Клятва Гиппократа.

Понедельник, 11 ноября.

Наводнение всё ещё держится в некоторых частях города, а в местах, где дорога поднимается выше, улицы, к счастью, всего-то сохраняют влажность асфальта от воды. Вокруг тихо. Возможно бо́льшая часть преступности и была скрыта под водой, но в мире этого будет недостаточно, чтобы затопить всё плохое.

С каждым новым днём вода опускается ниже, обнажая останки: машины, здания и людей. Тех, кому не повезло стать свидетелем планов Загадочника. Тех, кто совершенно не обращал внимания, чтобы заметить приближение опасности, пока не стало слишком поздно. Даже я не смог разглядеть нарастающий конец, но даже если бы я заметил, всё равно не смог бы найти способа остановить его. Загадочник слишком дотошен.

Брюс чувствует, как дрожащая ярость пробегает по позвоночнику, пока он пишет, нервными взрывами распространяясь по всему телу, от чего хватка на пере только усиливается, грозя его переломать. Его взгляд на мгновение блуждает по всей странице дневника; его обычно ровный почерк стал исковерканным и небрежным. Брюс останавливается, чтобы сделать вдох, но когда он выдыхает, его разум, кажется, наоборот вспыхивает и пятная воспоминаний затуманивают его зрение. Фальконе, который умирает у него на руках. Селина, что надевает шлем. И эта до того опасная, ликующая натура Загадочника, даже когда единственное, что может защитить Брюса от него — несколько безразличных охранников и оконное стекло. Всё это превращается в горький привкус на кончике языка Уэйна. Он хмурит брови, поправляя локоть на столешнице. "Возможно, мне стоило отправиться вместе с ней." Брюс прерывает ход своих мыслей, прежде чем прочистить горло и выцарапать эти слова на бумаге так же быстро, как они появились. Он снова начинает перебирать всё заново. Нужно сосредоточиться, продолжить писа́ть.

Знание того, чего можно было ожидать, осталось в прошлом. И так было всегда. Когда я думаю, что видел худшее, всегда находится что-то более тёмное, что-то страшное, что постоянно поджидает за углом, дабы сыграть свою роль.

Возможно, всё это вскоре покажется каким-то безумным кошмаром, когда Пингвин завладеет всем тем, что осталось от города. Не могу точно сказать, что я этого не ожидаю, но трудно предположить, когда всё вновь начнёт двигаться дальше. Никто так и не выходил из Iceberg-Lounge с тех пор, как прорвало плотины. Не то чтобы вода им позволяла это сделать.

Чем ниже уровень воды становится, тем больше обнаруживается число жертв — жертв войны, которую я, лаже не осознавая этого, создал. Гнев всё ещё витает, зреет под поверхностью, но, кажется, весь город с тех пор перешёл в озлобленную печаль. Люди стали более циничными. Те, кто потерял больше остальных, истощены и напуганы. Отели же переполнены жителями, больницы — тем более. А то, что осталось от готэмской полиции, старается им помочь.

Теперь больше негде спрятать катастрофические результаты всего произошедшего. Я думаю, именно этого и хотел Загадочник.

