тебе страшно?

      В альтернативной вселенной однозначно есть планета, похожая на эту. Вот только называется она Долбоебляндия, а Игорь Гром у них за эталонного долбоёба. Примерно это и ещё с десяток красочных метафор сыпется на майора, пока он по пробкам добирается до места встречи с Петей и опаздывает на добрых полчаса. Игорь даже не скрывает раздражения и злости и нисколько не чувствует себя виноватым, потому что допрос не проходит по расписанию, никто за два часа до встречи не говорит, что нужно быть здесь просто обязательно, иначе всё. Иначе что? И, в конце концов, бесконечный поток матов и обзывательств не очень способствует иметь приятную рожу во время встречи. И всё равно, Игорь согласен с Петей, он — олень. Потому что только олени терпят такое поведение своих партнёров. А Игорь именно что терпит. Он не испытывает ни умилительного восторга от того, какой Петя грозный самостоятельный омега, ни эротического возбуждения от того, что Петя может быть не только домашним и покладистым. Петя, признаться честно, Игоря заебал. Так что Игорь — терпит.       — Блядь, я её еле уломал нас принять хотя бы в оставшиеся полчаса! — пыхтя очередной сигаретой на крыльце, взрывается Хазин. — Дядь, шевели булками, ну, камон!       Он бросает хабарик туда же, на асфальт. Игорь закатывает глаза.       — Нахрена ты меня сюда притащил? — он не тупой, он погуглил. И всё же.       — В смысле, нахрена? Ты свою рожу видел? С тобой жить невозможно!       — Так ты и не живешь!       — Да как у тебя жить, а? Там щели с мой палец!       Они орут. Привычно орут друг на друга за то, что не могут ужиться. Стоило Пете заземлиться на Галерной, как жизнь Грома превращалась в нытьё о том, какое тут всё жуткое, старое, поломанное. Тогда они перебирались к Пете на Херсонскую, и Игорю прилетало, что и где нужно починить, зачем он разбрасывает свои вещи, “нахуя, дядь, тут самокат”. Они продолжают собачиться, поднимаясь по лестнице, и даже войдя в кабинет, Петя рычит на майора за то, что тот не побрился. Когда? Когда ему бриться, он с суток летел сюда через три пизды. Игорь затыкается первым, потому что, вообще-то, воспитан. Он даже изображает звук, похожий на “Извините”, а когда его жестом приглашают сесть, покорно садится. И невольно принюхивается. Что, конечно же, замечает Петя, и язвительно фыркает.       Игорь пытается считать запах психолога, но не может. И не может наверняка сказать, потому ли это, что всё вокруг фонит кислым запахом Петькиного разочарования, или потому что психолог пользуется каким-то заглушками. Наверное, всё сразу.       Женщина внимательно изучает их, здоровается, заводит стандартную шарманку. Игорь смотрит куда-то поверх её лба и старается ни одним мускулом не выдать, как ему это всё остоебенило. На словах, что проблемы надо проговаривать, Игорь с таким удовольствием представил, как он вытряхивает Хазинскую мерзкую душонку, отвешивает ему пару ласковых и уходит нахуй из комнаты, здания, жизни московской выскочки. Облегчения эта фантазия не приносит. Просто потому что Игорь очень любит Петю. И он пиздец как виноват перед ним. Все отведённые минуты говорит в основном Петя. Игорь кивает, когда согласен, мотает головой, когда не согласен, но большую часть времени сидит как истукан, игнорируя происходящее.       — Игорь Константинович? — он моргает, услышав непривычное обращение, открывает рот в немом “а?” и получает продолжение: — Вы тоже так считаете?       — А? Да, конечно, — по привычке подмахивает любой Петькиной идее.       — Дядь, ты слушал вообще?       — Да, конечно, ты же сказал, что наши проблемы из-за меня.       