Моя галлюцинация

Пожалуйста. Можно я просто усну. Что со мной не так...? В изголовье кровати таится злобная тварь. Льет свинцовую тяжесть в каждую клетку, держит тело напряженным до предела. Изводит. Хоть изрыдайся прямо в подушку, но глаза сухие до боли. Чан ворочается без сна часами. Неважно, в какой он постели — своей собственной, мягкой и привычной, или в очередной гостиничной, с идеально выглаженными простынями и ароматом дорогого кондиционера. Тварь рядом. Молчаливая. Беспощадная. Чан смотрит на электронную панель наручных часов. Считает, сколько останется спать, если уснет прямо сейчас. Изможденно вздыхает. Мучения длятся месяца три, темные круги поселились под глазами, как родные. Сидя в кресле на мейкапе, он раз за разом слышит: «Вы такой уставший, вам нужно поспать!». Чан отвечает одинаково — вежливой улыбкой, натянутым смехом и обещанием обязательно так и сделать. На следующий раз обмен репликами повторяется слово в слово. Его поблекшее лицо быстро примечает менеджер, отправляя Чана в кабинет терапевта. Что ему только не выписали за несколько приемов. Все началось с каких-то полевых трав и кончилось транквилизаторами, способными, по шутливым словам доктора, усыпить слона. «Только не больше двух за раз», — строго говорит дедуля, стуча морщинистым пальцем по столу. Но Чан себя хорошо знает. На следующий вечер он отправляет в рот три таблетки. И лежит до утра с открытыми глазами, урывками проваливаясь в поверхностный бред. Ребята тоже не слепые. Спрашивают, по плечу хлопают, беспокойно вглядываются в лицо. Подшучивают, куда без этого. На темных кругах все не остановилось. Пришла рассеянность, память отвалилась к чертям. Под светом прожекторов нихрена не скроешь. Чан начинает врать. Врачу врет, что таблетки подошли. Менеджеру врет, что чувствует себя «окей». На лайвах пошире натягивает улыбку, лишь бы фанаты не подняли обсуждение. Когда забывает слова песни, все переводит в шутку, чтобы толпа посмеялась. Чан бы смирился с бессонницей, перетерпел, выбора-то нет, если не помогает ничего. Да вот только началось кое-что похуже. То, что не на шутку напугало. Они сидят в студии в полном составе 3Racha, и Джисон задает вопрос про новый трек: — Бридж добавлять будем, или фиг с ним? Чан отвечает, особо не задумываясь. В ответ тишина. Потому что никакого Джисона рядом нет. Они с Чанбином отошли. Такое произошло однажды и повторилось еще несколько раз. Как-то Чану даже почудился голос его сестры, в одну из очередных бессонных ночей. Так он оказывается в кабинете доктора Кан Да Уль. Это приятная женщина возраста его матери с добрейшими глазами. Перед ней почему-то сразу становится стыдно. Она смотрит на него с мягкой улыбкой, и Чан вдруг понимает, что видел ее раньше — доктор уже обследовала его во времена трейни. Прошло больше пяти лет. — Рассказывайте, Крис. — У меня… бессонница. Рассеянный стал, голова чугунная, — Чан тянет ладони к ушам, — И стало чудиться всякое. Я слышу голоса. Реальных людей, как будто они рядом со мной. Теперь, когда он впервые сказал это вслух, ему становится по-настоящему жутко. Он ждет, что женщина перед ним испугается, начнет кому-то звонить, за окном завизжат сирены. Представляет, как разворачивается скандал, фанаты смеются над ним, и он вылетает из группы.

Бан Кристофер Чан — псих,

худший лидер,

позорище четвертого поколения!