Кончик пера завис над страницей, медленно и нерешительно, но Брюс откладывает перо, расправляя плечи и чувствуя, как несколько суставов хрустят от облегчения, что он оставил свою сутулость позади. Уэйн подъезжает на своём кресле ближе к правой стороне стола, его пальцы скользят к панели управления. И на мониторах вдруг вспыхивает знакомая, красная рыбья перспектива, изображение внутри неё зернистое и потёртое, но даже так это воспоминание всё равно преследует Брюса. С той же молчаливой яростью и намёком на сожаление он нажимает кнопку воспроизведения в n-ный раз за этот вечер. “- разоблачают тебя.! Но они упускают суть -” Брюс невольно запомнил мелодию его голоса, несомненный страх в его глазах. “Мы оба знаем.. Сейчас я смотрю на настоящего тебя -” Брюс резко останавливает запись, уставившись на экран на несколько долгих, мучительный секунд, напоминая себе, что нужно дышать. Лицо Загадочника застыло на экране. Это его сбивающий с толку взгляд, украшающий черты, которые можно было бы и забыть, если бы Брюс не потратил так много времени на их изучение. Погоня, тайна всего этого, достигающая кульминации в этот момент. Брюс был так близок к тому, чтобы увидеть Загадочника насквозь. Уэйн прекрасно понимает, что зацикливаться на этом просто бесполезно. А может, по крайней мере, он пытается себе это сказать. Загадочник ведь уже в прошлом; даже если Готэм будет бороться за восстановление, он будет чахнуть в Аркхэме гораздо дольше, чем городу потребуется, чтобы восстановиться несколько раз. Тем не менее Брюс перематывает и снова нажимает кнопку воспроизведения. “Разве это не смешно? Все до одного хотят только и сделать, что разоблачить тебя, но они упускают суть.. Мы с тобой оба знаем -” Брюс снова думает о Селине и о том, как её слёзы подсохли вокруг лица в прохладном утреннем воздухе кладбища. Её беспечный, но полный надежды жест приглашения уехать вместе, несмотря на то, что она даже не знает, кто скрывается под маской. Летучая мышь и кошка. Ей не нужно было знать, кто он. Конечно, ей было любопытно, как она однажды громко заявила, и всё же Кайл была готова взглянуть на них двоих, как на команду. Странная пара, конечно, но всё же команда. Может ли Уэйн винить Загадочника за то, что он сделал то же самое предположение? Брюс не решается называть Загадочника каким-либо другим именем, как будто его очеловечивание только окажет плохую услугу всем невинным людям, которые пострадали от его способов восстановить справедливость. Уже все слышали о Загадочнике, только те, кто был слишком внимателен, вспомнят Эдварда Нэштона, и даже тогда имя, как и сам человек, в конечном итоге канут в небытие. Хотя, как он предполагает, то же самое произойдет и с Брюсом Уэйном. Ему не нравится думать об их сходстве. А особенно ему не нравится думать о том, что человек, вызвавший столько беспорядков за последнюю неделю или около того, не более чем бухгалтер с избытком свободного времени. Брюс знает, что лучше позволить Загадочнику увять, как идее. Символу чего-то большего — олицетворению неудач Готэма. Может быть, о нём стоит забыть, чтобы город хотя бы получил шанса на процветание. Но не будет настоящего процветания, когда сохраняется это неотъемлемое неравенство. Мучительное страдание, которые превращает людей в концепции, символы и армии, борющихся за то, чтобы кто-то наконец просто начал слушать. Воспоминания Брюса возвращаются к ночи потопа, когда он задыхаясь на стропилах, стаскивает маску безымянного лица. Я — Месть. Брюс ведь сам по себе не более, чем просто символ? Человек ю, у которого слишком много свободного времени? Стоит ли ему это вообще записывать? Он снова перематывает запись, но на этот раз дальше. “- остальное у нас есть, не так ли? Все эти скользкие, подлые, фальшивые придурки,” он вполне доволен собой, несмотря на то, что упустил жертву, не осознавая, что она смотрит ему прямо в глаза. Брюсу хотелось бы, чтобы мурашки не бегали по его коже, хотелось бы, чтобы он смог всё это переварить. “Боже... Посмотри на себя..! Твоя маска потрясающая. Хотел бы я, чтобы и ты увидел меня в моей.. Разве это не смешно? Все до одного хотят только и сделать, что разоблачить тебя -” Уэйн изо всех сил старается думать об Эдварде Нэштоне вообще. О человеке, стоящим за тайной, Как он прятался прямо у всех под носом, слоняясь по своей жизни. Ходил на скучную работу в KTMJ и возвращался домой ночью, чтобы сделать очередной шантаж и собрать воедино приспособления, которые были предназначены только для пыток и убийств. Как он так идеально всё организовал, и всё