Моя галлюцинация

Чан проводит в студии весь следующий день. Заставляет себя вспомнить, кто он, что и зачем. Лидер группы, член продюсерского трио, просто человек, который любит делать музыку, в конце концов. Бодрится, как может, хлещет энергетики и бьет себя по щекам. Хоть и спал без кошмаров, потому что был не один — проснувшись утром, выбирался из крепких объятий. Он изо всех сил пытается быть обычным собой, чтобы ни у Джисона, ни у Чанбина, ни у кого-то из стаффа не возникало вопросов. К сожалению, его как минимум спрашивают о том, куда он вчера пропал. Приходится соврать что-то про затянувшийся шоппинг и разряженный телефон. Под вечер Чанбин уточняет, актуальна ли его просьба. Чан теряется. Представляет заново жизнь в их доме с кем-то другим. Уверен же был, что так будет лучше для обоих. Может, еще возможно договориться с собой? Может, если просто держаться в рамках, если… — Чани-хён? Чанбин щелкает пальцами перед его лицом, заставляя вздрогнуть. Чан мотает головой. Тот бросает короткое «понял» и почти выходит из студии. Но на пороге разворачивается. — Слушай. А ты вообще в порядке? Нет. Вообще нет. Или да? Смотря когда. Когда один, точно не в порядке. Одна попытка прогуляться по улице чего стоила. Но когда рядом он… Почему Чонин? Ответа нет. Не приходит в голову пояснения, от которого сразу становилось бы ясно. Да, он красивый, талантливый, милый. Но это все не то. Это просто набор его черт. Не потому Чану так отчаянно хочется поскорей добраться до дома. Это другое что-то, и объяснение этому «чему-то» отсутствует. Сейчас только одно понятно: с Чонином — хорошо. Без него — плохо, мучительно и, наверное, даже опасно. Когда он выплывает из размышлений, Бина рядом уже нет. Чан даже не помнит, что ответил ему. Он просит менеджера вызвать машину — не доверяет себе руль, еще собьет кого-то в бреду. По дороге считает минуты, глядя в окно. Дома из прихожей замечает, что дверь в комнату Чонина приоткрыта. Может, его там ждут. Чан стучится тихонько и сразу заходит, натыкаясь взглядом на… Хёнджина. Тот по-хозяйски роется в шкафу. — Ты что тут делаешь? — это выходит грубо. Хван удивленно глядит на него. В его руках копна разноцветной одежды. — В смысле? — В прямом, Хёнджин, в каком. — Ты же… хотел поменяться соседями. Чан срывается с места, уносясь в сторону кухни. Нет, нет, нет. Он же отменил все! Говорил с Чанбином сегодня, поклясться готов! Один из стульев швыряется в сторону, стена получает удар кулаком. Его тошнит. Чан наливает себе стакан воды, глотает быстро, чуть не давясь. Позади него неуверенные шаги. — Хён, что с тобой? Хёнджин растерянно стоит на пороге, прижимая одежду к груди. Его глаза округлены от испуга. Едва открыв рот, чтобы ответить, Чан тут же сбивается. Что он скажет? Вот что, блять? Еще никто из ребят не в курсе, какой он стал поехавший. Только догадываются, наверное. — Если что, это была шутка, — Хван нервно посмеивается. — Чонин мою одежду для съемки брал. Я за ней зашел. Просто... в гости. Ладонь Чана тянется к лицу. — Боже, Хёнджин-и. Прости, пожалуйста. Тот медленно присаживается за кухонный стол, не сводя с него глаз. — Чан, слушай… Мы все очень переживаем. С тобой что-то странное. Ты поменяться хотел зачем-то, потом из дома пропал, — он оглядывается по сторонам. — Что у вас с Чонином тут происходит? В замке входной двери так вовремя поворачивается ключ. Хёнджин чувствует, видимо, что разговора по душам на этой кухне не случится. Он молча исчезает, бросив обеспокоенный взгляд напоследок. Чан подходит к окну, прикрывая глаза. Докатился. Вспылил на бедного Хёнджина из-за своей дурной башки. Когда его жизнь успела превратиться в этот ад? Сам уже не знает, что действительно произошло, а что нет. Вдалеке хлопает входная дверь. Чан так и стоит, прислонившись лбом к холодному стеклу, глядит на заснеженную улицу. Спустя мгновение к нему жмутся сзади, обхватывая руками. Сразу тепло. Спокойно на душе и в голове. Он точно заслужил? Сердце его домой вернулось. — Чего грустный стоишь? — Чонин трется щекой об его плечо. — Мне показалось, я тебя потерял. — Это ты вчера пропал на весь день. А я куда денусь? — Я ведь извинился, — замечает Чан, разворачиваясь к нему. — Как насчет кино? Чонин выглядит прелестно после съемки: на веках лиловые тени, лисий прищур подчеркнут тонкими линиями. Губы, переливающиеся от блеска, чуть приоткрыты. Чан почти поддается желанию, пульсирующему в сознании, но стопорит себя в самый последний момент. Лучше обойтись без приступа чувства вины. Они снова на покрывале, смятом еще с прошлой