К его удивлению, доктор спокойно смотрит на него. — Я сумасшедший, все? — Рановато еще вам диагноз ставить. Давайте порассуждаем вместе, — она наклоняется к нему с блокнотом в руке. — Когда началось это состояние? Произошло что-то? Чан задумывается. Пытается вспомнить, что происходило три месяца назад. Да… ничего? Обычная жизнь. Точнее, обычная для их группы жизнь — съемки, запись нового материала, интервью журналам, выступления. Случись бы что из ряда вон, оно бы пришло сразу в голову, да ведь? Он роняет раскрасневшееся лицо в ладони. Снова невыносимо стыдно за одно свое существование. Чан чувствует себя как на экзамене. Не справился с вопросом, сейчас получит низший балл и вылетит за дверь. — Я не могу ничего вспомнить, простите. — Пожалуйста, не извиняйтесь, — качает головой эта добрая женщина, — все в порядке. Чану вдруг приходит в голову одна-единственная вещь, которая сойдет за «необычное». — Разве что мы опять переехали. Мы жили по четверо, а теперь по двое. Это была их коллективная идея. Так побольше уединения, но и не совсем в одиночестве. В тот день они написали имена на бумажках и вытягивали, оставив распределение на волю случая. — И как вам живется с соседом? — С Йеной? — зачем-то уточняет Чан. — Хорошо. Я только рад с ним жить. Доктор шуршит карандашом по бумаге. — Это ваш самый младший, да? Ян Чонин. Вокалист с таким… ммм, гипнотическим голосом? — Он самый. — Не бывает конфликтов? — Да какие у нас конфликты, — отмахивается Чан, — максимум, кто-то тарелку до посудомойки не донес. Это обычно он. — Кристофер. Когда вы не можете уснуть, о чем вы думаете? Хороший вопрос. Еще бы знать на него ответ, вот бы здорово было. Множество ночей мелькают в памяти, все одинаковые между собой, и Чан не может выцепить из этой сумрачной мути ни одного связного образа. — Если честно, я не помню. Простите. — Не извиняйтесь. Попробуйте обратить внимание в следующий раз. А еще лучше — запишите. Вы не ведете дневник? В свои лучшие времена Чан писал по песне-две в день. Считается ли это за дневник? — Не веду. — Попробуйте. Сможете сами отслеживать, какие мысли вас посещают, как они меняются. — Попробую, наверное, — неуверенно соглашается Чан. — А насчет голосов. Вы не считаете, что я схватил шизофрению? — Считаю, что вы очень устали, Крис. Недосып для организма мучителен. Мне же не надо вам рассказывать, как важен сон? Ваше бессознательное, и сознание вместе с ним, так и кричат: хозяин, нам плохо, отдохни! Когда у вас выходные? Попробуйте отдохнуть. Вы еще помните, что вас расслабляет? А что его расслабляет? Поездки домой. Музыка. Время с его ребятами. Первое сейчас никак, Австралия в ближайшие полгода минимум ему не светит. Второе — под вопросом, он почти ничего не писал эти три месяца, ему страшно, что в таком состоянии выдаст голова. Пока хватает уже написанного, благо, в его ноутбуке за сотню готовых лирик. Зато времени с ребятами у него в достатке. На следующий день они с парнями как раз едут на прогулку в один из живописнейших парков города, прямо на берегу реки Хан. Солнце светит ярко, деревья горят красно-оранжевыми красками, вокруг красота. Чистый воздух с ноткой осенней прохлады наполняет грудь и прочищает усталую голову. Они болтают и смеются, делают фото на память. Чан даже забывает про свой недуг на вечер. Но ночью он снова лежит с широко раскрытыми глазами. И дергается, когда слышит голос из глубины комнаты. — Мучаешься, да? Чан садится в кровати, испуганно глядя перед собой. Фигура по-хозяйски заняла кресло у окна, ноги широко разведены, ладонь подпирает голову. — Ты, блять, кто? — Не видишь? Он не видит. Середина ночи, шторы плотно задернуты, в комнате темень. Ясно только, что это мужчина. По сложению — примерно как он сам. Голос тоже… на его похож. — Мне снится кошмар, — делает вывод Чан. — Может быть. А может, ты сходишь с ума. До этого голоса слышал, теперь людей видишь. — Откуда ты знаешь, что я слышал голоса? — А я с тобой всегда, — он усмехается. — Все еще не понял, кто я? Чан тянется к лампе рядом с кроватью, щелкая выключателем. Щурится от света. Снова смотрит в сторону кресла, промаргивается, чтобы фигура исчезла. Увы. Не исчезает. Сидит вальяжно и ухмыляется ему. Человек в рваных джинсах и футболке, с густо подведенными глазами. Он выглядит бодрым. На щеках разлит здоровый румянец. А ещё у этого человека его черты лица. — Блять, как проснуться? — Моя компания не нравится, Чани? — говорит другой он. — Если я Чани, то ты кто? — А я — настоящий ты. Которого ты все задвинуть пытаешься. Стесняешься меня. Давай так. Ты — Чан. Я — Кристофер. Чтобы мы с тобой не запутались. — Это же бред какой-то. Оба мои имени. Как проснуться, скажи? — У тебя вроде вопросы были. А у меня ответы есть. Узнать не хочешь? Чан истерически смеется. — Если ты — это я, разве я не должен тоже эти ответы знать? — Бинго, Чани, — он щелкает пальцами, — ты их знаешь. Просто не понял еще. Ты вообще многое еще про себя не понял. — Что ты несешь? Кристофер откидывается в кресле. — Пример приведу: ты специально не спишь, чтобы себя извести. Тебя вина мучает. — Специально не сплю?! — Чан срывается на крик. — Да я все делаю, чтобы уснуть! Буквально все перепробовал: и