же, казалось, начал всё это по прихоти. Одного взгляда на книгу учёта Возражения было достаточно, чтобы заставить шестерёнки в мозгу закрутиться. Загадочнику потребовалось всего три с половиной месяца уединения и планирования, чтобы превратиться из того, кто кажется нормальным, в это широко раскрытое, красноватое изображение, разбросанное по мониторам Брюса. Хотя Уэйн не может представить себе, чтобы Нэштон когда-либо был нормальным. Он также не может представить, что уединение было недавним событием. Брюс может представить себе свою повседневную жизнь, если попытается. Особенно зная то, что он знает сейчас. Всё своё детство, проведённое в ветхом особняке, который никогда не получал того внимания, что ему положено. Взрослую жизнь, проведённую в полном одиночестве, которая только копила мысли, информацию и пустоту. “Господин Уэйн?” Брюс ощущает напряжение, его руки больно упираются в край стола, но она не удосуживается обернуться. “Тебе ведь не следует вылезать из постели,” Альфред, несмотря на быстрое восстановление, после того, как его чуть не разорвало на куски, пробыл в больнице всего пару дней. На его лицо, всё ещё покрытое следами мощных огненных следов, Брюсу по-прежнему трудно было смотреть “Мэр Реал на связи. Снова,” “Скажи ей, что я -” “Боюсь, мы исчерпали все наши оправдания,” говорит Альфред с ноткой строгости в голосе, делая несколько жалких шагов вперёд. Брюс наконец оглядывается через плечо, глаза сужаются от раздражения, что он заставляет себя вписываться в эту роль, которую все, похоже, так стремятся принять. Он стоит с видом смирения, захлопнув свой журнал и прочищая горло. Брюс намеревается проплыть мимо к лифту, но ловит встревоженный взгляд Альфреда, зависший над изображением на его мониторах. “Не -” “Я не собирался ничего говорить,” прерывает Альфред, идя с Брюсом к лифту. Но напряжение в его голосе было невозможно игнорировать, даже когда он пытается быть беспечным. Уэйн так долго старается подобрать слова, что в конечном итоге ничего не выходит. “Вы ели?” Брюс ничего не ответил. “Тогда я поручу Дори, что-нибудь приготовить для Вас,” “Уже ведь слишком поздно,” “Никогда не поздно нормально поесть,” как можно вежливее возражает Альфред. Лифт распахивается, открывая короткий, тёмный, знакомый коридор. Ближе к концу появляется занавеска из костюмов, большинство из которых хрустящие и неношеные. Брюс с лёгкостью проходит сквозь них. Как только они проходят мимо массы одежды, она оказывается не более, чем ещё одной гардеробной, скромной и неприметной. “Возьмите трубку,” настоятельно просит Альфред, направляясь на кухню. Брюс сдерживает вздох и на мгновение чувствует, что если не выдохнет, то может взорваться. Он подходит к телефону без особой спешки и ждёт ещё несколько секунд, прежде чем поднять трубку, просто на всякий случай. Большинство в Готэме знают, чего ожидать от Брюса Уэйна на данный момент или, по крайней мере, должны. Он ведь узнаваемое лицо с узнаваемым именем, но это всё, чем он может похвастаться. Уэйн совершенно не участвует в политике, он избегает интервью или любого рода прессы. Брюс почти не выходит из дома без своего костюма летучей мыши, на то есть веская причина. В последний раз, когда он вышел на улицу, его чуть не сбил на панихиде самый жалкий окружной прокурор в мире. Но Белла Реал была настойчивой. “Брюс Уэйн на связи,” его голос звучит так отстранённо, несмотря на то, что слова исходят из его собственных уст. Брюс неловко трёт затылок, узнав себя. На другом конце провода раздаётся резкий вдох — почти вздох, если бы он не звучал так облегчённо. “Мистер Уэйн,” в её голосе слышится улыбка. “Приятно наконец-то услышать Вас,” Брюс крепче сжимает трубку, слова ему не поддаются. “Взаимно,” это кажется слишком натянутым, учитывая, что он откровенно игнорировал все предыдущие звонки. Несколько неустойчивых секунд тишины, И Белла прерывает её, собравшись с силами: “Как дела?” возможно, так и должно быть, но вопрос ошеломляет Брюса, и он подтягивает локоть к груди, пощипывая переносицу и хмуря брови. “Всё отлично,” врёт он. “А Вы как?” “О, знаете... Живая,” отвечает она с беззаботным смехом или, по крайней мере, настолько, насколько она может его выдавить. “Насколько я понимаю, у нас у обоих были близкие ситуации,” “Мгм,” “В общем, как Вы, вероятно, уже знаете, я некоторое время пыталась связаться с Вами. Я говорила с Вашим.. Помощником? О назначении времени и места встречи, но-о-о..” “У меня плотный график,” заканчивает он равнодушным тоном. “Ага..” недоверчиво тянет Белла в ответ, вкусная доза