ночи. Йена щелкает пультом, сосредоточенно перебирая фильмы в каталоге. Чан тихонько любуется им. — Что сегодня в программе? — Я хотел посмотреть «Пять сантиметров в секунду». — Тогда не спрашивай меня про концовку, — усмехается Чан, устраиваясь на подушке. Чонин роняет руку с пультом. — Ты опять смотрел? Неужели несчастливая? — Можем обсудить, когда досмотрим. Они до сих пор не поговорили о том, что между ними происходит. Но Чан заранее знал, как все будет. Включив фильм, Йена без слов забирается в его объятия, прижимаясь щекой к груди. Неловкости нет, словно именно так и должно быть. И было всегда. Кино это веселым определенно не назовешь, но и забавные сцены в сюжете присутствуют. Чан даже смеется на одном из моментов. Йена поднимает голову, глядя на него с улыбкой во все лицо. Так по-чеширски улыбаться умеет только он. На каждой щеке по милой ямочке, просящей поцелуя. Чан снова сдерживает себя. — Ты чего? — Я целую вечность не слышал, чтобы ты смеялся. Это мой самый любимый звук в мире, хён. Твой смех. Проходит больше получаса. Чан не сразу замечает, как ладонь Чонина оказывается под его футболкой. Он поглаживает живот маленькими движениями, будто осторожно проверяя реакцию. По венам разливается волнующее тепло. Чан представляет, как эти длинные пальцы расстегивают молнию его джинсов. Как наглеют, смело забираясь под ткань. Тепло за секунды превращается в жар. Нужно отвлечься на фильм. Нужно подумать о чем-то другом. Но поздно. Сердце уже заколотилось, наполняя тело предвкушением большего. Лежащий на его груди Чонин не может не чувствовать этот бешеный стук. Может, еще обойдется? Может, Йена уберет руку сейчас? Но тот продолжает гладить, спускаясь ощутимо ниже с каждым дразнящим касанием. — Я могу поставить на паузу, — еле слышно говорит Чонин. Чан закрывает глаза, кусая щеку изнутри. Хочется ли ему узнать, что произойдет, если сказать «да»? Еще как хочется. Но не подросток же он, как-нибудь перетерпит стояк, болезненно упирающийся в ткань джинсов. Чан молчит. Зато заговаривает кое-кто другой. Этот голос с неубиваемым австралийским акцентом — только для него одного. Раз в жизни подумай, чего сам хочешь. Может, заслужил уже, Чани? — Поставь. Чонин тут же хватает пульт и жмет на кнопку, выключая экран. Чан не успевает ни подумать, ни шевельнуться — его лицо обхватывают прохладные ладони, в рот быстро скользит язык. Он целует Чонина в ответ, жадно слизывая липкий блеск с его губ. — Чего ты хочешь, хён? — задыхаясь, шепчет Чонин. — Тебя. Снимай одежду. Вещи торопливо летят на пол, на Йене остается одно белье и аксессуары. Чан хмуро смотрит на него, и тот послушно избавляется от всего остального. — Что дальше? Чан хлопает ладонью рядом с собой. — Сюда ложись. Ко мне. Чонин падает головой на подушку, глядя на него со слабой улыбкой. Кажется, он совсем не смущен своей наготы. Чан склоняется к нему, ладонью оглаживая бедро. Губы припадают к шее. Он целует его долго, влажно, но не слишком глубоко — следы оставлять нельзя. Чонин тихонько постанывает, водя ладонями по его плечам и груди. — Хён, — он скулит, — разденься тоже? Пожалуйста. Просить дважды не нужно. Чан нехотя отрывается от его шеи и снимает все, что на нем было. Замирает, давая обоим перевести дух. Ловит на себе поплывший, изучающий взгляд. Ничего уже не будет прежним после этого момента. Чонин опрокидывает его на спину и забирается сверху, садясь на бедра. — Можно? — ответа Чонин не дожидается. Он торопливо смачивает пальцы слюной и обхватывает оба их члена, тут же начиная двигать ладонью. — Можно, — запоздало выдыхает Чан, добавляя к его ладони свою. Они смотрят друг другу в глаза, не отрываясь ни на момент. Комната заполняется мелодичными стонами Йены, которые Чан слушает, как завороженный. Прохладная ладонь на его члене ощущается так хорошо, так правильно, а трение об другой твердый член — еще лучше. Чан подобным в жизни не занимался, представить не мог, какой это кайф. А может, все дело в том, что с ним Йена, его Йена, такой возбужденный, так красиво двигающий бедрами в такт движениям их рук. — Давай, мой хороший, — сбито шепчет Чан, глядя в дикие раскосые глаза, — вот так… Ещё, ещё, ещё… Чонин падает лицом к его шее, выстанывая неразборчивые слова на пике наслаждения. Он продолжает размашисто двигать ладонью. Чан хватается за волосы на его затылке, разворачивает к себе, грубо целуя в губы. Он кончает с мыслями о том, как в этом сладком горячем рту ощущался бы его член. После они еще долго лежат, прилипнув друг к другу. Йена щекочет ресницами шею, а Чан