозволения. Пальцы скользнули по листам, слегка сминая уголки. Любопытство Дань Фэна напоминало интерес котенка, впервые обнаружившего мир за пределами материнской лежанки. — Тебе нравится? — спросил Инсин, не выдержав молчания. За высоким хвостом волос, длинной бахромой прикрывших Дань Фэну лицо, он не видел его эмоцию. — Не знаю, что меня волнует больше — то, что я вижу или предположение о том, что у тебя еще до свадьбы появился любовник-видьядхара. Инсин бы протянул руку, отвел волосы в сторону, но не стал. Губ коснулась лукавая усмешка. — Боюсь, на свет не родился ни один другой видьядхара, достойный увенчать свои рога черным жемчугом. — Ты негодяй, — сказал Дань Фэн почти рассерженно. — Я рассказал тебе о наших верованиях не для того, чтобы ты мне ими льстил. Это не было даже попыткой, не содержало в себе никакого странного подтона. Просто в ту самую секунду, как Дань Фэн поведал ему легенду о морском божестве, чьи слезы по возлюбленному были самыми настоящими черными жемчужинами, Инсин сразу понял, что ему нужно делать. Не свадебный подарок, как с любопытством предположил Цзин Юань, и даже не попытку вовлечь Дань Фэна в их культуру, по словам Байхэн. Инсин не ставил никакой цели. Просто знал, что если это вызовет у Дань Фэна улыбку, и ему захочется хоть раз украсить циан своих рогов белым золотом с чёрными жемчужинами, то, в общем-то, это и есть самый высший смысл. Все получилось еще на стадии чертежей. Уголок рта Дань Фэна выгнулся в плохо скрываемой улыбке, а Инсин крамольно возжелал прижаться к ней губами и украсть себе. — Прекрати меня баловать. — У меня и в мыслях этого не было. — Я здесь пять месяцев, — напомнил Дань Фэн. — Три шкатулки уже ломятся от твоих украшений. — Дерьмо, — выругался Инсин с сожалением. — Всего три? Дань Фэн рассмеялся. Инсин завороженно уставился на движение тонкой руки и с дрожью в сердце почувствовал, как холодные пальцы касаются его под подбородком. Это было подобно мимолетному дуновению смерти, потому что у Инсина сейчас отказал каждый орган, каждый процесс, поддерживающий жизнь в его порабощенном теле. Он слегка двинулся вперёд, подставляясь под руку, и Дань Фэн огладил его большим пальцем по линии челюсти. — Мне очень нравятся твои изделия, — объяснил он мягко. — Но право слово, я больше не знаю, в какой очередности мне их носить. — Отлично. Пусть это будет самое большое неудобство, которое тебе создаст наш брак. — Инсин. — М? Дань Фэн не сводил с него колдовского взгляда, и Инсин даже сидя чувствовал, как ничтожно у него отнимаются ноги. — Твоя благосклонность пугает императорский совет. — О, — сказал Инсин, — пусть катятся к Нануку. Это не их светлых умов дело. Совет мнил себя творцами истории, а Дань Фэна — врагом человечества. Хуайянь обещал Инсину первое равное с ними совещание через месяц после свадьбы, и Инсин с нетерпением ждал возможности повторить им все то, что уже говорил, но уже не под осуждающим отцовским взглядом. И — да. Это у них нездорово болела голова об участии Дань Фэна в жизни государства. Не у Инсина. Даже Хуайянь это признавал. У Инсина болела голова лишь тогда, когда он снова становился свидетелем какой-то неутомимой ксенофобии и беспрерывных попыток дворцовых жителей напомнить Дань Фэну, что ему здесь не рады. Инсин вмешивался всякий раз, ставил наглецов на место, делал все, чтобы никто из них не ушел безнаказанным, но смысла в этом было — чуть. Как если бы он оказался среди видьядхар, презрительно рассматривающих его круглые уши и безрогую голову, а Дань Фэн упрекал их в расизме. Да, так себя, безусловно, вел не каждый, но страшно было предположить, сколько гнили Дань Фэн видел всякий раз, когда оставался один. И, конечно же, ни о чем ему не рассказывал, потому что был не меньшим гордецом, чем сам Инсин. А поиск защиты как-то попирал эту гордость, не иначе, даже если Инсин предпочел бы сделать все, чтобы… — Ты можешь меня коснуться, Инсин, — заметил Дань Фэн спокойно. — Это