его собственного лекарства. “Мистер Уэйн, извините, если я перегибаю палку, но я думаю, что встреча со мной может стоить Вам перепланировки Вашего графика,” “Почему же? Потому что Вы теперь являетесь мэром?” он слышит, как она медленно вздыхает. “Потому что этот город так же важен для меня,” Брюс убирает руку от лица, переводя взгляд на потолок, следя за деревянными панелями, отражающиеся в свете лампы. “Люди в этом городе важны для меня. И эти люди заботятся о Вас,” Уэйну требуется всё своё мужество, чтобы сдержать насмешку: “Я не уверен, что это подходящее слово,” Белла выдыхает тихий звук. Может быть, смех, мягкое фырканье согласия. “Я хочу сказать, что..” оно видит, как она борется с формальностями, несмотря на обширную подготовку, которую она должна иметь, когда дело доходит до общения с трудными людьми. Часть Брюса хотела бы быть тем человеком, за которого многие, должно быть, его принимают, — парнем, который говорит: «Эй, хватит нести чушь и просто скажи мне, чего ты хочешь». Но он этого не делает, он не может. “Ну, Вы важная фигура. Может быть, Вы никогда не были тем, кому есть что сказать. Но люди хотят знать, что Вы скажите, Брюс,” она заменяет его имя, как он считает, попыткой сблизиться. “И у Вас, должно быть, есть даже статистика по этому поводу?” невозмутимо отвечает он. “Вы действительно собираетесь просто проигнорировать ситуацию? На Вашу жизнь было совершено покушение..!” отвечает Белла. В её словах проступает раздражение и у Брюса перехватывает дыхание. “Это ведь возможность показать всем, что Вы не как Ваш отец,” “Ещё на прошлой неделе мне показалось, что Вы просили меня быть больше похожим на него,” “Встретьтесь со мной,” её голос твёрд, но он всё ещё больше похож на мольбу, чем на что-либо ещё. Брюс делает вдох, закрывая глаза. У него нет на это времени, он вообще не должен был заниматься этим. У него даже нет той доли возможности делать то, чем Белла Реал зарабатывает на жизнь. У него нет ни социальных навыков, ни обаяния, которые он мог бы иметь, если бы не был так занят тем, что он называет местью. И последнее, чего он хочет — позволить ей достучаться до него, говоря о его отце. Но суровая правда в том, что Томас Уэйн мёртв уже как двадцать лет, и все его попытки улучшить город умерли вместе с ним. Огромный благотворительный фонд без надзора. Каждый получил свой кусок. Брюс снова думает о Загадочнике. О нём и обо всех остальных, кого безжалостно подвёл «Renewal». “Я попрошу Альфреда связаться со мной по поводу даты,” Белла понимает, что это было самое близкое к подтверждению того, чего она собиралась получить от него. “Спасибо. Я обещаю -” “Спокойной ночи,” Брюс вешает трубку. Альфреда нигде не видно, когда Брюс заходит на кухню. Зато Дори там, тихонько напевая себе под нос, пока она осторожно поджаривает грудку утки. Шаги Брюса не отвлекают её от сосредоточенности. “Добрый вечер, господин Уэйн,” любезно приветствует она его, слегка поворачиваясь, чтобы улыбаться. Его взгляд сосредоточен на сковороде. Аккуратно нарезанное мясо шипит в декадентском апельсиновом соусе, готовое быть поданным на тарелке рядом с полезной порцией свежей зелени и хорошо приправленным картофелем. Брюс предугадывает, что может просто уйти с кухни, как он обычно и делает, но затем он на мгновение задаётся вопросом, ел ли Загадочник когда-нибудь такую вкусную еду за всю свою жизнь. “Ваше любимое,” говорит Дори, осторожно кладя мясо на тарелку. Это своего рода внутренняя шутка между ними — то, о чём они говорят каждый раз, когда она готовит ему еду и не важно, что именно. Брюс, кажется, не может заставить себя улыбнуться, но всё равно соглашается. “Ладно,” кивает он, когда Дори выключает плиту, ставит перед ним тарелку и пару раз нежно похлопывает его по плечу, проходя мимо. “Спасибо, Дори,” она ещё раз улыбается ему, прежде чем уйти. Брюс несколько секунд тыкает вилкой в белок, прежде чем вгрызться. Мясо пикантно на языке, но та горечь всё ещё бурлит в губине горла, покрывая каждый кусочек стыдом. Тем не менее Брюс съедает всё за считанные минуты. Ему нужно выбраться отсюда. Здесь так душно, словно внутри не хватает воздуха, несмотря на то, что это, возможно, самый большой дом в городе Всё это не имеет значения, находится здесь всё ещё тошнотворно и дразняще. То, что осталось от его записи в журнале давно исчезло, исчезло из его сознания вместе с голодом. Брюс всё равно вернётся к этому в конце концов. Ему просто нужен свежий воздух. Уэйн уже размазывает чёрную краску вокруг глаз, прежде чем еда успевает уложиться в его желудке.