гладит его взмокшие волосы. Не хочется думать о том, что только что произошло, и что все это значит. Хочется одного — раствориться в жаркой близости их тел, вдыхая любимый запах жасмина. — Отнести тебя в душ? — мурлычет Чонин ему на ухо, заставляя Чана захохотать во все горло. — Может, лучше я тебя? — А я как сказал? — он тоже смеется. Чан укоризненно цокает, поднимаясь с кровати. — Хитрый ты какой. — Maknae on top, ooh-woah-oh, — напевает Чонин с довольной улыбкой. — Хён, почему я до сих пор не на руках? В запотевшей душевой кабине, стоит Йене прижаться к нему с поцелуями, пьянящее наваждение повторяется по новой. Разговора о том, кто где сегодня спит, не возникает. Все уже решено, и как будто не только на эту ночь. Приятная сонливость накатывает на Чана, и он уверен, что отоспится лучше всех сегодня. Злобная тварь не посмеет даже заглянуть в комнату. — Чани, а как все заканчивается? Они с Акари вместе? Точно, они же фильм смотрели. Кажется, Чонин не планировал досматривать его до конца. Чан не то чтобы жалуется. — Нет. Не вместе. — Как это? Чан перебирает в памяти финальные кадры фильма, надеясь, что не путает ничего. — Они встречаются спустя несколько лет. У обоих уже свои жизни. Идут мимо друг друга, он ее узнает, но не решается обернуться. А когда все-таки оборачивается, она уже пропала из виду. Так и заканчивается фильм. — И все?! Они больше не видятся? — Не-а. Йена разочарованно мычит, утыкаясь лбом в его плечо. — Бред. — Почему бред? — Чан целует его в макушку. — Они же так любили друг друга. Как можно пройти мимо и не остановиться? — Ну-у. Много лет прошло. Они не знают, что чувствует другой. А спросить страшно. К тому же, с такой концовкой история куда сильнее впечатляет. Видишь, мы с тобой даже спорить начали. Фильмов с хэппи-эндами много. А такой финал не забывается. — Значит, это была не любовь, — уверенно говорит Чонин. — Нельзя пройти мимо любимого человека и дальше жить свою жизнь. Я бы подошел обязательно. Иначе не простил бы себя. Глаза Чана уже закрыты. Сны потихоньку забираются в голову. Но его будит тихое звучание голоса. — Хён? — на затылке влажное касание языка, — Хочешь еще раз?

…

Они отправляются в тур, летают из страны в страну, ночуя в новом отеле каждые несколько дней. Когда дневная суматоха стихает, Чонин появляется на пороге его номера, Чан держит дверь приоткрытой каждый раз. Они засыпают вместе, и тот возвращается к себе под утро, пока никто не проснулся. Чонин все больше смелеет. Зажимает его в гримерках в редкие моменты наедине, водит ладонями по груди и даже урывает короткий поцелуй прямо перед выходом на сцену. Он выступает со своей песней, одетый в тот самый черный аутфит, и Чан неизменно наблюдает за ним из-за кулис. Каждый раз поверить не может, что раскованная бестия на сцене — это его Йена. По ночам бестия стирает макияж и заползает к нему в объятия, шепча «поцелуй меня, хён». На губах вкус его губ, вместо мыслей — гипнотическое пение. Год подходит к концу. Скоро они закончат расписание и вернутся домой. Чан ждет этого, как не ждал ничего и никогда. Ему наконец-то становится лучше. Кошмары не мучают, голоса не терзают по ночам. И так хочется просто пожить. Валяться с Йеной в кровати, готовить ужины, ходить на прогулки и смотреть фильмы по вечерам. Чонин был прав — им правда чертовски повезло. Сыграны концерты, проведены фотосессии, отснят запланированный контент на начало следующего года. Они снова дома, и приглашения от ребят и друзей вежливо отклонены. В один из вечеров очередной фильм поставлен на паузу. Все их кинопросмотры заканчиваются одинаково. С Йеной и его объятиями иначе не выходит. Пока Чану исступленно целуют шею, голову посещает шальная мысль. — Йена, а… Твой аутфит случайно не здесь? Чонин сидит на его коленях голый по пояс, они почти успели друг друга раздеть. — Какой именно? — Ты знаешь, какой, — Чан смущенно прячет глаза. Просить ужасно неловко. — Мы же не храним их дома. — Да, знаю. Забудь, я хуйню сморозил какую-то. И все же Чану жаль. От мысли, что сидящий на его коленях Йена был бы в своем чумовом костюме, внизу живота так болезненно, но приятно тянет. Может, оно и к лучшему. Чан мог бы сорваться, как дикое животное, и растерзать бедный костюм к чертям. Чонин вдруг жмется губами к его уху. — Но я видел, как ты пялишься на меня, когда я в нем. Хотел спросить, можно ли забрать его домой. Но не стал. Просто стащил, пока никто не видел. — Ты сейчас шутишь? — охреневает Чан. Йена сползает с его колен и игриво высовывает язык, прежде чем скрыться за дверью. Это