all or nothing: it’s written in blood

sorrow, you are my light, everything my heart desires; show me your beautiful anger

sorrow, keeping me sane, you turn my nights into days

i love your beautiful anger

***

      Уилл не может понять, как именно звучит эта пульсация в висках сейчас — как выброс адреналина и высокое давление, такие привычные и знакомые, или как кристально ясное, но похороненное внутри «я люблю тебя до каждой капли крови на наших руках». Вот этих руках, которые прямо сейчас прижимают его тело до хруста рёбер, лихорадочно стискивая пальцы поочередно где-то под лопатками. Он действительно не понимает; эмоции перекрикивают друг друга, страх вплетается в облегчение, а внутри просто разрастается новый катаклизм, — поэтому надеется, что озвучить ощущения поможет хоть как-то; наверняка это не так сильно отличается от профилирования и проживания чужих эмоций — к тому же, сколько им осталось? Четыре? Шесть секунд? Ну и пошло оно к чёрту.        — Как же ты глубоко внутри меня, — Уилл не успевает сложить слова во что-то меньшей степени паршивости, усмехается от нелепости и драматичности. Прячет за этим рифмоплётством то же мысленное «люблю», потому что такое Ганнибалу он точно никогда бы не сказал, хотя представлял много раз, как такое могло случиться, здесь он грешен; разве можно позволить себе дать знать о том, что человек — это и есть весь мир, после всех попыток сбежать из него? — Нам уже никогда не разделиться, слышишь?       Уилл думал о том, как сможет признаться ему в подобном, не прячась за правилами их больной игры, трёхэтажными метафорами о смерти, невзгодах, Боге, еде, не отступая, когда до цели остаётся ничтожное расстояние вытянутой руки.       Как скажет Ганнибалу что-то вроде «я тебя полюбил так же, как говорил, что ненавижу, как обещал больше о тебе не думать там, у себя, в Вульф Трапе» исключительно со стволом в руках, чтобы сразу же приставить его к виску и нажать на курок у него на глазах. Что-то вроде мелочной, самодовольной мести — платить за искренность кровью; как они привыкли.       Как скажет это его Вендиго с угольными рогами вслух, находясь в кабинете Ганнибала и сидя за его столом (о да, над этим он всегда злорадствовал и довольствовался вседозволенности, допускаемой исключительно ему), и тут же зажмурится до цветных пятен, будто отгоняет очередной бред таких видений.       Как, может, скажет это, когда Ганнибал будет стоять на коленях, пока его сковывает наручниками отряд ФБР под прицелами разного рода оружия; опасный преступник, в конце концов, — такое вполне могло быть в другом мире, если бы тогда Уилл не был так потерян и рассержен; если бы Ганнибал со своим щенячьим взглядом и несвойственной покорностью не вызывал столько ужасной и вовсе ненужной на тот момент нежности.       Но Уилл бы никогда не додумался даже предполагать, что вправду сделает это, летя в Атлантический океан, вжимаясь лбом в ровно — претенциозный уёбок, психопат, Уилл проклинает его доведённый до рефлексов самоконтроль тысячу раз в секунду — поднимающуюся грудь, чтобы услышать не шум ветра, а биение сердца; в последний раз доказать себе, что Ганнибал существует не только в его голове, разрушая череп мерными ударами, но и здесь.        И он правда здесь; очевидно слышит это отчаянное желание дать себе волю, понимает, насколько Уиллу наплевать на последствия, потому что в этот раз их придётся разгребать только Джеку — если вдруг вселенная позволит им продолжать рушить весь баланс и они выживут (у Уилла давным-давно нет страха смерти, но сейчас он и не задумывается о её вероятности), их больше никогда не увидят в Балтиморе, а эти слова разобьются о волны и разлетятся по солёному воздуху. А если бы они и столкнулись с Кроуфордом после такой жуткой нелепости, Ганнибал с лёгкостью свернул ему шею, стоило Уиллу лишь попросил об этом; а он уже не уверен, что поколеблется с такой просьбой, мало ли вдруг; в глазах Джека он никогда не будет частью решения, он останется самой проблемой, словно головоломка с меткой шесть плюс, которую не получается собрать до яростного раздражения и швыряния её в стену, поэтому больше нет никакого смысла послушно вилять хвостом перед ним, стоящим с поводком в руке.        