Работы Надежды Дмитриевой

Не в молодости счастье Зной-то какой стоит! Уж вечер на пороге, а солнце всё никак не уймётся. Жарит и палит нещадно, будто полдень на дворе. Евдокия Михайловна не единожды себя отругала за дурость. Заблажилось – хоть костьми ляг, но за травой богородской в Иванов день сходи. Будь дома Настёна, она бы сразу пресекла материнский авантюрный поход. Однако неугомонная дочь Евдокии Михайловны, даже уже четыре года будучи пенсионеркой, лома не засиживалась. Вот и в этот раз она, продолжающая активно заниматься общественной жизнью, умчалась на репетицию в Дом культуры. там полным ходом шла подготовка ко Дню села. Чтобы Настёна не ругалась, пожилая женщина собиралась вернуться домой до её возвращения. Ага, меньше знаешь – крепче нервы… Откуда травушка? Так с прошлогодняя, доча. «Не обман это, не обман, а так – житейская хитринка», - успокаивала себя Евдокия Михайловна. Идти-то ж всего ничего – с километр туда, потом столько же обратно. Пока собиралась, ей казалось, что живёхонько обернётся. А вот походила по зною и устала так, что хоть плачь. Уже из последних сил добралась старушка до улице к родному дому. Едва добрела до соседской лавочки. Устроилась на скамье поудобнее. Натруженные ноги вытянула, дав им роздых. Принялась пот с лица уголком платка вытирать. В такое пекло походишь – ещё не так упреешь. «Вот и чего ж я всполошилась? Не обошлась бы, что ли, без чабреца-то? Вон как раскисла, а набрала всего ничего. Увидит меня такую доча и всполошиться, начнёт таблетки совать, а то и вовсе фельдшерицу вызовет. Совестить примется. Мол, я ж тебя ничего не жалею, а ты фокусничаешь. Конечно, можно было бы её попросить, чтоб она мне богородской нарвала. Так она допытываться б начала. Мол, зачем, что тревожит? Вот как ей объяснишь причину тяжёлых мыслей, которые сон прогоняют… Ругаться примется, пойдёт чего доброго к Семёновне или Фёдоровне, пошумит там. Рассорит с подругами». - Здравствуйте, Евдокия Михайловна! - Здравствуй, Мариша! - Вы себя хорошо чувствуете, Евдикия Михайловна? Может, водички хотите? - Не суетись, Мариша, не надо. Я вот посижу сейчас, отдышусь, да домой пойду. - А Анастасия Савельевна дома? Если нет, то, может быть, вы у нас погостите? - Нет, милая, не беспокойся. Я себя хорошо чувствую. Настюша вот-вот пидёт. Чайник надо подогреть. - Может, вам помочь дойти? - Так сама добреду… Ты не беспокойся. Никуда не опаздываешь? - Ой, я ж за хлебом побежала! Чай сели пить, а хлеба-то и нет. - Ты, милая, сейчас подле меня простоишь и ничего не успеешь купить. Магазин уже скоро закроется. Ладно, я тогда побежала! «Хорошая девчонка у соседей растёт. В десятый класс пошла, совсем уже взрослая девица. У неё любое днло спорится, добродушая, уважительная – Фёдоровна ни нарадуется на внучку. Ах, как там наша Галина в Чите? Устроила ли Дашутку в детский сад, а то на нянек едва ли не ползарплаты тратить приходится… Давнеько она не звонила». Ну, вот и приотошла малость, а то от зноя сердце вон как захолонуло. Всё, пора вставать да потихоньку шагать домой. «Ага, сейчас подключу чайник. Мда, невеликую добычу принесла. Хорошо, если раза на три хватит заварить». Беспокойные мысли, одолевающие Евдокию Михайловну, пришли после традиционного субботнего «заседания Большой тройки». Так три подруги называли свои посиделки на скамейки возле дома Анны Фёдоровны. За многие годы они привыкли по теплу собираться там, чтобы неспешно обсудить все новости, поделиться радостью или попечалиться. На последнем «заседании» Клавдия Семёновна завела разговор, который всех расстроил. - Ой, девоньки, как бы мне хотелось стать молодой! Смотрю на нынешних девах, удивляюся. Вот жалуются они на жизнь. Мол, ни отдыху им, ни продыху. Хочешь хорошо жить, кружи юлой, не разводи циллюлиты. Ишь, слово-то какое обычному жирку придумали. А нам с вами, подруженьки, некогда и не с чего было толстеть – как ломовые лошади наяривали. Что мы кроме работы-то знали?! Вся радость – вечерком на посиделки сбегать, чтобы попеть да потанцевать чуток. Одевались в обноски, обувки