ведь нехорошо, что Чонин так поступил. Если пропажу заметят, кому-то из стаффа может прилично влететь. Как лидеру, Чану стоит сообщить, что костюм дома. Собирается ли Чан это делать? Нет. Нихрена он не собирается. Он ждёт. Волнуется. За окном густо валит снег, на экране телевизора изображение моря — фильм все еще на паузе. Время идет и идет. Чонина нет мучительно долго. Чан начинает бояться, что его жестоко обманули. Когда скрипит дверь, в проеме показывается силуэт. Силуэт опирается руками по обе стороны от себя, наклоняя голову вбок. В темноте видно не шибко хорошо. Но достаточно, чтобы нетерпеливо заерзать по простыне. По одним очертаниями понятно — Чонин действительно в своем ебейшем костюме. Брюки, юбка и короткий верх, который и пиджаком назвать нельзя. — Мне подойти, или ты хотел только посмотреть? — спрашивает Чонин так спокойно, будто не происходит ничего особенного. Словно это дежурный разговор по работе. — Не только, — Чан еле сдерживается, чтобы не подскочить к нему. Тот усмехается. Подходит нарочито медленно, покачивая бедрами. Господи, у кого он такому научился? Чан никак привыкнуть не может. Йена встает прямо напротив телевизора. Взгляд Чана давно упал на обнаженные бока и живот. Он тянется вперед, чтобы оставить поцелуй на косточке бедра. Но его лицо внезапно упирается в ладонь. Чан беспомощно глядит вверх. Его остановили. Почему? — Чонин, что не так? Это перебор, да? — Я тоже хочу посмотреть, — его голос звучит так низко. Так требовательно. — Но я же и так раздет почти. — Ты меня не понял, Чани. Он и правда не понимает. А потом понимает. И заливается краской от новой волны смущения. — Боже, Йена. Ты хочешь, чтобы я… Ты серьезно? Тот делает шаг назад и выгибается в спине, запрокидывая голову. Позади него — глубокая синева моря на экране. Чонин водит ладонями по телу, кусая губы и рвано постанывая. Он явно наслаждается своим коварством. Чан уже твердый, как черт знает что, от одного этого вида. — Можно хотя бы дотронуться? — спрашивает умоляюще, без особой надежды. — Дай посмотреть, и сделаешь со мной, что захочешь, — шепчет Чонин, слегка двигая бедрами. Музыки нет, но она и не нужна. Один его голос уже как музыка. Чан выругивается. И сдается. Достает ноющий член и начинает двигать рукой, пожирая взглядом тело перед собой. Хочется взять и подмять его под себя. А лучше посадить сверху, чтоб сделал сам, как нравится. Чан поверить не может, что делает это. Он ждет, что его всё-таки пощадят, но напрасно. Йена продолжает ласкать себя, выжидающе глядя на него. Чан замечает, что он густо подвел глаза. Видимо, оттого и задержался. Подготовился, демонёнок. Минуты идут. Рука устало ноет. У Чана ничего не получается. — Й-йена… Иди ко мне, прошу. — Помощь нужна, хён? Чонин наконец-то забирается на кровать, вставая на колени. Его ноги широко разведены. Он тянется к руке Чана, именно той, что на члене прямо сейчас. Хватает за запястье и без промедления тянет к себе в рот. Чонин вбирает внутрь сразу четыре пальца и облизывает, пошло причмокивая. — Блять, — выдыхает Чан, наблюдая за ним. Пытка заканчивается. Его руку отпускают. Чан растирает по члену чужую слюну и доводит себя до финиша парой движений, откидываясь на матрас. Перед глазами разлетаются искры. Он думает, что на этом все. Но ошибается. Чувствуя горячее дыхание внизу живота, Чан приподнимает голову. И охуевает от того, что видит. Чонин смотрит ему прямо в глаза, пока медленно ведет языком по коже. На влажных губах самодовольная улыбка. Закончив, Чонин залезает на него сверху, наклоняясь лицом к лицу. Чан вдыхает собственный запах с приоткрытого рта, оглядывает его черты и… ему видится столько нежности в этих темных глазах. — Йени, ты настоящий? Чонин хватает его руку, прижимая к своей груди в районе сердца. Оно так сильно бьется. — Чувствуешь? Значит, настоящий, — он быстро целует его ладонь. — Чан, раздень меня, пожалуйста. Чан делает, как он просит. Хватает за талию и осторожно кладет на спину, стягивая с Йены этот чумовой костюм. Никакого нижнего белья не обнаруживается. — Какой же ты красивый. Что мне сделать? Как ты хочешь? — Просто обними меня. Обогреватель сегодня выключен. Прижимая Чонина к себе под одеялом, Чан выцеловывает каждый дюйм его лица. На глаза наворачиваются слезы. Чан такой близости еще никогда и ни с кем не испытывал. И хочется сказать те самые слова. Которые он говорил Чонину тысячи раз. Но никогда не так. В груди нарастает боль. Кажется, если Чан не произнесет это вслух, то разорвется на части. — Чонин, я… — Я тоже. Хён, я тоже.