Ганнибал слышит это и принимает целиком — стискивает руки за его спиной ещё сильнее, и Уиллу эхом в голове слышится «не глубже моего». Максимально в стиле Ганнибала — промолчать, но быть услышанным, когда того хочет он, но не хотят остальные, если это не очередная слуховая галлюцинация, вернувшаяся на таком стрессе. Уилл позволяет, уступает ему и закрывает глаза; не думать о том, как оно будет дальше — сейчас его касается, в прямом смысле, только ледяная вода, заставляя расцепить объятия.       Уилл запрокидывает голову, позволяя воде заливаться в нос и вытеснять кислород, и в миг оказывается в своём потоке — рядом нет Эбигейл или Ганнибала, но почему-то совсем не страшно. Он вдруг вспоминает об их каждом обсуждении Бога и его замыслов, о том, как они сидели в капелле, молча глядя друг на друга исключительно периферией зрения, будто не желая уступать победу — он бы усмехнулся, если бы мог; при всём стремлении коснуться божества, им никогда не будет дороги в Рай, даже если он будет построен ими самими, даже просто посмотреть одним глазком. Но Уилла это не беспокоит — он собирает остатки сил и делает рывок, пока мышцы не свело от холода; единственная имеющая вес мысль сейчас — не терять Лектера из поля зрения.        Не терять его больше ни на минуту.        Рывком поставить на ноги, схватив за ворот мокрого свитера, толкнуть, наорать до саднящих связок, извиниться, опуститься — наконец — до такой пошлости, как осуществляемое желание поцеловать его, ещё раз кулаком задеть за что-то здоровое, если на них остались такие места, и уже потом не терять и не отпускать. Пусть хоть на другую планету улетит или переродится в червяка — не теперь.        И хоть сейчас Уилл сильно преувеличивает и поэтизирует из-за сгустка инстинктивного страха, который затекает с солёной водой в лёгкие, всё-таки есть в этом мире вещи, которые он никогда не сможет простить Ганнибалу — нет; люди. Человек. Их точка отправления и финишная прямая — ужасно эгоистично называть Эбигейл подобными фразами, но и у них не осталось ничего от её, что было бы не обезличенными напоминанием или поводом заскучать сильнее обычного.       Это навсегда останется их общей потерей и способом задеть побольнее в ссоре, возможно, Уилл не сможет подавить в себе желание накрыть стол на троих персон, как только Ганнибал сможет вернуться на новую — какой она будет у них? — кухню, и на протяжении всего ужина будет упиваться смесью сожаления, тоски, укора и воспоминаний во взгляде карих глаз, и это будет ужасным, но меньшим, что он может сделать для собственной скорби и в отместку за уже сделанное.        Ганнибал слабо подмахивает руками в метре, пытаясь сопротивляться волнам, но Уилл не переживает — ни о нём, ни о себе; такая нелепость как падение со скалы попросту не может их подкосить, не когда наверху лежит растерзанное тело Красного Дракона, а в них самих плещет бесконечное могущество и страстное упоение. Он только расслабляется, чтобы вода толкнула его ближе, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, и закрывает глаза, нащупывая плечо Ганнибала кончиками пальцев.        Темнота.        Несколько минут без воздуха.        Ледяное спокойствие.        Может быть, ему это всё кажется, и на самом деле он уже лежит где-то на дне, а все эти ощущения — это просто отказывающая нервная система из-за переохлаждения и потери крови, но темнота сгущается на мгновение (очевидно, оно затянулось, но кто бы это ощущал), а затем Ганнибал правда берёт его на руки… снова. Уилл цепляется за мысль, что действительно собирается спросить его об этом жесте, как только сможет говорить, потому что это кажется безусловно удобным и немного приятным, но до ужаса неловким, учитывая их почти равные условия и количества повреждений. Он расслабляется в крепкой хватке, пытается сфокусировать взгляд на лице Лектера, но видит только кровь где-то в районе его ключицы.        