Петина ярость пахнет дешёвой синтетической вишней. Очень противно. Игорь воротит нос, потому что он уже просто не-вы-дер-жи-ва-ет.       — Я сказал, что ты бешеный, потому что мы не трахаемся. И я тоже бешеный, потому что мы не трахаемся!       — Да ты сухой как наждачка, как мне это ебать?       Женщина что-то говорит, а Игорь думает, что они, что, серьёзно заплатят деньги за свидетеля их стандартной субботней сцены?       — Помолчите, я в курсе про смазку и прелюдии. Вы тут все очень эмансипированные и продвинутые омеги, но я, блядь, не животное! — Гром зло рычит на психолога, потому что рычать на Петю уже бесполезно. Ему кристально похуй на все эти крики. — Меня не надо учить, как заниматься сексом с человеком, которого я люблю.       Петя рядом пищит и зажмуривается. Игорь от удивления прихлопывает варежку. Интересненько.       — Хазин?       — Ты серьёзно?       — Петь, ты ёбнутый или да? Стал бы я всё это вообще, — он обводит рукой их и помещение, имея в виду и бесконечные скандалы, и посещение семейного психолога, и жизнь на две хаты — вообще всё, — стал бы я это терпеть за нихрена?       — Ты ни разу этого не сказал, с тех пор как…       Он осекается. Игорь отворачивается. В глазах сухо, но на душе скребутся кошки. Они потеряли ребёнка. Нет. Петя потерял ребёнка, пока Игорь шатался по подворотням и с щенячьим восторгом представлял, как он придёт домой победителем. Сильный и смелый альфа. Хуяльфа. Гром находит его руку своей и сжимает. Он виноват. Он, конечно же, виноват перед Петей, перед ними, перед их семьёй. И какой смысл был отрицать очевидное, если он и правда не справился. И продолжает не справляться, если Пете с ним всё ещё неспокойно настолько, что даже в течку он не просится к Грому, а запирается у себя и воет.       — Я думаю, мы можем говорить о положительной динамике. Возможно, в следующую встречу…       Петя что-то отвечает, но Игорь его не слышит. Он молча выходит за ним из кабинета, так же молча спускается на улицу и прикуривает. Петька мнётся рядом, крутит на пальце брелок.       — Ты домой? — Гром ковыряет приложение такси.       — Угу.       — Прыгай?       До дома Игорь расковыривает заусенец, сосёт окровавленный палец и вспоминает совсем не так же окровавленные простыни, которые нашёл год назад у себя на Галерной. Петька поэтому не может там жить, это Игорь прекрасно понимает. А в его стерильной мажорской Херсонской не может жить он, потому что Петька его оттуда буквально выжимает. И всё это — бесконечный ночной кошмар.       — Нахрена тебе это всё? — глухо шепчет Игорь, когда они выбираются в центр города. Петя только бровью дёргает. — Я же конченый мудак. Всё это из-за меня. Все наши скандалы из-за меня. Ты такой — из-за меня.       Петя нервно стучит пальцами по обмотке руля, опускает окно и закуривает. Они паркуются прямо у парадки. На дворе глухая ночь. Игорь мечтает упасть в подушку таблом и отключиться до звона будильника. Щёки горят от усталости, глаза щиплет.       — Игорь, ты плачешь?       Не скулишь, не ноешь, не ревёшь — плачешь. Игорь моргает — слеза и правда катится по щеке. Петька, проследив каплю взглядом, сглатывает. Он глушит мотор, первым выбирается из машины и вполне уверенно тащит майора под крышу на мансарду, но на пороге квартиры привычно замирает. Он всегда замирает перед тем, как шагнуть внутрь.       — Слушай, ты не обязан, — Гром кладёт свою лапу на худое плечо Хазина.       — Всё в порядке, Игорь.       