…

Чан сидит перед ноутбуком, копаясь в закромах готовых треков. За окном густой снегопад, на столе чашка горячего шоколада, который они сварили с утра. А позади быстрые шаги. Чонин садится на пол рядом, улыбаясь широко, как умеет только он. Трогательные ямочки ждут поцелуев. И дожидаются. Жизнь бывает так хороша. — У меня подарок, — в его руках фиолетовая коробочка. — Подарок? Это же у тебя скоро день рождения. Или это на Соллаль? Тот загадочно молчит. Устраивает подбородок на его колене и ждёт. В коробочке оказывается круглый медальон на цепочке. На нем крошечные точки и геометрические узоры, а еще обозначение сторон света. Изображение деликатное, видны старания чьей-то аккуратной руки. Чан переворачивает медальон, видя похожую картинку с обратной стороны. — Ух ты. А что нарисовано, не пойму? — Это карта звездного неба, — тихо отвечает Чонин, стремительно краснея. — Ах, точно. На созвездия похоже, — Чан ведет подушечкой пальца по поверхности, чувствуя приятную шероховатость рисунков. — А почему с двух сторон? Это что-то значит? — На одной стороне небо третьего октября девяносто седьмого года. — Мой день рождения. А на второй какой день? Лицо Чонина уже целиком красное. — Дай угадаю, — темная макушка получает поцелуй, — там восьмое февраля две тысячи первого? — Да... — Чонин прячет лицо и начинает тараторить. — Я увидел похожий у девушки из стаффа еще в декабре, спросил, что это такое. Ей подарил парень. Мне тоже захотелось. Скажи честно, это было очень глупо? — Нет, Йени. Милый подарок находит свое место на шее. Цепочка кажется хрупкой. С ней нужно бережно. Довольный Чонин уже уселся на его колени. Он берет медальон в свою ладонь и подносит к губам. Сжимает легонько, будто хочет согреть. — Я зачаровал его поцелуем. Чтобы ты хорошо спал в любую ночь, даже если меня нет рядом. От умиления тянет запищать. Чан подхватывает Йену на руки, вскакивает с кресла, кружась по комнате. Не знает, зачем. Ему просто радостно сейчас, как ребенку. — Э-эй! — Чонин смеется, запрокинув голову. — Отпусти меня! — Не-а. Покружив еще немного, Чан роняет его на свою кровать и падает сверху. Медальон свисает вниз. Чонин ловит его губами, оставляя еще один поцелуй. Его глаза светятся от счастья. Если в каком-то моменте можно было бы остаться навсегда, Чан выбрал бы этот. — Ну, что ты хочешь на день рождения, м? — спрашивает Чан, щекоча лисий нос своим. — Тебя, — быстро отвечает Йена. — Вот же он я. — Я хочу не так, как обычно. — Это что значит? Чонин раздраженно вздыхает, поджимая губы. — Ты же знаешь, Чан. Или сам не думал об этом? Думал, конечно. О чем он только не думал. Не ожидал только, что его об этом так откровенно попросят. Еще и в качестве подарка. — Не молчи, — шепчет Чонин, — ты не хочешь? Чан ложится рядом на бок, поглаживая медальон в ладони. Его самое ценное сокровище теперь. Почти. — Йена, я… Конечно, хочу. Но это серьезный шаг. — Видимо, до этого были несерьезные. Хён. Можно я признаюсь? Чонин тоже ложится на бок, складывая ладони под щеку. Его взгляд скользит по лицу Чана, обласкивая каждую черту. — Я хочу быть с тобой, Чан. На всю жизнь. Ты скажешь, что в реальности так не бывает. Но я долго не понимал, почему отличаюсь от других. Почему остальные ищут своего человека и ходят на свидания, а я не хочу. Я поначалу решил, что мне просто не нужны отношения. А теперь я знаю, в чем дело. Ты помнишь день моего финального прослушивания в компании? Все лица в комиссии были такие строгие. Я никак не мог собраться. Они вежливо намекали, чтобы я поторопился. Я думал, что потеряю голос от волнения, у меня вспотели ладони… А потом в комнату зашел ты. Помнишь, как ты улыбался мне, будто мы уже близки? Помнишь, как прошептал: «все хорошо, Чонин, начинай, когда будешь готов»? Больше никто меня не торопил после твоих слов. Уже тогда я пропал. Я пел для тебя одного, Чан. Чан его слушает и еле дышит. — День, когда я узнал, что ты выбрал меня, был самым счастливым. А потом… я всех сравнивал с тобой и не замечал этого. Фильм какой-нибудь смотрел и думал: «а вот Чан-хён так не сказал бы, а вот Чан-хён сделал бы иначе». Или с человеком знакомился, узнавал, вроде классный, но… Не ты. Просто не ты. Сначала я даже не мечтал, что это может быть взаимно. Но когда начал спать рядом с тобой, когда услышал, как ты меня зовешь, какие слова говоришь… Понял, что надо бороться. И я бы боролся за тебя и ждал бы всегда. Что бы ни случилось. Мне все равно, если я звучу наивно. Никто другой мне не нужен. Можешь ничего сейчас не отвечать. Просто хочу, чтобы ты знал — это всегда был ты. Чонин закрывает глаза, устраиваясь головой на подушке. — Можно я тут у тебя посплю... До этого разговора Чан сам думал подремать, а теперь сна ни в одном глазу. Он поднимается, накрывает засыпающего Йену одеялом. И тихонько идет на кухню. Нутром чувствует — его там уже ждут. Чан начинает варить