упражнения, и медитации, и таблетки! Тот качает головой со снисходительной улыбкой. — Ошибаешься, Чани. Никакие таблетки не помогут, если мы себя наказать решили. Воля железная у нас. Непробиваемая. Лидер же самый сильный должен быть, плечом для детишек наших, да? К горлу Чана подступает тошнота. — За что я себя наказываю? — А вот это... — Кристофер подается вперед, тыча пальцем в его сторону, — очень хороший вопрос. Очень правильный. Когда додумаешься, сразу полегчает. Хотя… Чан начинает закипать. Обычно, когда понимаешь, что тебе снится сон, сразу просыпаешься. А тут почему-то не прокатывает. Неужели он правда с ума сходит? — А нормально сказать можешь, без загадок? Кристофер опускает взгляд. — В руках у нас что? Взгляд Чана тоже падает вниз — в ладони телефон, а на экране фото человека. Расплывчатое, черты не разобрать, видно только темную копну волос. Вдруг щелкает лампа… Чан весь в поту, сердце дико стучит, его лихорадит. Наручные часы показывают пять утра. Это был кошмар. Странный и бредовый. Чан боязливо включает лампу, глядя в сторону кресла. Никого. Конечно, никого. Он не сумасшедший. Просто конченый. Рука что-то нащупывает — точно, он листал галерею, когда пытался уснуть. С экрана на него смотрят лисьи глаза, прищуренные от смеха. Чонин был таким счастливым сегодня. Чан листает дальше и снова видит Чонина, тот держит в руках голубой бутон сорванного цветка. На другой фотографии он лежит в траве с закрытыми глазами, будто задремал под солнцем. Следующее фото не в фокусе получилось: Чонин просто смотрит перед собой, мимо камеры. Наверное, на него и смотрит. Чан листает еще несколько. Хмурится. На всех фото… Чонин. Странно это. Неужели он сегодня больше никого не фотографировал? Попытки уснуть шлются нахрен. Мало ли еще какая дичь приснится. Чан идет на кухню и прислоняется лбом к окну, глядя на пустую улицу. Конец осени, в такое время уже совсем темно, как зимой. Пол под ногами холодный, но это сейчас только в тему, тело немного бодрится. — Проснулся, хён? Голос позади звучит так внезапно, что Чан почти вскрикивает. У него от недосыпа вообще плохо с нервами стало. Он медленно оборачивается. К счастью, в дверном проеме кухни не какая-то потусторонняя дичь. Всего лишь сонный Йена. В своей белой рубашке для сна и домашних штанах. — Проснулся, — Чан накидывает на себя бодрый вид, — а ты чего? — Уснуть не могу, — тот зевает. — Иди ложись, попробуй снова. Чонин игнорирует его совет. — Хочешь посмотреть со мной фильм? — В пять утра? — Чан перепроверяет время на часах. — Мне завтра не рано вставать. Тебе, вроде как, тоже. Чан уже решил, что спать больше не будет, поэтому соглашается. В соседней комнате пахнет так же, как обычно от самого Йены — мягким цветущим жасмином, приятно щекочущим нос. Это то ли парфюм, то ли свечи, которые младший любит жечь. — Что мы смотрим? — спрашивает Чан, укладываясь на краешке кровати. — «Любовное настроение». Неожиданный выбор. — Йена, тебя в пять утра потянуло на артхаус? — Ты уже видел этот фильм? — Чонин удивленно поворачивается к нему. — Концовка счастливая? — Ну, — Чан не уверен, что знает правильный ответ, — смотря, что называть счастьем. Чонин задумчиво оглядывает его. — Значит, нет. Они смотрят фильм в тишине. Чан ждёт, что Йена быстро уснет в первые минут десять. Тогда он выключит телевизор и пойдет к себе. Но тот полусидит в кровати, внимательно следя за происходящим на экране. Иногда комментирует тихо. Чан понемногу успокаивается. Кошмар остается позади благодаря ярким картинкам фильма. Он уже думает, что с сюрреализмом на сегодня покончено. Но ошибается. Потому что вдруг происходит что-то еще более странное, чем его бредовый разговор с самим собой. Чонин придвигается поближе. А затем еще. И еще. Выдерживает паузу между каждым маленьким перемещением, будто нарочно. Чан не реагирует — мало ли, неудобно ему. Но потом Чонин ложится совсем рядом, опускает голову на его грудь и кладет ладонь на живот. Он никогда не делал так раньше. Чонин даже от простых объятий частенько уворачивается. Конечно, никому в группе это не мешает пытаться его затискать. Но везет кому-то редко. Прикосновения Чонин не любит. Только на камеру еще как-то позволяет, и то через раз. А тут — сам взял и всем телом прижался. Чан аж цепенеет от неожиданности. Может, Йена испугался чего на экране? Но там простая сцена с диалогом героев. Да и смотрят они не хоррор. — Мы скоро тоже в Гонконг поедем, — как ни в чем не бывало говорит Чонин, ладонью поглаживая его живот сквозь ткань футболки. Легкое, почти неосязаемое прикосновение, в которое верится с трудом, хоть оно и прямо перед глазами. — Ага, — только и получается выдать в ответ, Чан последние минуты вообще на экран не смотрел, — а ты чего обнимательный такой? Йена долго молчит. Прохладная ладонь все еще гладит его живот. — Нельзя? Чан не отвечает ему. Он внезапно снова не знает правильный ответ на заданный вопрос. Вместо слов он кладет руку на спину Чонина, приобнимая в ответ. Тот глубоко вздыхает, чуть отираясь лицом о его грудь. На глаза Чана наваливается тяжесть. Во всем теле тепло. Не дождавшись концовки фильма, Чан засыпает в этих объятиях, здоровым и крепким сном впервые за долгое время.