Что там Ганнибал заливал ему в Уфицци? Если бы они виделись каждый день, он бы запомнил тот раз? Теперь Уилл его понимает: он и без того ежедневно так или иначе вредил Лектеру, продумывал, как сделает ему больнее, чтобы видеть его кровь, и если бы он это воплощал, сегодняшняя ночь запомнилась бы ярче остального.        Это правда — любая кровь кажется чёрной в лунном свете, но кровь Ганнибала Лектера отливала янтарём.        Но больше ему, в общем то, не кажется ничего — Уилл перестаёт бороться и просто отключается.        Он не может сознательно предположить, как именно определить это состояние, но если смерть именно такая, то выходит слишком скучно; контроль просто полностью ускользает, оставляя последствия на тех, кто, к своему несчастью, оказался рядом, а мысли глохнут. Возможно, что-то похожее Уилл чувствовал, когда переносил энцефалит; тогда-то он был самым настоящим ходячим мертвецом, так что выходит действительно даже… неудивительно. Как будто бы смерть, являясь такой могущественной, многогранной, устрашающей и разной, могла бы наступать куда более эффектно, но не Уиллу над ней глумиться. Ну, вернее не сейчас; стоит дождаться их следующего ужина.       Рассуждать о смерти можно бесконечно — иначе в мире бы не было и половины философов, а ещё кучи произведений искусства, книг, историй и разговоров в офисе Ганнибала — но это не имеет смысла. Нет, она безусловно важна для того человека, которого Ганнибал показал Уиллу в нём же, для того, кем Уилл стал, но разве стоить говорить о ней, когда последнее, что запомнил Уилл — себя на руках Лектера? Приезжая в тот дом, смотря на вид из панорамного окна, чокаясь бокалами вина с Ганнибалом, а позже потягивая это самое вино над ним раненым, разделяя с ним охоту, да даже летя с обрыва, он так и не знал, чем они стали в контексте друг друга. В последнем обсуждении их отношений с кем-либо Уилл назвал его своим некогда другом, но ради друзей не бросают семьи с такой лёгкостью при первой же возможности. Друзья в целом не делают ничего того, что делали они. А что тогда? Они не признавались в любви напрямую, не устанавливали границ, не бросали друг друга, они просто… Ну, были. Уиллу всегда казалось, что их — какими бы они ни были — отношения будут за рамками чего угодно, они просто не вместятся во всю вселенную, да, это очевидно, но теперь им действительно придётся обсудить это. И явно не раз, учитывая количество произошедших событий и незначительный факт того, что теперь они будут в бегах вместе навсегда.        Хотя технически Уилл мог вернуться и сказать Джеку, что Ганнибал удерживал его силой, восстановив свою честь, он никогда бы не смог вырвать из себя корни, проникшие в него из ветвистых рогов Ганнибала. Он пытался. Правда, даже продержался три года в своей иллюзорной нормальности. Но больше так он бы не смог. Вся череда его действий, каждая капля крови на его ладонях, каждая ложь Кроуфорду и каждое откровение Ганнибалу уже стали подписью в контракте с Дьяволом, где маленькими каллиграфическими буквами было выведено единственное условие: его не расторгнуть. Если идёшь — следуешь всегда и везде.        И теперь Уиллу кажется, что ему знакомы чувства оленя, отражающегося в застекленных книжных шкафах офиса Лектера, куда тот возвращался снова и снова, словно на свет фар. Теперь Уилл и есть олень, покорно бредущий к горящим фарам на тёмной дороге, и он знает, что Ганнибал горит так же ярко.  Уилл уже давно согласился на это. Иначе его бы не было в машине убитого копа, которую вёл Ганнибал в жуткой тюремной форме — лукавить нет смысла, даже в ней этот ублюдский понторез выглядел так хорошо, что Уиллу хотелось отсосать ему прямо за рулём. Иначе сейчас он бы не начал постепенно приходить в себя в чём-то подозрительно мягком, в тишине и холодке кондиционера, оседающем на горячей коже — и когда он только успел согреться после таких заплывов? Значит, это не больница. И точно не морг. И не тюрьма. Что ж, уже что-то хорошее, если идти от противного, чего Уилл никогда не позволял себе за раскачивающимся маятником.       