кофе, пытаясь не обращать внимание на фигуру, сидящую за столом. Знает, правда, что бесполезно. Эти бесы не уходят сами, прогонять надо. Ну или поговорить. Он опускается за стол с дымящейся чашкой. — Мне казалось, я выздоровел уже. — Чани, — Кристофер мотает головой, — наивно это было. — Но ведь хорошо же все. Я нормально сплю. И бегать от себя перестал, — рука тянется к медальону, — Так почему? Кристофер постукивает пальцами по столу. — Ты себе психику так расшатал, что мама не горюй. Думаешь, раз немножко поспал без кошмаров, в норму вернулось все? Не работает это так. Усталость накапливается, слышал? Тебе отдохнуть надо, нормально отдохнуть, Чани. Домой съездить, океаном подышать, с Берри по улице побегать. У тебя сейчас один маленький проеб, и ты снова в аду. — Но я сегодня выспался даже. Почему опять тебя вижу? — Ну, испугались чего-то мы, — он пожимает плечами. — Чего? — Ты же слышал все. — А, ну да. С одной бедой мы справились, сразу новая нарисовалась. Нас, похоже, всерьез так полюбили. Вдруг мы недостойны, да? Не потянем, разочаруем. Он вон как о тебе говорит. Как будто ты — весь его мир. Маленькое сердечко бьется в твоих руках. Чан делает глоток кофе, глядя перед собой. Ответить нечем. — Послушай меня, — Кристофер наклоняется к нему, — идиотом не будь. Ты что сделал для того, чтобы он в тебя влюбился? Правильно — ничего. Просто собой был. Вот и продолжай. Заботься о нем. И о себе. Больше ничего от тебя не требуется. Не проеби счастье свое, Чани. Он почти уходит. — Забыл. Еще одна вещь. Спи как человек и дальше. Одна бессонная ночь — и тебе хана. Понял? Чан снова один на кухне. Пьет горьковатый кофе, смотрит на снегопад за окном и гладит в ладони медальон с рисунками звездного неба.

…

Впервые за несколько лет день рождения Чонина выпадает на их очередное затишье, поэтому удается организовать полноценный праздник. Чан делает это втайне от остальных, заручившись помощью стаффа. Они снимают зал в любимом японском ресторане Йены. Даже приглашают парочку его школьных друзей. Приготовления так затягиваются, что в ночь перед датой Чану не удается поспать. Наутро голова гудит, в теле слабость, но он бодрится и обещает самому себе, что справится без выкрутасов. Вокруг звуки музыки и голосов, разноцветные шары и фотографии, но Чан ни на что не обращает внимания. Он единственный, кто весь вечер сидит спокойно и ни с кем не говорит. Не спал же совсем, лучше не отсвечивать, мало ли чего. К счастью, к нему совсем не пристают. Сегодня не он в центре внимания, да и остальные привыкли уже, что он в последнее время… другой. Наступает время подарков. Чан долго думал над своим. Нет, не о том — тот не в счет. Он дарит Чонину караоке-систему, одну из новейших моделей, профессиональную и крутую. И, кажется, не прогадывает с выбором. Чонин выглядит таким радостным, когда открывает упаковку. Он восторженно хвастается ребятам. И Чан по-настоящему счастлив, что смог угодить. Из-за недосыпа вечер заканчивается скомканно. Яркие картинки хаотично смешались. Хочется поскорей остаться наедине. Поздравить Чонина так, как они запланировали. По-настоящему. Дорогу до дома Чан даже не помнит. Перед глазами счастливая улыбка Чонина, а ничего другого замечать не хочется. Они танцуют на кухне в обнимку, не включая музыку. В руке Йены бокал с цветочным вином. Чан не знал, что у них такое есть. Может, Йена из ресторана притащил. Он такой дивный сегодня. Надел шелковую рубашку цвета василька и не стал выпрямлять волосы. Накручивая кудри на палец, Чонин перечисляет все, что ему подарили. Чан любуется им. А затем берет за подбородок и целует. Чувственно, глубоко, сразу с языком. Во рту сладковатый привкус вина. Вот только… отвечают ему как-то странно. Не как обычно. Будто сопротивляются даже. Чан смотрит на лицо напротив своего. Красивейшее лицо, повзрослевшее на год. В глазах, подведенных лиловым, столько… растерянности. Разве что-то не так? Чан моргает. Уши наполняются ресторанным шумом. Правда, шум быстро стихает. Люди перестают говорить, как по команде. Рядом паренек из стаффа с камерой. И Сынмин с микрофоном в руке. Хёнджин, давящийся ядовито-розовым напитком. Феликс с охреневающим лицом, кстати, тоже здесь. И какой-то школьный друг Йены. Они с Чонином не дома. Вечер еще не закончен. Они не прощались. Не уезжали. Господи… блять. Блять, блять, блять, блять, блять. Чани! Ты что натворил? Только взгляни на их лица! Публика потеряла дар речи! Соображаешь хоть, что сделал сейчас? Или не дошло еще? Лучший лидер, лучший лидер, лучший лидер Дружище! Я тебя предупреждал! — Чан, ты… зачем? — испуганно шепчет Чонин, в его руке подрагивает бокал цветочного вина. По лицу льется что-то горячее, капает на рубашку вниз и мерзко щекочет шею. Крис тянет ладонь к губам — кровь, ярко-красная и густая. В ушах тяжелый стук, Йена смотрит в ужасе, это полный пиздец, это сюр ебаный,

это конец.

