Into Darkness

Лекарь не знает, сколько времени прошло. Дни и ночи сливаются в безвременье, где нет ни солнца, ни луны. Пространство вокруг кажется бесконечно тесным, но одновременно необъятным. Он сидит в этом мертвом мире — не комнаты и не темницы, а в пустоте, где стены словно растворяются в тенях. Иногда он пытается лежать? Не различая, где пол, а где потолок. Иногда блуждает, но шаги его — бесполезны, ибо дорога приводит лишь к той же точке. Тишина здесь тяжела, как грех, и липнет к телу, будто застывший воск. Когда-то он звал на помощь. Кричал, бился о невидимые преграды. Звал других древних, падших, хоть кого-нибудь. Но теперь его голос давно утонул в этом мраке. Осталась только пустота. Трикстер приходит часто. Иногда его шаги слышны издалека, как слабый скрип забытых половиц. Иногда он появляется внезапно, как будто был здесь всегда. Его фигура вырастает из теней, сливается с ними. Он садится напротив, небрежно, будто в гостях у старого друга. В его руках бывает шляпа, он показывает фокусы — сам же с них и смеясь. Первое время эти визиты наполняли его яростью. Он вскакивал, как дикий зверь, бросался словами, которые несли больше боли, чем силы. Но другой лишь усмехался. — Зачем тратить так много усилий на то, чтобы звучать величественно? — спрашивал он с насмешкой. — Это ведь уже не имеет смысла. Ванилла молчал. Сначала из упрямства. Потом из бессилия. Теперь же он сидит напротив, словно статуя. Его тело неподвижно, взгляд опущен. Он не смотрит на Шута. Это невыносимо. Его гетерохромные глаза больше не сияют, они поблекли, будто их свет выпила эта вечная ночь. Но Шэдоу не уходит. Он наклоняется ближе, шепчет что-то. Иногда это насмешливо-жестокие слова, которые прокалывают лекаря, как ржавые иглы. Иногда это мягкие, почти ласковые фразы, которые выжигают его изнутри своим фальшивым теплом. — Знаешь, это не наказание, — говорит он однажды. Его голос мягок, почти задумчив. — Это театр. А ты — моя самая прекрасная пьеса. Тот, кому предназначаются эти слова лишь смотрит в пол. Милк раздражается, но лишь на мгновение. Его улыбка возвращается, когда он осознает до чего довел другого. Их взгляды встречаются. Шут улыбается, но в его глазах — холодная пустота. Время здесь растягивается. Оно мучительно тягучее, как засохший мед. Порой Ванилле кажется, что он существует здесь веками. Дни переходят в ночи, ночи — в дни, но это лишь иллюзия. Здесь нет времени. Здесь есть только он. И этот обманщик. Когда Шэдоу уходит, тишина становится оглушающей. Она забирается в уши, в кости, в мысли. Ванилла пытается заполнять ее чем угодно — разговорами с самим собой, бессмысленным повторением одних и тех же слов. Но даже это больше не помогает. Он чувствует взгляд. Этот пронизывающий, ледяной взгляд. Даже когда никого нет рядом, его глаза будто висят в воздухе. Они следят. Они смеются. Смех. Этот звук — самый ненавистный для Ваниллы. Он резкий, дерзкий, но в то же время тягучий, как яд. Шут смеется так, будто наслаждается каждой трещиной в сознании своего пленника. Ванилла вспоминает свои попытки выбраться. Он вспоминает, как пытался призвать свою силу. Как в последний раз вызывал магию, которая сразу же рассеивалась, как песок, разметаемый ветром. Но здесь, в мире теней, его сила была ничтожна. Здесь был только один хозяин. И он знал это. Он знал это с тех пор, как впервые встретил взгляд Трикстера. Этот самодовольный, упивающийся в самую душу взор. Он был острым, как лезвие, и глубоким, как бездна. Это был взгляд, который обещал только одно — вечное падение. И он падал. Он чувствовал это. Арлекин приходит вновь. Его смех звучит, как эхо разрушенного собора. Он садится рядом, берет Ваниллу за руку. Его пальцы холодны, как мрамор, но цепки, как когти. — Ты прекрасно держишься, — говорит он, наклоняясь ближе. — Почти восхищает. Его голос — мягкий, обволакивающий. Но в нем есть что-то ужасающее. Но он словно правда гордится. И Ванилла смотрит на него. Не из гордости, не из надежды. Из пустоты. Остаётся отнять его самого, подцепить на крюки и распять, вбивая шепотливо гвоздь за гвоздём прямо в кости: “Я люблю тебя и не причиню вреда”. Вот досада, не цепляется, обмякая, сползает, растекается по пальцам неуловимым и душит, душит, душит! Ошейником, пока не перестаёт хватать дыхания и терпения под ловкими шустрыми пальцами. Шут так до сих пор и не понял, куда ломиться с обещаниями и враньём, чтобы подковырнуть и словить настолько надежно, что не выворотишься в суставах; пока что удалось осознаться по-полной собственной неполноценностью и воздвигнутом на ней троне.  