Он с трудом открывает глаза, как будто с похмелья, и тут же щурится от тёплого света, проникающего сквозь молочные шторы, потому что он вызывает разве что острую боль в затылке, а не радость, присущую нормальному выжившему человеку, оказавшемуся в подобной ситуации. Уилл лежит, с минуту втыкая в потолок с полосками солнца на нём, а потом жмурится до цветных пятен под веками, вслушиваясь в звуки, доносящееся из открытого окна. Слабый, но слышимый ветер, огибающий тонкие жесткие пальмовые листья, крик птиц, летящих со стороны воды, монотонные разговоры на другом языке людей, — вообще-то, ему казалось, что Ганнибал запрёт его в подвале или на самой высокой горе — идущих по своим делам вдоль улицы, проезжающие мимо машины с попсовой музыкой из динамиков.       Уиллу — тому маленькому мальчику, который рос Луизианским южным беспризорником с отстраненным, холодным, но всё-таки по-своему любящим отцом — знаком каждый из этих звуков, хотя в детстве всё было не так приглушенно из-за перманентной давящей боли в висках; и не так по-роскошному оживлённо, потому что их дом находился в месте, где можно было встретить только таких же бедных соседских мальчишек, которых Уилл старался избегать как только мог, ведь его и без лишних контактов все считали странным, или клубы перекати-полей, а из развлечений была рыбалка в отцовской компании и чтение потрёпанных детских детективов. От этих воспоминаний ностальгия смешивается с благодарностью за то, что те времена далеко позади и больше не вернутся, поэтому Уилл всё-таки возвращается в настоящее, с трудом переворачиваясь на бок из-за тяжести по всему телу, и начинает думать о том, какими именно эти тёплые края могут быть.       Они с Ганнибалом не обсуждали предполагаемые места побега во времена немногочисленных разговоров о возможности и желании его совершить — а сейчас воспоминания о них вызывают тянущие ощущения в складках сердечной мышцы — потому что Уилл боялся, что если спросит любую подробность, то точно не сможет отказаться, а Ганнибал как всегда был сдержанным в плане информации, которой делился; но Уилл знает его, поэтому может прикинуть. Ну, почти, учитывая все приключения, через которые ему удалось найти его в прошлый раз. Может, это Доминикана или Мексика, а может вовсе какой-то забытый Богом уголок Валенсии. Возможно, это Аргентина — Ганнибалу ведь важны любые детали, а там у него наверняка есть знакомые — или Куба. На самом деле Уиллу искренне наплевать — сейчас хочется только поскорее посмотреть на Лектера и убедиться, что он тоже в относительном порядке; не то чтобы Уилл сомневался в его способностях заботиться о себе, но… он просто волнуется, окей?       И, внезапно, совсем не знает, что говорить.       «Ну, тебе понравилось падение? Я старался сделать его как можно более романтичным, надеюсь, ты не сильно замёрз, пока спасал нас в открытом океане».       Или что-то вроде: «Слушай, а ты не обиделся на меня за мою попытку убить нас обоих? Хотя нет, ты не должен. Считай, что мы квиты».        Звучит одинаково хуёво, да и в целом едва ли можно подобрать нормальные слова после такого. Придётся импровизировать — Уилл ненавидел это слово, ненавидел его значение и ненавидел отсутствие этих навыков у себя; кто бы его хоть раз об этом спросил. Но пока за прикрытой дверью тихо, а Ганнибал не пытается вторгнуться в его маленькое пространство, можно немного расслабиться и понять, что вообще могло произойти за время его бессознательности.        Вообще-то, именно это и интересует прямо сейчас  — Уилл уверен, что не мог быть в отключке так долго, чтобы пропустить нелегальный выезд в другую страну; нет, конечно же, он верит в возможности Лектера и помнит все разы, что был накачан чем-то из его рук, но в этот раз всё должно быть по-другому. Хотя бы потому, что Ганнибал наверняка заранее просчитал все вероятные исходы их поездки в тот дом и точно держал фальшивые документы на Уилла, изготовленные давно, ещё до тюрьмы и Италии, где-то недалеко. Это не должно его волновать, раз уже случилось, но дом очевидно находится в центральном и, скорее всего, дорогом районе у всех на виду в лучших традициях «костюмной» маскировки, поэтому нетрудно догадаться, что он не был выбран в спешке и в одиночку.        