***

Когда Чан просыпается в чужой кровати на следующий день, рядом с ним никого нет. Он вспоминает, что у Йены на сегодня были какие-то планы: то ли занятие вокальное, то ли примерка аутфита. Удивительно, но поспал Чан чертовски хорошо. Голова не гудит, мысли ясные, он словно по кусочкам в целое собрался. Может, прошло все? Нужно просто засыпать под неторопливое кино на экране телевизора. Вонг Карвай творит чудеса. Ближе к вечеру от Чонина приходит сообщение. Пишет, что задержался с Сынмином после занятия и думает остаться на ночь у них с Феликсом. Чан отправляет в ответ короткое «окей». Уже ночью, когда он пытается уснуть, отвернувшись к стене, вдруг слышен тихий скрип открывающейся двери. А затем шаги. Матрас кровати медленно прогибается от веса чужого тела. Чан разворачивается на другой бок, не зная уже, кого увидит. Снова себя самого? Кого-то из ребят? Доктора Кан? Но рядом на боку, сложив ладони под щеку, лежит Йена. — Жарко у тебя. Обогреватель включен? Он стягивает свою белую рубашку с завязками на груди, оставаясь голым по пояс. Одеялом не укрывается. Взгляд Чана невольно падает на его торс, скользит по упругим мышцам живота. Чонин усердно трудился на тренировках в последнее время, в подготовке к своему сольному номеру. Его глаза все прежние, как у мальчика, а тело уже совсем взрослого парня. В голове не укладывается. Чан вспоминает, как увидел Чонина в первый раз — решил тогда, что ему лет тринадцать, настолько малышом тот выглядел рядом с остальными. Ошибся всего на пару лет. А когда этот нескладный ребенок впервые запел, по спине Чана прошла дрожь. Тот вырос не только как вокалист, он стал настоящим красавцем. Чан до сих пор удивляется, почему их макнэ не считают частью вижуал-линии. Таких необычных глаз он ни на одном другом лице больше не видел. Йена будто не от людей родился, а сошел с иллюстраций к древней мифологии. Ну правда лисеныш фольклорный, даже улыбается как демонёнок. Только добрый, конечно. Спокойной ночи, хён. Чан снова отменно высыпается, как околдованный невидимой магией. А наутро Чонина рядом уже нет. Осталась только смятая простыня на другой стороне кровати и белая хлопковая рубашка с тонким ароматом жасмина. Наверное, жасмин — любимый цветок Чана теперь. День проходит пусто и странно. Под вечер Чонин появляется на пороге его комнаты, оглядываясь по сторонам. — Хён. Ты рубашку мою не кидал в стирку? Я ее найти не могу. — Она там же, где ты ее оставил, Йена, — усмехается Чан. — Оставил? Когда? — Когда-когда. Когда спать ко мне вчера залез. Чонин прищуривается. — Хён, о чем ты говоришь? Я же у Сынмина ночевал. Чан замирает. Вспоминает об смске на своем телефоне. Нет, не может быть. Он же видел Чонина рядом, как настоящего. Уверен был, что тот передумал и домой вернулся. Он шутит, может быть? — Ты не приходил? — в ушах нарастает тяжелый гул. — Йени, это не смешно. Тот медленно качает головой. — Так где рубашка? — В… моей кровати, — растерянно отвечает Чан, чувствуя, как отнимаются ноги. Йена шуршит одеялом в поисках рубашки. И находит. Глядит нахмуренно то на нее, то на Чана. А Чан весь пунцовый. Стыдно, как никогда в жизни. Если Йены в его кровати не было, почему рубашка там оказалась? Неужели…? Это финиш. Ему, блять, нужна помощь. И поскорей. Вот только хрен знает, что говорить доктору на этот раз. Страшно становится до трясучки. Чан почти решается, почти просит менеджера организовать прием, уже звонит ему даже. Но бросает трубку в последний момент, едва услышав бодрое «Да?» на том конце. Что он, нахуй, скажет? Я ворую одежду своего соседа и сплю с ней в обнимку? Блять, нет! Это все жасмин. Жасмин дурманит несчастную голову. Жасмин сделал его сумасшедшим. Другой ночью Чан снова слышит тихий скрип двери и медленные шаги. А затем рядом прогибается матрас. Йена в своей белой рубашке, улегся на бок и смотрит на него. Очередной бред. — Почему пришел? — Решил, что можно. Тебе и так почудилось, что я уже приходил. — Мне и сейчас чудится. Ты не настоящий. — Как скажешь, хён, — тот смеется, — ты совсем не высыпаешься. Я переживаю. — Хочешь, я признаюсь кое в чем? За последние недели я хорошо сплю только при одном условии. Чонин осторожно придвигается к нему, сокращая расстояние до нуля. Чана обдает пьянящим запахом жасмина. А по коже бегут мурашки, когда голой груди смело касается прохлада чужой ладони. Его галлюцинация пугающе реалистична. Рука Чана оглаживает спину, надавливает слегка, прижимая еще ближе. Йена тихонько мычит. Почему с ним так хорошо? Злобная тварь ослабла и трусливо прячется в углу. Она боится этого демонёнка. — Если хочешь, я буду приходить каждую ночь. Пожалуйста, приходи. Чан не попросил бы об этом настоящего Чонина. Настоящий Чонин крепко спит у себя в кровати. А не утешает безнадежного хёна, который вообще-то должен быть сильнее. Да ведь?