Ни тебе привычного “дядь”, ни ершистого дёрганья. Игорь чувствует, как что-то внутри ломается, слышится щелчок язычка замка, дверь раскрывается и он даёт возможность Пете зайти первым. Хазин вешает пальто, разувается, проходит мыть руки — и всё это так, как и было всегда до. Игоря хватает только вымыть руки и рухнуть на диван прямо в куртке. Петька ставит чайник, шуршит на кухне, вьёт, мать твою, гнездо, как и положено омеге. У Игоря щемит сердце. Они вместе уже несколько часов и последние минут тридцать не то что не собачатся, даже разговаривают по-человечески.       Гром сгибается, прячет лицо в руках и вздыхает. В этой квартире уже почти совсем не осталось вишнёвого Петькиного запаха. Во всей жизни Грома Петьки уже почти не осталось, но они с упорством леммингов стремятся в пропасть. Игорь думал, что это он терпит? Нет, нихрена он не терпит. Это Петька вывозит всё на своих плечах: и себя, и своё горе, и Игоря, не способного высунуть язык из жопы и сказать. Он же так ни разу и не сказал, что ему жаль. Нет, он не сказал, как сильно ему жаль, и как сильно это ударило по нему лично. Петька ставит две кружки чая на столик у дивана, садится рядом и кладёт руку на спину майора.       — Игорь, ну давай, — он тянет куртку за ворот и сам раздевает мужчину. Гром послушно выгибается, но, избавившись от одежды, снова скручивается креветкой. — И ботинки. — Игорь стаскивает их за пятки и отпинывает в сторону прихожей. — Игорь, ты свинья.       Петька говорит это совершенно беззлобно, даже посмеиваясь, но для измождённого туловища этого оказывается более чем достаточно. Игорь издаёт звук, похожий на вой, и вздрагивает всем тело. Его пробивает на самые настоящие, с соплями и слюнями, рыдания. Он захлёбывается в этом вое, доводит себя до икоты и всё равно не может остановиться ни когда Петя начинает гладить его по голове и плечам, ни когда он забирается к майору на колени и обнимает, ни даже когда начинает чуять от Пети аромат пряной вишни. Забытый, а потому до последнего кажущийся фантазией. Но дыхание у Петьки и правда неожиданно сбивается, сам он напрягается в руках Грома и замирает перепуганной мышью.       — Петь? — неуверенно тянет Игорь, всё ещё всхлипывая. — Петя? — Рука по-хозяйски скользит под ремень, протискивается в штаны и Игорь ощупывает липкую влагу. — Ты потёк. Петя вдруг делает виноватое лицо, и Игорь вместо изумлённой радости ощущает глухую обиду.       — Это не впервые, — он говорит в нос и оттого не так грозно, как хотелось бы.       Петя послушно кивает и пытается слезть с Грома, но тот держит крепко, буквально за жопу.       — Петя?       — Ну что Петя, что?       Хазин вздыхает тяжело и опускает голову Игорю на плечо.       — Ну, будет какое-то объяснение, или мы сделаем вид, что я не первый раз за почти год щупаю тебя за мокрый зад?       Петька трётся лбом об Игорево плечо и вертит жопой, и в целом, план отличный — Игорь заводится с пол-оборота и за секунду разгоняется до сотки. Но он — не животное, поэтому только глухо рычит.       — Я представлял, что тебе тоже больно—       — Мне больно, — перебивает его Гром. Мысль, что всё это время Петька считал, что был в этом чувстве одинок, для Игоря недопустима.       — Я знаю, Игорь, знаю, — губы Хазина оказываются у самого уха. — Но ты не плакал, не говорил, и—       — И ты стал фантазировать, как я реву?       — Угу.       Носом Петька тычется в уже сухую Игореву щёку. Игорь, расстегнув джинсы на мужчине, свободнее ныряет рукой и беззастенчиво трёт пальцами дырочку. Петя тут же подскакивает и голодно урчит.       — То есть мне всё это время нужно было просто рыдать, чтобы мы потрахались?       — Не всё, — говорит Петька прямо Игорю в лицо, сухими губами царапаясь об щетину. — И ты же, ну, не ревел никогда.       