доброй не нашивали. А сколько времени впроголодь жили?! Нынешние так не смогли бы жить, изнеженные больно. - Ты чего, подружка, расхандрилась? Что за желания несусветные? - Так говорю, что хотелось бы теперь вот молодухой побыть… Ух, я бы развернулась! Ни за какие коврижки не осталась бы в деревне, а махнула в город. Вот ведь беда – нельзя судьбу переписать. - Бедовая ты, Клавка! Какой уж год тебя все Семёновной величают, а ты всё л молодости грезишь. Не забивай голову глупостями! Вот и разговор был пустячный, ни о чём. А ведь запал в голову, взбаламутил мысли. У Евдокии Михайловны и без того сон никакой был – больше бока отлёживала, подманивая дрёму, тут и вовсе сновидения разбежались. Наваливались воспоминания о былом, переживания. Ведь и вправду, чем запомнились годы детства, юности, молодости? Голод военных лет, да и после ещё долго редко по-настоящему сытой бывала. Отец с войны не вернулся, матери не стало в 44-ом. Её, трёхлетнюю малышку, взяла к себе в семью тётка. Растила наравне со своими детьми, никогда куском хлеба не попрекнула, работой до изнеможения не изводила. Благодарна была Евдокия своим родным за добро и участие, но старалась их лишний раз не обременять. Вот и замуж выскочила рано. Савелий был хорошим человеком, и супруг из него получился отличный. Правда, очень долго детей не появлялось. Другой бы осерчал да прогнал, ославив бесплодной, пустоцветом… А он любил, берег и защищал. Как в награду , когда им обоим было за сорок, народились долгожданные детки. Погодки Иван и Настёна. Какие они тогда были счастливые, со всеми невзгодами играючи справлялись! Потом будто кто позавидовал им да сглазил. Сынишке только-только пять лет миновало, как внезапно слёг Савелий и считанные дни сгорел от недуга. Больно тогда было, жизнь немила стала. Однако ж, не раскисла, взяла себя в руки – детей растить нужно. Достойные из них люди получились, отец ими непременно бы гордился. Иван давно далеко живёт, в Тюмени. В отчем доме появляется нечасто, но не забывает звонить. Настёна выучилась на педагога да вернулась в родное село, поближе к матери. А вот если Евдокии Михайловне предложили бы чудо и омолодили? Ведь было же времечко, когда о ней восхищённо и даже завистливо говорили «огонь-девка», а потом и «огонь-баба». Это нынче от былог8о пламени остались лишь едва шающие головешки. Хотелось бы стряхнуть груз прожитых лет, как Клавдии, и начать всё заново? Без Савушки?! Да, ни за что… Вот, казалось бы, глупость, бессмысленная фантазия, а ведь проняло до самого донышка души… Мысли о былом так растревожили, что начала одолевать бессонница. Настёна уже не единожды интересовалась, чем встревожена мать. Евдокия Михайловна отшучивалась да пеняла на возраст. А потом решила сходить и насобирать чабреца, позаваривать – глядишь, и нервы угомонятся. Вот сходила, по зною… Как только сердце выдержало? Прямо по присказке вышло: дурная голова ногам покою не даёт. Сколько бы ещё она себя за глупость корила, только Бог знает. Однако Всевышний рассудил по-своему – помог голову добрыми думами занять. Позвонила внучка Галина. - Алло, бабуля! Здравствуй, моя роднулечка! А мы с Дашей вам сюрприз приготовили – завтра к обеду ждите нас в гости. Я в отпуск пошла, мы у вас недельку-другую поживём. Бабуля, ты рада? - Ой, какая я довольная, словами и не описать! А Настёна-то как обрадуется! Приезжайте, мы вас с нетерпением будем ждать. - Ну, до завтра! Маме привет от нас с Дашуткой передавай. «Вот о какой тут молодости мечтать?! И без неё радостей хватает. Так, сейчас нужно будет поставить тесто для пирожков. Где дрожжи лежат? Ага, вот они. Картошечки надобно отварить, капустки потушить. Доча ещё чего придумает для начинки. Вафлей бы напечь, орешков со сгущёнкой… Скорее бы домой возвращалась моя неугомонная певунья. Тут столько работы, а её всё нет! Ну, какая молодость вдругорядь, если и теперь от радости вон как сил прибавляется. Прямо, ноги сами затанцевали. Нет, и так хорошо живётся! Глупая она, Клавка-то. Не в молодости счастье. Счастье разное – оно у каждого своё».