***

Чан сидит перед ноутбуком, просматривая старые треки, в целом готовые, но не выпущенные. Раз ничего нового написать он сейчас не в состоянии, то хоть покопается в закромах. Сосредоточиться не выходит — квартира наполнена голосом Йены. Тот распевается у себя в комнате, даже через две стены слышно. Можно было бы наушники надеть, но Чан этого почему-то не делает. Наоборот прислушивается, прикрывая глаза. Ему вспоминаются древнегреческие мифы, которые он взахлеб читал в детстве. Были там существа невиданной красоты с волшебным голосом, живущие на скалах посреди моря. Кому не повезло их пение услышать, тот всем телом цепенел, сознание терял. А затем погибал в их плену, растерзанный в клочья. Издалека звучит мелодичное «хён?». Он бредет в сторону чужой комнаты, останавливаясь на пороге. Йена стоит перед большим зеркалом, одетый в костюм, сшитый для выступлений с новой песней. Чан этот аутфит еще ни разу не видел. А теперь, когда видит, в его горле сохнет. Костюм полностью чёрный, как бездна. Рваная юбка поверх брюк держится на кожаном ремешке. А сверху топ с прорезями, короткий настолько, что видны живот и бока. Ну хоть рукава длинные, на том спасибо. Йена целиком какой-то новый, даже прическу обновил. Часть прядей спереди высветлена добела, интересно смотрится на контрасте с темной копной. — Как тебе, хён? Чан снова оглядывает его обнаженные бока. Взгляд вынужденно падает на этот открытый участок тела, будто дизайнер так и задумывал. Неужели Чонину правда нравится? Он еще никогда не выбирал настолько смелый образ, на грани с эротикой. — Не слишком откровенно получилось? — Это ты говоришь? — смеется Чонин, ведя ладонью по волосам. — Сам собрался по пояс раздеваться. Опять. Чан подходит к нему и встает позади, теперь в отражении зеркала они оба. Блистательный Йена, который хоть прямо сейчас на сцену, и весь помятый в домашней одежде Чан. — Ну я — это я. А ты… Тот резко поворачивается к нему. Улыбка стерлась, глаза сверкают колкими льдинками. — Кто? — Йена, ты чего. — Кто я? Ребенок? Ты хотел сказать — ребенок. Чан ласково треплет белую прядку волос. — Ты же знаешь, для меня ты всегда им будешь. Разве это плохо? Он едва успевает договорить. Комната кренится. Чан падает спиной на кровать позади себя. Перед глазами потолочная люстра с россыпью хрусталиков. От неожиданности перехватило дыхание. Приподнявшись на локтях, он растерянно глядит на Чонина. — Ты чего дерешься? Чонин смотрит на себя в отражении зеркала, не моргая. Его губы поджаты. Подбородок приподнят. Глаза странно помутнели. Он грубо затягивает ремень на бедрах, хотя кажется, что туже некуда. Молчит, будто говорили не с ним. По спине Чана бежит холодок. Не дождавшись ответа, он быстро уходит к себе.

