Попаданец

Чёрный: В Четвёртой начали волноваться. Волноваться начали давно, но так явно, и так броско только сейчас. Глядят на меня как будто я лично зарубил топором их общую бабушку. А я никого не рубил, и ни в чем не виноват. Смотрят так, потому что вот уже пару дней они не видят Курильщика. По тому как переглядываются все четвёртые, как крутит головой Горбач, как трясутся кровавые пальцы Македонского, как глядит он на Сфинкса в панике, и как незаметно Табаки пытается разложить Таро, я понимаю что волнуются они за него нехило. Быть может дело в том как далеко я от него держусь. А может в чем-то другом, чёрт их знает. А я в свою очередь знаю только что волноваться о нем хочу единолично, и только по делу. А прямо сейчас же хочу спокойно пообедать и перестать их всех таких волнующихся видеть. Мерзкие рожи их тоже. Уцепив кого-то из псов что устроили рядом со мной драку под столом за ошейник, сажу ровно, и бросаю на прыщавое лицо хмурый взгляд. Узнаю в почтительно пригнувшемся Лопотуна, даю ему подзатыльник, и он, скуля, принимается за свою еду. ** Загнав всех в спальню, мечтаю о спокойной тренировке. Пока иду, снова вижу четвёртых, и с досадой вспоминаю что они логово мое обнаружили ещё давно-давно. Хорошо хоть ключи только у меня в кармане, да на шее у.. Ну.. В общем они вне доступа. Меня сторожили втроём. Табаки вертелся волчком, что-то вереща для Сфинкса который очень внимательно внимал. Горбача привели чтобы мы снова не подрались. Не без упоения замечаю жёлтый синяк у Сфинкса над бровью. – Чёрный! Здравствуй! Как дела? Как стая? Табаки играет бровями до того отвратно, что я морщусь. Курильщик недавно рассказал мне что я, оказывается, когда злюсь дую щеки. За ними я внимательно слежу, но выходит из рук вон, и я только сильнее злюсь. У Сфинкса ни рук не бровей, но злит он меня сильнее всего вместе взятого. Он не говорит ничего, но злит. Горбач не злит ничем. – Нормально всё. – Цежу сквозь зубы я, и сам морщусь от жалко-злого тона. – Поссорились? – Расстались?! – В делах любовных не удалось? Чувствую как краснею и злюсь одновременно. Злюсь на то как громко и бесстыдно они об этом спрашивают, краснею от того что вообще пошёл такой разговор. Горбач напрягается, чувствуя накал. Но мне сейчас и десяток Горбачей помочь не смогут. Он слегка отодвигает Сфинкса и я с удивлением обнаруживаю что вообще-то пришли четверо. Македонский, поняв что обнаружен, прячет глаза под челкой, а сам прячется глубже в свитер. Его присутствие до того меня шокирует, что я забываю о злости. Я бы меньше удивился Слепому, чем ему. Да кто угодно мог бы тут стоять, да даже Акула был бы мной воспринят как данное. Но не Македонский. Не тот кто конфликты и сплетни обходит за милю. – Ну, не молчи! – Табаки который явно в этой экспедиции был добровольцем, яростно задергался. – Не то, не другое, и не.. Не третье. Извращенцы вы. Сфинкс хмыкнул, не возражая. – Не вашего ума дела. Отвалите.. Горбач мотает головой на взгляд Табаки, и тянет его за ручку коляски назад. Хватит им информации. Обхожу их и бреду дальше. Выплескивать злобу на гантелях. *** В тренировках я провожу ещё несколько часов. На удивление я даже не устал, но настроение ни к черту. Что со мной я не представляю, но устаю я быстро и до конца. Голова болит. Мне тяжело выносить мои бурные будни. Хочется лечь и ни на кого внимание не обращать. Ну в смысле почти ни на кого. Пока я перевожу дух и настраиваю усталый организм на подвиги, слышу как скрежечет ключ в замке, а затем в комнату вкатывается Курильщик, закрыв дверь за собой. – Я тебя потерял. От его мягкого голоса мне захотелось стонать. Он подъезжает к матам где я валяюсь, и сползает на них рядом. Я гляжу на него, и понимаю что совершенно беспомощен, как вскрытая черепаха. Руки на моей груди заставляют дрожать, и я, хотя и полностью без сил, поворачиваю к нему голову. Это быть может было моей главной ошибкой. Поцелуи стоят мне чёртову гору самоконтроля и смелости, которая на сегодня у меня иссякла. Пока мои губы целуют, я совсем не знаю что делать. Кажется я выдал себя тем что замер как блядский столб. Чувствуя себя глупо, и хочу пропасть. Плечи мои гладят, а в глаза смотрят с понимаем. – Устал? От простого вопроса кружится голова. Устал, очень, но слишком уж я глупый упертый баран чтобы это признать. Слишком стыдно. – Нет. Вру я безбожно. Но он как-то это раскрыл. – Эх ты. – Не знал что такое можно сказать ласково. Меня трясет где-то внутри. Снаружи я только хмыкнул. Дальше лежим абсолютно молча. Я дрожу и пытаюсь держаться от эмоций, он целует и гладит меня. Сам не понимаю как закрываю глаза и начинаю реветь. Слез обронил только пару, но и этого хватило. Чувствую себя отвратно, и стараюсь ни в коем случае не смотреть на своё утешение. Я заимел привычку избегать смотреть на него давно, но сейчас боюсь не столько мыслей своих, сколько увидеть присущее ему эмоционально-открытое лицо. А эмоции его сейчас ко мне сильны, и точно имеют в своём перечне жалость. Мне тошно. Срываюсь и смотрю. Вижу только мягкость и что-то что мне напоминает восхищение. Реву сильнее, и переворачиваюсь, утыкаясь в его колени. Дальше реву так. Стыдно и глупо. А он только дальше гладит меня.