Тому, кто падёт за княгиню первым.

Она не умела молиться.  Княгине не нужно просить ни о чем, а умолять — тем более. Хватает одного слова. Одного взгляда. Одного шевеления губ. И они исполняют, беспрекословно и четко. Унизительна даже мысль о том, что то, чего их Княгиня сейчас желает не может исполнить никто. Ночь опустилась на виноградники и Туссент, будто тяжелый саван, обвила жестокой хваткой Боклер, взяла в тиски их дворец у самого основания. Воздух, обычно теплый и терпкий, словно вино, сгустился, наполнившись горьковатым привкусом страха. Равнины, плавно взмывающие в холмы, окутала тишина, неестественная для этого чудного края – никаких песен и хохота от гуляк, только приглушенный шепот тихого ветра, что приносил с собой дикие вопли, запах гари и отдаленные голоса, нечеловеческий хохот. Если бы было темно — она бы совсем не видела, как люди падают уже на самых подступах к замку, будто подкошенная трава, принимая ужасные позы, не добавляющее трупам чести. О таких даже песнь не сложить. Если бы было темно — глаз бы просто не уловил искривленных фигур, жаждущих крови и страха, потусторонне близких и невозможно далеких. Если бы было темно. Но пожар сверкает так ярко, что видно на множество миль вперед. Дворец Боклер сиял белизной на фоне укрытого ярким заревом неба, словно изящный, безупречно мраморный гроб, возносясь над кровавым месивом. А в его сердце – одинокая фигура возле виражных окон — княгиня сказочного Туссента, что превращается в прах, расплывается в кровь.  Она не умела молиться.  Это не входит в форму дворцового этикета, не задевает её интересов, не сплетается с правилами ведения балов и интриг, не оглашается на праздновании турниров. Это противоречит её личностным убеждениям  — поскольку в Туссенте только княгиня — власть, религия и закон. Ее лицо было холодным, почти безупречно бесстрастным. Она давно научилась скрывать все чувства под фарфоровой маской властности, но сейчас что-то в этой маске дало глубокую трещину. Как бы… как бы не зарыдать. За окном эта ночь жила своей страшной жизнью. Вампиры вышли на улицы, голодные, быстрые и жестокие, их не пугают мечи гвардейцев и сталь. Анариетта хочет громко топнуть маленькой ножкой — пусть все упыри убегут сей же час! Жаль лишь, что такой детский, наивный в своей грубой простоте жест — работает лишь с капитаном и её придворными рыцарями. А эти твари, о, они были древние, почти неуязвимые, и необученные Туссентским манерам. Их движения – хищный танец во славу смерти, способный обратить её сказочный город в руины за ночь. И им нет дела к пожеланиям с волей княгини. От этого безысходность пульсирует в жилах, ударяясь кровью в висок. Княгиня не умела молиться. Ведь в её королевстве никогда не бывало того, с чем не смогла бы управится гвардия её рыцарей, иди того, с чем не мог рассчитаться Дамьен де ла Тур. Её власть сейчас хрупка, словно тот хрусталь, а Её сиятельство — лишь перепуганная до смерти девчонка, натянутая, взведенная, как тетива. Она прекрасно способна править своей твердой и маленькой ручкой в своем мирном, прекрасном Туссенте, где лишь вина и сладкая сказка, там нет места страху и крови. Она не умела молиться и ей не было на кого понадеяться. Все такие до ужаса смертные, как лепестки её возлюбленых роз. Никто не удержит в руках свой меч дольше положеного жизнью строка, никто, даже капитан её гвардии, что всегда казался ей едва ли не оборонной стеной. Пламя металось в такт налетевшему ветру, что пронзал открытые воем окна. Княгиня никогда не умела молиться. Молитвы были делом черни с народа, а она была выше их суеверий, солнцем над головами, светом в их тихой жизни. За окном был слышен ужасный шум – крики, звуки битв, удары скрипящей стали. Где-то там, среди виноградников, на мостовых и у стен порта, шла война, не одна из тех мелких стычек, где принято меряться благородством и рыцарским званием. Княгиня должна оставаться с народом — Но она не могла покинуть дворец. Княгине нельзя рисковать собой. Княгиня должна лишь любить свой народ, когда тот спокоен и сыт. А если он задыхается кровью и бедствием? Княгиня знала, что всё это — сладкий самообман, а она всегда была на его вершине. Так же знала, что от беды сейчас — её не прикроет некто. Все за стенами, в кровавом зареве алых отблесков, и где-то там, в самом центре этого дикого хаоса, наверное был и Он. Капитан Дамьен де ла Тур.   Когда она впервые увидела его в этом замке, он казался ей заурядным: сдержанным, молчаливым, таким, что теряется среди блеска и  золота шелка. Её раздражала его строгость, его слишком прямая осанка. Её раздражала его собачья покорность и слабость. Она обвела мрачным взглядом окружающий её лоск – стены, украшены золотом и маслянистыми фресками, роскошный гобелен, ниспадающий с потолка на мраморный пол, и стол, на котором в серебряном кувшине уже давно остыла вода с лепестками от чайных роз, которые так любила. Всё это принадлежало ей. Её сокровище, её замок из рыцарских песен. Её пес. Где-то там, в этих улицах, затопленных свежей кровью, он наверняка сражался с тварями ночи, как и полагается верному псу. Наверное, раздавал свои команды этим звучным, громовым голосом, рубил от плеча мечом, проливал кровь – свою или же чужую. Всё это он делал ради неё, а как иначе? Для Дамьена существовал только один смысл жизни – служить ей. И умереть за неё. Княгиня отменно знала его самую главную слабость. Ещё бы – взгляд всегда выдавал его. Этот пристальный, полный молчаливой верности взгляд, который порой тяготил сильнее, чем бремя короны. Смешно. Чего же он ожидал? Что она подарит ему хоть крупицу откроеного внимания? Нет, он был хорош только в одном – в своей безрассудной преданности. Она не любила его. Но в эту ночь поняла, что потеря его будет первым и слишком уж унизительным поражением в её безмятежной жизни. Княгиня не станет молиться, ни за себя, ни за свой народ, ни за взбалмошную сестрицу. Преклонять колени — само по себе оскорбительно. А её сиятельство никогда не делает то, что оскорбляет её. Она опустилась на пол перед маленькой статуэткой неведомого ей Лебеды окутанной едва не столетней пылью. «Молись не о силе, молись о прощении». — вспомнились едва ощутимые здесь слова от дражайшей матушки маленькой Генриетте. Но сейчас не было ни сил, ни прощения, ни тепла.   Ее молитва была слишком странной, взбалмошной, почти богохульной.  За такую впору оскорбить и обвинить в невежестве. Но в комнате пусто — её не осудит никто. – Спаси его, если можешь. Нет – забери. Только быстро. Пусть он не мучается. Пусть не смотрит на меня глазами, в которых всегда будет больше преданности, чем заслуживаю сама.   Слова сорвались с ее раскрасневшихся губ, будто она платила за каждое чистой болью.   Княгиня не умела молиться. Не за себя так точно. А за того, кто падёт за княгиню первым — очень уж может быть