Всеми фибрами души хотелось сказать этому бедному пленнику, мол:  “Я ценю тебя.” и что-то вроде “Никогда бы не причинил тебе вреда!” — явная и очень, оче-е-ень наглая ложь. Они оба это знают, хоть лекарь все еще брезгует.  Шэдоу продолжал свои “выступления”. Театр, как он любил это называть. Каждый раз это были мелкие, нелепые трюки, лишенные всякого смысла, но в них было что-то большее. Может быть, то, как он улыбался, играя перед Ваниллой, или как тщательно выбирал, что достать из своей шляпы. Розовый зайка стал чем-то символическим. Он появился снова, когда Шут с демонстративной грацией вытянул его на сцену. На этот раз древний, впервые за долгое время, позволил себе усмешку. Она была слабой, почти незаметной, но Арлекин заметил ее. Конечно, он заметил. — Ах, смотри-ка, — Шэдоу наклонился ближе, будто изучая улыбку, как редкий артефакт. — Улыбка? От тебя? Разве это не мило? Он прижал зайца к своей груди, словно это был какой-то трофей, и его взгляд, полный язвительного любопытства, впился в Ваниллу. Ванилла ничего не ответил. Ему не хотелось тратить силы на пустые слова. Время больше не двигалось по прямой линии. Шэдоу появлялся чаще, то с глумливыми комментариями, то с тихими, почти задумчивыми словами. Иногда он просто сидел в стороне, наблюдая, как Ванилла коротает время в дрёме. Именно в эти моменты Ванилла чувствовал настоящий ужас. Не в насмешках и не в унижении, но в тишине, наполненной вниманием Шута. Этот взгляд — пронизывающий, прожигающий, вырывающий из глубин души всё сокрытое. Арлекин был настолько близко, что его намерения становились слишком явными. — Ты ведь знаешь, что я могу сделать. — шептал он однажды, когда лекарь, поддавшись усталости, лег на холодный пол. — Могу разорвать тебя на куски. Или что хуже — собрать заново. Но он не делал этого. Пока. Вместо этого он осторожно снял плащ с плеч, сложил его и положил Ванилле под голову. — Тебе ведь так будет удобнее, правда? — усмехнулся он. Тот ничего не ответил, лишь закрыл глаза. Сон здесь был иллюзией, как и всё остальное. Но иллюзия, как оказалось, иногда была утешением. Арлекин, вместо того чтобы уйти, сел рядом. Его взгляд был тяжелым, словно он хотел разорвать каждую мысль, каждую эмоцию, скрытую в глубинах другого. — Ты странный, знаешь ли, — произнес он, убирая выбившиеся пряди с лица древнего. Его пальцы двигались медленно, почти нежно. — Тебе совсем нечего терять, но ты держишься так, будто мир всё ещё может быть твоим. Ответа не последовало. Он давно научился не реагировать, когда это было возможно. И всё же что-то изменилось. Милк это чувствовал. Это было нечто едва уловимое, но значительное. Однажды, после особенно долгого “спектакля”, Ванилла зевнул. Совершенно искренне, будто его не беспокоило присутствие Шута. Он сложил плащ под себя, а затем посмотрел на Арлекина. — Ты можешь прекратить это шоу, — тихо сказал он. Тот замер, его улыбка стала шире, но в глазах появилось что-то новое. Он сел рядом, так близко, что Ванилла почувствовал, как воздух между ними стал тяжёлым. Его выбор был фантомным. Шэдоу словно давал ему иллюзию свободы, хотя оба знали, что никакой свободы не существует. Но на этот раз древний позволил себе расслабиться. Его голова упала на колени Арлекина, как будто другого варианта и не было. Медленно убрав прядь волос с его лица, его пальцы на мгновение задержались. — Вижу, ты начинаешь понимать, — прошептал он, его голос был мягким, почти ласковым. — Ты ведь всегда был прекрасной марионеткой. Он недобро ухмыляется, наклоняясь ближе. Под пальцами щемит порыв выломать хребет и там меж дисков и поперечных отростков влепиться подтёкшим костным мозгом и трепетом; — мерзавец приятно пахнет вафлями и ванилью, и волосы его шёлком плывут по костяшкам.  — Чего же ты хочешь?  — Порой я скучаю по близости. — Оу. Подлец никогда не просит душу, но прозрачными глазами сверлит её лязгающее отсутствие на ноты-звенья и гнёт их в миноры. — Тебя, — Ваниль ладонью вскользь касается низа живота, — вот здесь.  Он не боится сверкать глазами. Его судьба давно предрешена этим синим уродцем, почему он не может позволить себе дерзость?  Позволить себе вести? Позволить быть тем, кто и погубит себя? — Разве этого ты желаешь на самом деле? — спрашивает Милк и грубо скидывает Ваниллу со своих ног, стеля под ним его же плащ и опускается на колени меж разведенных ног, кладя ладони на бедра.  — Нет. — Лжец. — уязвлённо шипит Трикстер, вглаживаясь обжигающе-холодными касаниями по груди и удушающим давлением поперёк кадыка. Глаза темнеют, пропитываясь ненасытным голодом, булькнувшим камнем тянущим желудок. Ваниль ухмыляется, словно капризный подросток, давно заслуживающий отцовской порки, строптиво лезет горячими ладонями по груди, плоскому животу и резко вниз, да так, что Шэдоу на миг задыхается от опалившего лицо жара и обпекает руку звучной пощечиной. Он отчетливо видит в широких камушках-зрачках напротив свое отражение, воспетую непрерывностью взгляда красоту, обернутую в горделивость, как юная прелестница в дорогие шелка; каноничную чистую белизну кожу, на ощупь напоминающую дорогой фарфор. Теплые живые касания пропаливают тело и лаской вгрызаются в разум, и Шут нагревающимся угольком тлеет от них, треща и пофыркивая, словно фитиль свечи, на капли оплавляющий воск. Его не изловить, обещая блеск рубинов и бессмертие; не заковать в словах любви и сердечных обещаниях — искренне лживых самому себе; — он унижается по собственной воле, живым призраком приходя в ночи и приволакивая за собой трескотливое ощущение обиды. Ва-ни-ль — сплошное пустословие, натянутое на несгибаемый костяк. Арлекин иногда льстит себе, что тот сам пришел в его руки. Соскучился, попался, и сейчас так бесстыдно просит о большем.  Просит, желает, осязает внутри сознания. скребется в животе. — Попроси, — приказывает Милк, полный стыдливого и позорного осознания, что на самом деле выпрашивает он. — Умоляй меня, — требовательно говорит он, притираясь к груди, готовый жалобно завыть. Терпение звучно лопается лососевыми икринками на зубах и пальцами, украшенными златыми перстнями, лезет в рот, давя на язык. — Мы оба хотим это почувствовать. Попроси, столь покорно, насколько способен твой бесконечно строптивый нрав. — Просить? Но ведь ты передо мной на коленях, — издеваясь, смеется тот второй, невыносимая грация, елейно раскидываясь широкой улыбкой, словно зажиточный богач пожертвованиями в захудалом позабытом храме. Он забыл, как содрогался от одного взгляда темного. Как проклинал его, искал любую лазейку. Одиночество давит, душит, даруя желание. Шэдоу изяществом запястий мельтешит пред глазами и сладко-сладко, приправлено недопустимыми вольностями, отщёлкивает медные пуговки одну за другой; и цепляется за плащ, стягивая мешающие лёгкие одежды, как отрывает невесомые цветочные лепестки, и пробирается всё ниже, освобождая вставший член из белья. Сколько книгу не читай — сюжет один, и древний же вызубрил его от корки до корки. По карте косых мышц можно проложить спасительный маршрут — только все дороги посмертно заведут в тупик и упрутся в заполошность вздохов и пойманное вспорхнувшей птичкой дыхание. Пальцы вязнут в чёрных ивовых ветвях, ломаясь там и врастая в парность рёбер прикосновениями. — Умоляй, сукин ты сын. — голос Арлекина просыпается несдержанным ругательством и стоном, укрытыми под расколотой маской безразличия и голой похоти, такой же обезличенной и безымянной, как его одиночные выступления. Он подаётся вперёд, притираясь возбуждением о чужую промежность и влажно размазываясь липкой смазкой по бритому лобку. — Пожалуйста.  — Пожалуйста, — смакуя, повторяет Ваниль с той же передразнивающе-жалобной интонацией, раскрываясь наготой. — По-жа-луй-ста. Юный самодовольный глупец, теряющий ухмылки, — есть ли разница для вечности, кого любить: живое существо или занеженные кости, бережно вычищенные собственными руками и омытые душистой чумной водой? Есть ли смысл цепляться за живое, неподвластное, языком и руками прокладывая тропинки общей неги и восхваления, окунаться в грязь телесных ощущений и падать всё ниже, затирая поцелуями и трением плоти гордость и любой здравый смысл?  В удовольствиях и Ванилле он наскоро теряется — так и не пытаясь отыскать ответы. Хорошечно слюнявит пальцы и ест слухом прерывистые выдохи, рвущие связные мысли в искалеченное разлохмаченное месиво — восхитительно ненавидеть себя в моменте бессилия и обращать злость в нежность. Древний елозит под ним, наигранно слабый и беспомощный, изнывающе выпрашивает ласки, губами лезет в губы и немного слишком просачивается щемливостью за завесу перикарда, пока Шэдоу с позором не сдаётся и не приставляет к влажному отверстию член. — Боги милостивые. — скулит лекарь, сам подставляясь и резко насаживаясь до упора, и, придушенный нахлынувшей болью, обрывается на полуслове. Он давится всхлипом и продирается острыми ногтями по лопаткам, оставляя алеющие полосы. Он узкий — до предела, нерастянутый, совершенно не готовый принять в себя Милка, и оттого ему весело до крика и хрипоты, до печального беспокойства, прогоревшего лучиной в неискренних глазницах, до наказывающего эгоизма, упрямо твердящего, что так и нужно. — Поцелуй меня.  — Целуют лишь послушных. —  холодно отвечает Арлекин, ощущая, как по позвоночнику пробегает жар и щекочет затылок. — Будешь послушным, — он медленно склоняется к лицу того, — получишь. Шут отчетливо ощущает возбужденную пульсацию вокруг своего отвердевшего органа и едва сдерживается, чтобы в порыве не свернуть лекарю шею — нежную, шелковистую шейку с трепещущей сонной артерией. Он рисует на ней следы от холодных пальцев, как художник мазками передавая испепеляющее внутренности желание исскасаться ненавистного предателя вдоль и поперёк, пока кожа от трения не покраснеет и не слезет напрочь лоскутами. Наверное, даже тогда он будет желать его столь сильно, как попавший в западню дикий зверь желает спасения — и, визжа, перегрызает зажатую в капкан лапу.  — Тише, — успокаивающе зло приказывает ему на ухо Трикстер, сбегая в сумбурность острозубых поцелуев. Он плывёт по контуру искусанных губ галеоном, бороздящим бескрайнюю водную гладь, и на поднятых парусах врезается в стену волн, с грохотом круша её брызгами. Перескакивает со скул на ключицы, языком алчно собирая бисерные капли крови, разорванным ожерельем ссыпавшиеся в ямку под хрупкой косточкой. В который раз карабкается по дрожащей шее и вновь падает на худые плечи, чтобы носом притереться по их контуру и обязательно заплутать во платине волос. С трудом толкается в первый раз, плавно поддавая тазом, и грубо зажимает Ванилле рот. — Молчи, молчи, молчи.  Разум полностью очищается, стоит прочувствовать волну удовольствия от горячей и туго обволакивающей плоти, и все помыслы о путях отхода и возможном сопротивлении собственным желаниям растворяются и пикантной пряностью жгут язык. Он именно там, где должен быть — в миге их самой паскудной страсти и любви, смердящей гниющим трупом. Отголосок ненависти и злобы истончается до невесомого вьющегося волоска, и во всей его сущности не остаётся ничего, кроме момента наслаждения и долгожданного забытья. Шэдоу Милк перестаёт быть Шэдоу Милком — остаётся лишь безумно долгая вечность. Он поцелуями кусаюче плавится по телу и хочет расхохотаться, звонко-звонко роняя смех на обнажённую грудь, словно прозрачный хрусталь на мрамор. Но предатель, предатель, сахарно выстанывающий по слогам его имя и марающий паутинки-ресницы слезами. Он подхватывает древнего под колени и закидывает его стройные ноги себе на плечи, резко входя на всю длину. Член стоит, подрагивая внутри живого тела, и Ваниль дергается на нем, словно наколотая на булавку бабочка, трепеща от боли эфемерными чешуйчатыми крылышками. — Идиот, идиот. — шепчет Арлекин, проглаживая бедра и стискивая худощавую грудь. — Прочувствуй, разве тебе может быть с кем-то так хорошо?  — Нет, — честно отвечает тот, соскучившись по всему. Тьма этого места убивала его, и хоть завтра, если это завтра наступит, он будет проклинать всех, снова играя в молчанку и язвительные взгляды. Сейчас он наслаждается. — Только поцелуй меня. По-жа-луй-ста. И Арлекин с неудержимой жадностью целует его в размятые губы, и щеки, клейменные мимолетным смущением, и в лоб со вздрагивающей под кожей лиловой венкой — трогательно и волнующе, словно зарождающийся сепсис на влажной гангрене, — раздражающе не удаётся прокрасться пекучими поцелуями только в отсутствующую гниющей и ледяной пустотой душу. Дверца открыта, входи, бери ничейное, набей карманы утоленным любопытством и за пазуху нагреби — да нечего. Только языком цокнуть и озадаченно головой покачать. Древний не лжет ему, в одиночестве своем обезличенный и несчастный, затекающий всеобъемлющей мукой, медленно начиная слышать голоса в голове.    — Не сдерживайся, — просит Ванилла. Милк на мгновение прикрывает веки, не сбавляя темпа, и пред ним уже — под ним — лежит не лидером среди пятерки древних, не основатель и бывший король Ванильного Королевства. — сам Чистая Ваниль, бездыханный, изувеченный, раскинуто уложенный в собственном помятом плаще, вскрытый и манящий. Видение настолько яркое, что Шут успевает поверить в его реальность и ощутить чистый, восхитительный хаос внутри, штормом крушащий кораблик сдержанности. От ослепительно правдивой фантазии низ живота скручивает, суля скорую разрядку. Губы приоткрываются в хриплом животном стоне, пальцы крепко сжимают лекаря под коленями, оставляя синеющие следы на светлой коже. ”Значит, этого ты хочешь, да? Быть моим? Навеки?” Ваниль никогда не ответит ему ”да”. Трикстер резко отстраняется, ошпаренный навязчивостью мысли, и падает рядом, перетаскивая того на бедра и позволяя оседлать себя.  — Не вздумай остановиться, — угрожающе рычит он, впиваясь глазами, тяжело дыша. Раздвигает тому ягодицы, вновь заполняя собой каждый сантиметр. Звучно опускает ладонь на бедро, оставляя на нем отпечаток своей пятерни, и острыми ногтями дерет кожу, будто обезумевший разъяренный зверь.  Древний громко стонет, откидывая голову, и выпрямляется в пояснице, растрепанный и опьяневший от вколоченного в него удовольствия. Под тьмой света его гладкие пряди струятся ленивой горной рекой по плечам и лопаткам, белесой накидкой прикрывая спину. У Шэдоу спирает дыхание каждый раз, как тот едва не соскальзывает с головки, но на самом краю застывает на несколько секунд, чтобы насадиться разгоряченной плотью и громко сглотнуть слюну, вязко забивающую глотку. Мышцы Ваниллы плотно сжимаются вокруг органа Трикстера на каждом глубоком, пронизывающем толчке, и он на мгновение сбивается с ритма, срываясь в хаотичность и чуть отклоняясь назад. Арлекин ощущает его приближающийся экстаз, толкается точнее и с напором. С отчаянным стоном тот откидывает голову назад, закрывая глаза. По спине бежит волной дрожь и мелкими мурашками оседает на предплечьях и лопатках, пока Ваниль не вскрикивает: жалко и просяще. Он забывает, как дышать, глотая воздух часто и поверхностно, словно выброшенная на песчаный берег рыба, и застывает неподвижно, обращаясь в каменное изваяние. Напряженный член дергается во время кульминации, и блаженство брызжет рваными вязкими каплями на живот и грудь Милка. Древний не осознает уже, в глазах кружится. Он просто интуитивно чувствует, что где-то там до пика доходит и Шэдоу, сжимая его в тисках. Ванилла проснулся от ощущения странного тепла. Необычно мягкая ткань укрывала его плечи, и он сразу понял, что это плащ Шута. Его собственный плащ давно исчез, что наверное было очевидным. Он позволил себе несколько мгновений тишины, не открывая глаз, слушая, как где-то в тени за его спиной движется знакомая фигура. Шэдоу был здесь. Конечно, он был здесь. Без стыда приходит к нему, словно ничего не было. Древний снова отвернулся, разглядывая мрак, словно там что-то было. Лишь бы не поворачиваться в сторону, где был он.