Парень из стаффа куда-то уходит, и Чан тут же бросается за ним. Ловит в коридоре, шипит на него ошалело, чтобы все было вырезано. Нет, не просто вырезано, удалено к херам, вот прямо сейчас, при нем. Тот кивает, таращится на него, бормоча что-то в стиле «Конечно-конечно, кто будет такое выкладывать? Вы же пошутили, да? Перепили?». Заткнись нахуй, идиот, хочет рявкнуть Крис, но не говорит ничего, только подгоняет его грубо. Убеждается, что видео удалено, и идет обратно, прижимая ладонь к носу. Когда возвращается в зал, одного взгляда на растерянных ребят достаточно, чтобы понять — они все в курсе. Вот так вот, пять минут назад не были. А теперь да. Иначе быть не могло, они друг с другом десять лет почти, как семья. Да у многих родной семьи такой нет, как у них неродная. Если и был шанс обратить все в шутку, он благополучно проебан. И это тот случай, когда чертовски хочется, чтобы кто-то подошел, руку на плечо положил и сказал — не парься, щас я решу все, нормально будет! Да вот только это обычно, сука, Чан и есть. Он же разруливает всегда, успокаивает, исправляет. Что ему сделать сейчас? Вот что ему, блять, сейчас сделать? Время вспять повернуть? Не научился. Чан еле понимает, как добирается до дома. Он плещет в лицо ледяной водой, растирает рубашку пальцами, только сильнее вгоняя кровь в ткань. Карман брюк вибрирует без остановки. Это наверняка сам Пак Джинён — спешит сообщить, что пора катиться домой в Сидней. Странно, но отражение не улыбается Чану, только смотрит с щемящей жалостью. Видимо, запас сумасшествия на сегодня исчерпался. Зато как феерично. Ввалившись в свою комнату, Чан сразу садится к ноутбуку, лихорадочно проверяя заголовки новостей и рабочие чаты. Нет, в стаффе проверенные люди, все подписывают документы о неразглашении. Но ему так ужасно страшно. И стыдно. И мерзко за себя. На плечо сзади с нежностью ложится ладонь. Чан поворачивается, хоть не видит смысла. Своему восприятию реальности доверия больше нет. — Давай поговорим. Праздничный запыхавшийся лисёнок. Чан ему даже в глаза смотреть боится, не то что разговаривать. — Послушай, это не конец света. Да, ребята теперь знают все, мне пришлось им сказать, я не смог врать. А насчет остальных мы что-нибудь придумаем. Мы… — Нет больше никаких «мы». Чонин очень долго молчит. Чану даже кажется на момент, будто тот так и уйдет. — Что ты сейчас сказал? — Все кончено, Йена. — Хён, ты напился, или что? Прекрати это говорить! Чан с трудом поднимает на него глаза. — Чонин, ты понимаешь, что я натворил? Это оно, может быть, обошлось сегодня, а если бы мы в прямом эфире были? Или на концерте? — Ты бы не стал меня целовать в прямом эфире, ты же не… — Не сумасшедший? — горько усмехается Чан. — Хочешь, я тебе правду скажу? Я даже не понимал, что делаю. Я был уверен, что мы с тобой дома. Настолько у меня крыша едет. И это не в первый раз подобное. Йена смотрит на него в изумлении, неверяще мотая головой. — Что? Почему ты мне не говорил ничего? — Потому что не знаю, блять, как говорить о таком! — Чан бьет кулаком по столу. — Может, это вообще все ненастоящее. Может, я в коме лежу последние полгода, и между нами с тобой тоже ничего не было. — Что значит — между нами ничего не было? — Чонин тянет ладони к своей груди. — А как же то, что я чувствую? Это ты не мог придумать. Ты талантливый, конечно, но не настолько, хён. — Йена, я сегодня чуть не похерил нам обоим будущее. Ты это понимаешь? Напомнить тебе, что в этой индустрии бывает с теми, кто лажает вот так, как я сегодня? Ладно я, мне на себя похрен уже. Мне куда вернуться есть. Напомнить примеры, что с тобой может быть? Чонин кладет ладони на его плечи, с силой сжимая пальцы. Он вымученно пытается улыбнуться. — Значит, мы дальше будем осторожней! Придумаем, выкрутимся. — Я