Игорь с трудом себе представляет, как бы они жили, если бы оба разводили сырость. С другой стороны, наверное всё же стоило больше говорить словами через рот. Хотя какие слова тут можно сказать? Самому Игорю любое обсуждение этой темы было как серпом по яйцам. Петька во время этих несложных размышлений совсем млеет, обнимает майора за шею и ершит волосы на затылке.       — Ты ебанутый, ты в курсе, да? — влюблённо выдыхает Гром, продолжая дразнить Петькину жопу. Течёт та просто превосходно. Очешуительно. Так что два пальца сразу ныряют внутрь на фалангу. И Гром мычит.       Хазин растекается по груди Игоря, прогибается в пояснице и насаживается глубже.       — Я же не знал, что у меня случится фиксация, дядь.       — Фиксация у тебя на болтовне в постели. А это, — Игорь вынимает руку и показывает блестящие в смазке пальцы, — ебобо.       — Просто фетиш, — бормочет Петька и лижет перепачканные пальцы.       — Хуетишь, — хрипло бормочет Игорь и забывает закрыть рот. Он проталкивает свои пальцы глубже и мученически заламывает брови, когда Петька начинает их сосать. — Петенька, — завороженно шепчет майор, — Петруш.       Хазин с отвратительным чмоком выпускает изо рта пальцы и облизывается.       — А ты можешь ещё пореветь?       — Вряд ли.       — А похныкать? — Игорь мотает головой. — А если я скажу, что моя писечка течёт, когда ты показываешь свою слабость?       Игорь действительно хнычет, потому что сказанное Петькой — пошлейшая мерзость, а не потому, что его писечка, блядь, тоже потекла. Хазин, конечно, всё это чувствует. Петрикором воняет на всю квартиру — Гром держится только на честном слове.       — Хочешь посмотреть? — Игорь жалобно мяукает. Петька снимает свитер, оголяя набухшие соски. — Смотри, как мокро, — он ёрзает, чтобы достать сочащийся член, и Гром едва успевает сглотнуть скопившуюся слюну.       Игорь сжимает Петькины бёдра, чтобы сжимать хоть что-нибудь. До сих пор действовать активно — очково. Все их предыдущие попытки едва не закончились переломом хуя, хотя они оба хотели, правда хотели.       — Когда? — сипло спрашивает майор, кивая на всего Петю. Он не уверен, что тот поймёт правильно.       — В прошлую течку, — он медленно себя ласкает, продолжая говорить будничным тоном. — Просто подумал, как было бы здорово, если бы ты был рядом, — Гром хмыкает. Его же выставили на порог. — Или если бы ты как-то больше себя проявлял. Короче, дядь, одно за другое зацепилось, и от мысли, что ты мог бы реветь как я тогда в больнице, меня прям прорвало.       — И… и часто тебя с тех пор… прорывает? — он не злится. Нет, конечно, нет. Он не будет злиться.       — Ну, бывает, — от сладкого и хитрого тона Игоря накрывает.       Он злится. Он, блядь, очень сильно злится, и поэтому подхватывает Хазина под бёдра и тащит в спальню. Поэтому рывком стягивает с него джинсы вместе с трусами и носками. Поэтому сам раздевается уже на ходу, почти набрасываясь на свою жертву. Петька ловко отползает к спинке.       — Петя!       — Ещё раз зарычишь, я высохну! — угроза шуточная, они оба это понимают, но Игорь затормаживает.       — Петя, — мягче и ласковее зовёт майор. — Ну, Петруш.       Он на четвереньках подползает ближе. Хазин разводит ноги в стороны, приглашая. Его руки снова обхватывают член и яйца. Петька дразнит и себя, и Игоря.       — Проси меня, — рука соскальзывает дальше, Петя шире разводит ноги и сам себя трахает в зад.       Игорь садится на пятки напротив и сжимает свой член. Узел набухает почти болезненно, но он ласкает себя медленно, в такт движениям Пети.       — Можно мне тебя полизать?       — Как ты будешь это делать?       Игорь мученически стонет.       — Широко и мокро, как ты любишь. Вылижу твою дырочку, обдрочусь и кончу с твоей попкой на своём лице. Можно?       — Ну, нет, дядь, — Игорь снова стонет и опять пробует подобраться ближе, но Хазин тормозит его пяткой в плечо. — Кто ж так просит.       — Ну пожалуйста, — Гром обхватывает лодыжку и мягко целует косточку. — Петечка, ну пожалуйста. — Он поднимается поцелуями выше, к колену. — Умоляю, — сдаётся он, — Петь, — ещё ближе, — пожалуйста.       Последний слог он договаривает, накрывая Петькин член ртом, и стонет от восторга. Вишня, пьяная вишня. Хазин растекается под ним, раскидывает ноги, руку кладёт на голову и очень бережно направляет. Гром, насосавшись, поцелуями спускается ниже, вылизывает яйца. Подтягивает подушку, подкладывает Петьке под спину и наконец-то добирается до задницы.       — Господибожемой, как я скучал без этой дырочки, — бормочет майор, тут же вставляет палец, крутит им внутри и лижет колечко мышц. Петя сверху довольно и сыто урчит. — Ах, ты моя сладкая, — он вставляет ещё один палец и разводит их ножницами, — моя вкусная. Иди к папочке.       Третий палец входит легко, и Гром возвращается к члену. Обоим, если быть точным, потому что с собственного капает прямо на постель. Майор сжимает себя под головкой и глухо стонет.       — Ещё, — скулит Петя сверху, и Гром добавляет мизинец, а большим пальцем потирает чувствительное место под яйцами. — Стой! Стой, Гром! Кое-как Петя отпихивает его от себя, но только для того, чтобы тут же навалиться сверху.       — Ты всё неправильно делаешь, — Игорь не успевает ничего возразить, потому что Петька находит его член и пристраивает к собственной заднице. — Твой хер должен быть во мне, понимаешь?       Он насаживается медленно, очень медленно. Игорь жмурится. Ему почти больно от того, как хорошо. Он вскидывает бёдра, чтобы поскорее оказаться полностью внутри, и замирает. Хазин тоже замирает, упирается руками в грудь Грома, а потом начинается самое настоящее родео. Игорь, придерживая Петьку за бёдра, вспоминает, как у них вообще всё началось. Да почти вот так: они прособачились весь день в управлении, а потом попытались отожрать друг другу лица в курилке. Машина, Громова хата, жаркий спонтанный секс на диване. Потом ещё на кухонном столе, и уже под утро в постели. Лениво так, почти нежно. И всё. Больше Игорь Петьку не выпускал из рук. Лет пять уже.       Петя склоняется над ним, Игорь тянется к его руке и сжимает крепко запястье.       — Я тебя люблю, — целуя в предплечье, шепчет Гром.       — Я знаю, Горь, я знаю.       — Мне так жаль, Петь, так жаль нашу малышку, — Хазин начинает целовать его лицо. — Мне так больно, Петенька, прости меня.       Хазин вздрагивает всем телом.       — Петь, — заполошно шепчет Гром, — не уходи от меня, Петь.       Хазин стонет не то от боли, не то от удовольствия. Игорь стискивает его в крепких объятиях. И всё это вообще не про секс, хотя они так и не прервались ни на секунду. Игорь чувствует, какой мягкий и открытый Хазин. С каждым толчком узел всё легче проходит внутрь, и когда Гром снова начинает шептать, как сильно он любит Петьку, узел наконец проходит. Кончают они почти одновременно.       — Ну, охуеть теперь, дядь, — переведя дыхание, ворчит Петя.       — Я случайно.       Молчание между ними почти осязаемое. В прошлый раз Игорь тоже вот так — случайно. И они молчат именно об этом. Петя натягивает на них одеяло и устраивается поудобнее, пряча лицо на груди Грома.       — Боишься?       — Очень.       — Я тоже.       Игорь мягко обнимает его голову и целует в макушку. Они справятся. В этот раз точно справятся.