не преступление. Инсин перевел взгляд на собственную руку, а затем к огромному стыду понял, что схватил перо со стола и упер запястье в край столешницы. Перо тревожно вертелось в пальцах, но рука была так близко к бедру Дань Фэна, что это стало совсем неприлично. — Ах, это… — Инсин сглотнул, радуясь лишь тому, что его лицу несвойственно было заливаться краской от невыносимого стыда. — Гм. Рука застыла; он не мог решить, как будет деликатнее — отодвинуть ее? И ложно дать понять тем самым, что он не желает прикосновений Дань Фэна? В самом деле коснуться? Так, будто он вымогал эту близость? — Ты так громко думаешь, — сказал Дань Фэн насмешливо. — Помнится, мне ты представил себя повесой, не упускающим ни одну юбку? — Помилуй, владыка морей, сколько лун ты будешь вспоминать об этом? Дань Фэн вскинул голову, и даже так Инсин увидел, как восторженно блеснули кошачьи глаза. Ему бы в этом не признались и под пытками, но, кажется, всякий раз это прозвище — до нелепого нежное и витиеватое — било точно в цель. — Я не могу отпустить мысль о том, что мой будущий муж — нахал, Мин-син. И Инсин, ведомый, как мальчишка, весь вскинулся, потянулся вперед, схватившись за изящное запястье, а уже через мгновение их с Дань Фэном губы встретились там, где должна была быть вместо них приемлемая социальная дистанция. До зуда под кожей хотелось коснуться его всего, но пока Инсин лихорадочно думал, куда же сместить руки — Дань Фэн действовал, и его роскошный хвост пугающе мягко обвился вокруг левого бедра. Одна ладонь легла на талию, вторая приобняла лицо, и Инсин совсем пропал. — Что ты делаешь? — шепнул Дань Фэн сдавленно, почти стонуще, и пришлось открыть глаза. Губы за чередой поцелуев, которыми Инсин беспорядочно осыпал все это прекрасное лицо, оказались прямо на лебединой шее. И там, где из-под белоснежных одежд выглядывал черный воротник, теперь виднелось влажное пятно, повторяющее контур инсинова глупого рта. …Черт. — Прости, — это прозвучало так, будто о пощаде молила побитая собака. — Мне нет оправданий. Прежде, чем он успел отстраниться, Дань Фэн вцепился в него, как утопающий. — Инсин, — он говорил настолько серьезно, что это почти вызывало тревогу. — Я не сказал тебе «нет». Их взгляды встретились — какие-то лихорадочные и немного безумные. Может, и не нужно было вести себя так, словно кто-то собирался вот-вот их разлучить, но Инсин и его дурацкое сердце уже уверились в том, что перед ними единственное живое существо, с которым им хочется провести всю свою жизнь до последнего дня. — Я, наверное, наследил, — сказал Инсин тихо. Эту тишину нужно было чем-то заполнить, потому что он чертовски боялся сейчас впиться в Дань Фэна так, что уже не получится отпустить. Дань Фэн высвободил одну руку и оттянул воротник вниз. На левой стороне шеи расцвело яркое розовое пятно. — Да, так и есть. — Что ж, — Дань Фэн вздохнул и протянул руку к его щеке. — Надеюсь, после свадьбы ты прекратишь так этого бояться. Он вдруг наклонился вперед, и Инсин, замирая, почувствовал влажное движение языка под отогнутым алым воротом. Дань Фэн поцеловал его у самой ключицы, слегка втянул кожу в рот, а затем укусил, и Инсин едва-едва удержал себя на ногах. — Теперь все честно, — тонкие пальцы огладили скулу, и Инсин перехватил их, часто, сбивчиво целуя. Ну вот. Теперь ему придется каждое утро восхищенно рассматривать этот след в зеркале и молиться, чтобы он не сходил подольше. — Могу я?.. За медленным кивком головы Инсин потянул черную перчатку с чужой руки, высвобождая лазурную кожу. Чуть выше запястной косточки мерцали маленькие мягкие чешуйки, рассыпавшиеся по руке отдельными созвездиями, и к ним тотчас же прильнули губами. Это было так красиво, что нельзя было описать словами. Инсин пылко поцеловал тыльную сторону ладони, своим оттенком напоминавшую глубокие морские воды, и прижал ее к щеке. — Счастлив? — спросил Дань Фэн с легкой тенью укора. Горящий взгляд отвечал ему без всяких слов.