***

С того дня все меняется. Они и раньше не стеснялись друг друга, столько лет бок о бок, как родные. Но либо Чан окончательно поехал, либо Чонин стал чаще ходить по квартире полуголым. В один из дней Чан пьет кофе на кухне, и тот заходит после душа, одетый ни во что, кроме маленького полотенца вокруг бедер. Капли воды стекают с волос на грудь и живот. Чан давится и убегает к себе, как скромная малолетка. Его ни о чем не спрашивают, просто продолжают изводить. По крайней мере Чану кажется, что его именно изводят. Молча. И притворяются при этом, будто ничего особенного не происходит. Чан справляется, как может. Хреново, то есть. В измученной голове только Йена, Йена, Йена. Его больное наваждение. Ухмылка на тонких губах каждый раз, когда Чан натыкается на него, почти раздетого. Когда прячет взгляд и позорно бежит к себе, проклиная себя, свои дрянные мысли и чертов цветущий жасмин. Чонин продолжает приходить по ночам, но в одном нижнем белье теперь и без своей рубашки. Не обнимает. Сворачивается в клубочек на другой стороне кровати и лежит молча, а Чан не делает ничего. Скорее себе руку отрежет, чем дотронется до него. Но и выгнать не может, а дверь на ночь запереть то ли забывает, то ли… Чан вспоминает совет доктора Кан, он честно пытается вести дневник, шуршит ручкой в темноте и боится даже перечитывать наутро. В одну из таких ночей, когда матрас прогибается под чужим весом, Йена вдруг оказывается прямо на нем. Усаживается на бедра сверху, склоняясь к лицу. Чан глядит на него в оторопелом ужасе. Пошевелиться не может. Тот снова не одет, мокрый после душа, волосы закрывают лоб и глаза. — Я больше не могу, — шепчет, — можно? Прежде, чем Чан успевает ответить, его штаны уже стянуты вниз, а на члене тепло чужой ладони. Длинные пальцы сжаты вокруг, водят вверх-вниз, слегка поглаживая. В лисьих глазах любопытство и похоть. — Вот так хорошо, Чани-хён? Чан должен ответить «Нет, блять, какого хрена ты творишь», должен выгнать из комнаты и начать запирать дверь, а лучше — съебать с концами домой в Австралию. Но из горла не выходит ни звука, только член твердеет до боли, истекая предэякулятом. — У меня никого раньше не было, — голос Чонина возбужденно хрипит. — Ты же любишь быть первым во всем, хён? Хочешь быть первым, кто возьмет меня? Первым, кто заставит кончить? Скажи «да». — Да, — стонет Чан, запрокидывая голову в оргазменной дрожи. По щекам катятся слезы, а член держит его собственная ладонь. Из угла комнаты звучит сдавленный смех. — Размечтался, — комментирует Кристофер. После этой кошмарной ночи Чан избегает соседа, как может. Не заговаривает, не смотрит на него, кроме вынужденных моментов на съемках, когда совсем не отвертеться. Игнорирует сам факт его существования. И больше никогда не сидит на кухне с чашкой кофе. Дверь в комнату теперь запирается каждую ночь. Но Чан не остается один. К нему приходят видения, насильно мучают разговорами и не разрешают спать. В одну из ночей в кресле напротив снова появляется другой он. Смотрит с кривой улыбкой, насмехаясь над ним. Чан ненавидит себя до тошноты. Другого себя — еще больше. — Понял, Чани? Вижу, что да. — Уйди, — умоляет Чан, сжимая волосы в дрожащих ладонях, — замолчи. — Скажи это. Давай, полегчает же сразу. — Нет. Отъебись. Кристофер придвигается ближе, его улыбка сверкает в темноте. — Тогда я скажу за тебя. Ты его хочешь. Хочешь этого мальчишку, что в соседней комнате. Стыдно, да? Ты ведь лидер группы, как второй отец ему. Оберегать его должен, защищать. А не трахать. Еще и самого младшего выбрал. — Заткнись, закрой свой рот! — вопит Чан, швыряя одну из подушек в сторону кресла. Фигура не исчезает, только улыбается еще шире. — Я все-е знаю, о чем ты думаешь. Надеешься в глубине души, что он тоже хочет. Что лежит в кровати прямо сейчас, ладонью двигает быстро и тебя представляет. Такой голодный до прикосновений. Губы кусает, постанывает тихонько, шепчет твое имя. Вдруг ты придешь. Не хочешь к его двери подойти, подслушать? — Нет, — Чан плачет, растирая слезы по лицу, — нет, пожалуйста, нет. — Думаешь, он просто так по квартире полуголым ходит? Ждет, когда ты сорвешься. А ты и сорвешься скоро, Чани. Недолго тебе осталось. Давай, просыпайся. Вокруг темнота. В дверь кто-то стучится, настойчиво дергая за ручку. — Уходи! — кричит Чан неизвестно кому, заворачиваясь в одеяло с головой. Когда это закончится? За что ему это все, почему? Что он сделал? Как из этого кошмара выбраться, как на «стоп» нажать? Чан на коленях умолять готов. Еще бы понять, кого. Вот так хорошо, Чани-хён? Он не идет к врачу, не рассказывает о своей порочной болезни ни одной живой душе. Но делает кое-что другое: звонит Чанбину и просит поменяться соседями — подчеркнуто временно. Тот ничего не понимает. Но соглашается. Вопросов не задает, как чует, что дело серьезное. На душе становится легче. Йена уедет, его заменит Хёнджин. С Хёнджином жить будет просто и нормально. Все наладится. Может, он начнет спать, как нормальный человек. Может, перестанет слышать голоса. С этими мыслями Чан идет в сторону своей комнаты, вот только его путь преграждают. Белая рубашка с завязками на груди, лисий прищур, дурманящий аромат проклятого жасмина. Чонин стоит прямо перед дверью, и не похоже, что он тут случайно. Он бледнее обычного, видно, что дышит тяжело. Дела хуевые. — Почему