напридумывал себе уже. Я поехавший, это не шутка, — шипит Чан. — Значит, найдем тебе врача! — не унимается Чонин, встряхивая его за плечи. — Ты просто устал, хён. Отдохнешь и… — У тебя все очень просто, Йени. — Да, у меня все просто! Ты думал, я скажу «окей»? Все можно решить, Чан. А ты сдаться собрался, я, я… Я поверить не могу, что ты это делаешь, сегодня был такой хороший день, мы ведь собирались… Ты серьезно хочешь все закончить? Грудь раздирает неведомой до этого болью. Сердце Чана еле держится, остановится вот-вот, не выдержит этой адовой перегрузки. Это хуже любого ночного кошмара. — Других вариантов нет. Дальше может стать хуже. Я этого не допущу. Это для твоего же будущего. — Нахуй мне такое будущее! — кричит Чонин, пихая его в плечи так сильно, что Чан почти валится с кресла. — Йена. Тот хватает ноутбук с его стола и с размаху швыряет об стену. Бесполезная теперь железяка трещит, с грохотом падая на пол. Чан даже не дергается. Пусть хоть всю квартиру разнесет. Терять уже нечего. Чонин цепляется руками за его лицо, заставляя посмотреть в глаза. Он снова пытается улыбнуться, уголки губ через силу дергаются вверх. Неестественная, потусторонняя улыбка. Чана пробирает от холода. А может, это все ладони на его щеках. — Хён, скажи. Ты меня любишь? Или я тебе надоел? — Ты мне не надоел. — Ага, — он быстро кивает, натянуто посмеиваясь, — а на первый вопрос какой ответ? Скажи правду, гневно приказывает Кристофер. Что ты делаешь? Посмотри на парня, он сам безуметь начал. Скажи, что любишь его, уебок трусливый. — Нет, — отвечает Чан самому себе. Чонин убирает ладони с его лица, шагает назад медленно, бледнея на глазах. Губы все еще искривлены неуместной улыбкой. Не говоря ничего, он выбегает из комнаты. Издалека раздается стук двери. На ватных ногах Чан подходит к окну, всматриваясь в темень зимней ночи. Он не уверен, что вообще дышит. Медальон на груди щекочет кожу.

С днем рождения, любимый.

Я

все разрушил.

Чан вздрагивает от звука торопливых шагов, которых надеялся не услышать. Не повезло. Йена вбегает обратно, падая на колени в центре комнаты. Рубашка цвета василька расстегнута до конца, грудь вздымается так ненормально часто, будто он вот-вот захлебнется. На Чонина невозможно смотреть. По лицу грязно размазан макияж, руки крупно дрожат. Его малыш разваливается на части. — П-просто позволь мне, хён. Пусть только я люблю, плевать. Н-нам хватит моей любви, ее так много. Я п-позабочусь о тебе, обещаю, — он громко всхлипывает. — У м-меня… у меня же день рождения сегодня, Чан. Как ты м-можешь так со мной в мой день рождения? Хочешь, чтобы я всегда это вспоминал? Чан молчит. Все разбито. Обратно не склеишь. — Нет, я не верю, — Чонин все еще содрогается от плача, — я же знаю тебя, хён, ты не мог… такое без любви делать. Ты самый добрый, заботливый, ты любишь меня. Скажи, что любишь! Скажи! И это правда. Чан не мог такое делать без любви. С кем-то другим — возможно. С кем-то неважным. С кем-то случайным. Но только не с его лисёнком. Как жаль, что от этой правды не легче. Так будет лучше для него. — Прости меня, — он сам себя едва слышит. — Мне твое «прости» ничего не делает! — Чонин стучит ладонью по полу, кривясь от боли. — Я люблю тебя, Чан. Я еще никого не любил. А ты… выкинул меня, как мусор. Уши режет отвратительная тяжелая тишина. За окном медленно падает снег. Ночь будет холодная и длинная. Йена больше не рыдает. — Правда не любишь? — спрашивает совсем осипшим голосом, поднимая заплаканные глаза. Горло перетянуто железными цепями из вины и сожалений. Чан молчит. Чонин поднимается с пола, отрешенно глядя перед собой. Кивает непонятно чему. И уходит, опустив голову. Все заканчивается в тот день. Не только между ними. Для всей группы.