Хёнджин-хён спрашивает, когда я готов съехать? — шипит он вместо приветствия. Чан старается держать голос ровным. — Потому что ты будешь жить с Чанбином. Я так решил. Отойти от моей двери, пожалуйста. Какой же ты трус, смеется на ухо Кристофер. — Не отойду. — В смысле, блять? — Чан больше злится на голоса в своей голове, чем на парня перед собой. — Ты сколько будешь от меня бегать? — Я не бегаю. Вместо того, чтобы уйти, Чонин расставляет ноги шире. Его голос громче и громче с каждым словом. — Бегаешь. В глаза не смотришь. Делаешь вид, что меня нет. В комнату пускать перестал. А теперь еще и это. Думал, мне все равно будет? Ошибся ты. — Дай мне пройти, Йена, — Чан делает шаг вперед. — Посмотри на меня. — Нет. — Посмотри на меня, я сказал! — Чонин уже во весь голос вопит. — Думаешь, я дурак? Думаешь, не знаю, что с тобой происходит? — Не знаешь. — Все я знаю. Я спал с тобой каждую ночь, забыл? Пока ты дверь запирать не начал. Слышал, что ты во сне бормотал. И кого звал. Чан ошалело смотрит на него. — Чего? — Вот я, твой Йена, — шепчет Чонин, протягивая руки в его сторону, — прямо перед тобой, хён. Бери. От внезапного признания становится дурно. Что Чонин говорит вообще, он что, с ума сошел? Издевается над ним? Это же не может быть правдой. В ушах давящий гул, страшно, ноги умоляют сбежать подальше. Или… Нет, блять, нет! — Отойди, пожалуйста. — Но почему? — Чонин топает босой ногой, его голос дрожит от надрыва. — Какая разница, Чан? Кто нам помешает? — Я. — Назови хоть одну причину! Чан поверить не может, что это происходит на самом деле. Месяц назад доктору Кан заявил, что с соседом конфликтов не бывает, смешной. Вот только это не конфликт уже, это ёбаный крах их почти десятилетних взаимоотношений, дружеских, рабочих, да каких угодно. Обратно не возвращаются после такого. — Йена, я о тебе заботиться должен, я… Громкий стук — Чонин бьет кулаком по двери позади себя. — Да прекрати же ты! Сколько лет должно пройти, чтобы ты угомонился? Я устал быть вашим малышом! Устал строить милые рожицы и подставлять щечки для тисканья! У меня тоже есть желания. Ты делаешь мне больно, Чан, — он хватает его руку и прижимает к своей груди, — Вот здесь. Больно. Чан резко одергивает руку. — Отойди, Йена. Ты прямо сейчас ведешь себя как ребенок, пройти мне не даешь. А дальше происходит то, к чему Чан совсем не был готов. То, что его измученная к херам психика выдержать просто не в состоянии. Чонин начинает плакать. Тянет ладони к лицу и трясется от рыданий, шумно глотая воздух. — Единственный р-ребенок тут — ты. Надумал себе непонятно что, ходишь несчастный. Мазохист. Ты не видишь, как н-нам с тобой повезло? Мы хотим одного и того же, мы ж-живем под одной крышей, — он вытирает лицо рукавом рубашки. — Никто не узнает. Я позабочусь о тебе, б-буду обнимать, чтобы ты высыпался снова. Просто скажи «да», хён. Чана сейчас, наверное, наизнанку вывернет. Йена не должен плакать, не должен так страдать. Не из-за него, обмудка. Крупные капли катятся по раскрасневшемуся лицу, Чонин не успевает их вытирать. — Я из кожи вон в-вылез, чтобы ты увидел меня другим. Н-неужели я правда до сих пор ребенок для тебя? Все тот же малыш из Пусана, как ты сказал однажды? — Отойди, или я тебя оттолкну, — сквозь зубы говорит Чан. В ответ на это — совершенно безумный истерический смех. — Сам себе веришь? Хоть раз на кого-то из нас замахивался? Ну, давай. Я сказал, я не уйду! Их взгляды встречаются. Один — беспомощный и злой, другой — полный отчаяния. Чан хочет сказать «пожалуйста, отойди». Но Чонин делает шаг к нему, щекоча лицо рваным дыханием. Что-то ломается. Что-то идет не так. Вместо слов Чан хватает его за плечи и оттаскивает в сторону. Получается грубо. Чонин бьется об стену спиной с глухим звуком, с его рта слетает всхлип. Чан с сожалением смотрит на него, шепча жалкое «прости». Он должен отпустить, должен зайти в свою комнату и закрыть дверь. Но Чонин приоткрывает рот и шепчет его имя, в самой ласковой форме. Самоконтроль до этого был паршивым. А теперь летит к чертям. Чан бросается вперед. Вжимает Чонина в стену и целует озверело, как не целовал никого. Чонин за мгновение обмякает в его руках, широко раскрывая рот. Позволяя. Отдаваясь. Чан толкается коленом, разводя его ноги по сторонам, и тот трется об его бедро. Стонет с нарастающим удовольствием, тихонько и высоко. Чан от этих звуков дуреет вкрай. Первый поцелуй обычно робкий, неторопливый, но не с Йеной. Йену он целует так, будто им жить осталось с минуту. И боже, как же ему блядски хорошо перед этой смертью. Когда Чан отстраняется, перед глазами плывет. Он не знает, какого хрена только что сделал, знает только, что его тело просит еще. Еще, еще, еще. Нельзя. Не глядя на Чонина, он хлопает за собой дверью и щелкает замком. Ночь проходит в полубреду с опиумным вкусом на губах. Чан больше всего боится стука в дверь. Боится, что откроет, впустит, и чёрт знает, чем это кончится. Но стука нет. Только шаги по квартире под самое утро, а потом громкий хлопок входной двери. Чан боязливо выбирается на кухню, чтобы сварить себе кофе, смотрит на хлопья снега в темноте улицы. Замечает вдруг, что на столе тарелка, прикрытая крышкой, и записка рядом. Он читает: С добрым утром. Я ушел на занятие по вокалу. Это для тебя завтрак. Ниже подпись: Твой Чонин. И сердечко.

***

Чан сбегает из дома, как взбунтовавшийся подросток после ссоры с родителями. Пуховик зимний накидывает, очки темные, и бредет по улице, куда глаза глядят. Доходит до набережной, устало опускаясь на заснеженную скамейку. На улице снова темно. Чонин, наверное, давно вернулся домой. Как ему в глаза смотреть после того, что он вытворил? Как он мог вообще? Рядом садится кто-то. Чан поворачивается, с удивлением обнаруживая знакомую ему светловолосую женщину. — Доктор, — Чан складывает ладони в умоляющем жесте, — помогите, прошу. Выпишите мне таблетки, положите в больницу, на лоботомию направьте, я не знаю. Мне совсем хреново, я не понимаю, что делать. — Но Кристофер, — хмурится доктор Да Уль, заглядывая в свой блокнот, — вы разве уже не все сделали? Она заливисто хохочет, склоняясь к нему. Чан подскакивает и бежит прочь. Пиздец, просто пиздец. Глюки настигают даже на улице, морозный воздух его воспаленной голове не помогает. В лицо дует холодный ветер, разгоняя слезы по щекам. Что ему делать, куда деться, где спрятаться от себя? Только одно лекарство от его болезни есть, теплые объятия с запахом жасмина, но ему нельзя, нельзя, нельзя. Как он с Чонином на одной сцене выступать будет, как его родителям в глаза посмотрит, когда те навестить приедут в очередной раз?

Здравствуйте!

Я взял вашего сына в группу, а теперь под себя его подложил.

Ха-ха-ха!

Какой я молодец, лучший лидер, да?

Чан несется по улице, сбивая случайных прохожих, извиняться не успевает. Один из таких мужчин резко встает перед ним, широко улыбаясь, и Чан с горечью узнает в нем другого себя. — А ты помнишь, Чани, как все началось? — громко говорит прямо ему в лицо. — Или напомнить тебе. — Оставь меня в покое, — он идет дальше. Кристофер плетется за ним, ухватившись за плечо. — Вы в тот день решили разбиться по парам, имена на бумажках написали и в шапку засунули. Помнишь, что ты сделал? — Отъебись. — Смотри, ты достал бумажку, прочитал ее про себя. Там имя было — Минхо. Ты уже рот открыл, чтобы вслух зачитать, а потом замолк. Что-то переклинило у нас. И что ты сказал? Правильно. Оговорился, с кем не бывает, да? И бумажка еще так удобно упала обратно, будто случайно. Никто и не подумал, что ты соврать мог. Тебе же доверяют. Лучший лидер, отец, ну ты в курсе. — Я тебе врежу сейчас. — Очень хочу на это посмотреть, — тот исчезает. Когда Чан возвращается в квартиру, он изо всех сил пытается быть тихим. Аккуратно закрывает входную дверь, свет в прихожей не включает. Осталось незаметно пройти мимо чужой комнаты. Почти получается. Но дверь той самой комнаты резко распахивается, и в темноте напротив возникает фигура. — Ты где был? Голос Йены сквозит такой ноющей болью, что Чан готов сам себе врезать. — Нигде, — до смешного честный ответ. — Я всем перезвонил. Ребятам, менеджеру, в чаты наши писал. Тебе звонил раз пятьдесят. Подумал, что-то случилось. Неужели ты не мог ответить? Чан перед уходом из дома даже телефон не взял. И сказать ему нечего. Струсил он, и все. Поэтому молчит. Просто стоит перед Чонином, опустив голову, как провинившийся щенок. — Где ты был, хён? Я же… — Чонин шагает в сторону, хватаясь за волосы. — Чан, я чуть с ума не сошел! Ты знаешь, сколько времени? Середина ночи. Ребята тоже на панике из-за меня. Господи. Пойду напишу в общий чат, что ты жив. Чан хватает его за руку. Внутри что-то ломается снова, едва пальцы касаются горячего запястья. Он падает на колени, закрывая ладонями лицо. — Йена, прости, — голос весь хриплый после мороза, — прости меня. Чонин замирает на месте. Не ожидал этого представления, наверное. Он бросается на колени следом, утягивая в жасминовое тепло своих объятий. Спокойное, родное, хорошее. Чан не понимает, как они оказываются на мягком одеяле. Не знает даже, чья кровать под ними. Все лицо — в быстрых маленьких поцелуях, пальцы сплетаются в крепкий замок… Пожалуйста, не уходи.