Ну конечно. Здесь была Чийо — сегодня, вчера, неделю назад. Неважно, она точно была здесь и имеет отношение к этому дому. Уилл улыбается уголками губ; несмотря на сбрасывание с поезда, пулю в плечо и кучу злобных взглядов, она всё же приложила, наверняка, немало усилий, чтобы обеспечить Уиллу если не комфортный побег, так хотя бы нужное место для их с Ганнибалом восстановления. Конечно же, ключевой момент в этом и есть Ганнибал — ради Уилла она бы и пальцем не пошевелила, не зная, как это важно Лектеру, да и при этом точно закатила глаза, слушая поручения через вестника или поломанный тюремный телефон, но Уилл всё равно благодарен ей.        Он ещё раз бегло оглядывает комнату в бело-оранжевых оттенках и опускает глаза на себя, ощупывая тело; из одежды на нём только клетчатые пижамные штаны, а щека аккуратно зашита и прикрыта повязкой, бинты на грудной клетке выглядят чистыми, руки в ссадинах и синяках от запястий до плеч, но кажутся целыми, ноги под лёгким покрывалом шевелятся — в целом, могло быть значительно хуже, если учитывать то, что Уилл ожидал обнаружить у себя пару ампутированных конечностей, спинной мозг в артериальной крови и необходимость обитать в инвалидном кресле до конца жизни. Не обнаружив ничего из этого, он позволяет себе немного расслабиться и прекратить так много думать, потому что, во-первых, он заслужил немного сознательного отдыха, а во-вторых, обезболивающие не могут действовать вечно. Получается на удивление легко — способность просто отключать мозг на какое-то время просто обошла Уилла стороной, но сейчас он сосредоточен на своём дыхании и недалёких криках чаек, и ни одного чужого чувства внутри него.        Однако, эти самые чувства всё равно есть, хоть и снаружи — Уилл скорее ощущает, чем слышит, как открывается дверь и тихие шаги приближают кого-то к кровати. Это должно было случиться, не могло не, но теперь он правда боится увидеть его перед собой не тем, каким запомнил; Уиллу попросту страшно узнать, что это всё было не его планом, а частью новой игры. Он делает глубокий вдох и заставляет себя посмотреть Ганнибалу сразу в глаза.       Они сейчас светлее, чем обычно, но всё равно отливают бордовым ближе к зрачку, и выглядят так правильно и нужно, цепко смотря в ответ, что Уилл им доверяет и осмеливается опустить взгляд ниже и дать себе собрать общую картину — даже если сейчас она не то что из картона; из песка. Ганнибал в целом выглядит немного иначе — помимо жёлто-фиолетовых пятен и покрывшихся корочками ссадин по всем частям тела, которые видны из-под коричневого льняного костюма, теперь его волосы стали светлее, перемешиваясь с природной сединой серебром и золотистыми лучиками, и лежат по-другому, а щетина не тронута, и всё это смотрится… ужасно красиво, чёрт бы его побрал. Любая его маскировка убедительна и лаконична — если не знать, а просто смотреть на две фотографии с разных времён, действительно можно засомневаться и не узнать, настолько эти изменения неуловимы и очевидны одновременно; но Уилл помнит, кажется, любую эмоцию на этом лице, и никогда их не спутает, на чём бы они ни рисовались. Он молча смотрит на него, пока Ганнибал медленно подходит — лучше сказать, хищно крадётся — к кровати, решая выиграть немного времени перед неловким обменом любезностями, и складывает руки за голову; «я не буду защищаться, хочешь — забирай всё из меня, оно уже твоё, ты знаешь». Было бы глупо бояться или переживать за свою жизнь, будучи готовым отдать её, лишь бы не жить без него больше отведенного срока, не правда ли? Хотя бы в этом Беделия была права.        Ганнибал смотрит на него своим пристально-мягким взглядом, от которого ничего не утаишь, и это вовсе не напоминает медицинский осмотр — значит, должно быть, он не злится и не вскроет Уиллову грудную клетку (хоть что-то же в этом теле должно избежать его физических вмешательств); по крайней мере сейчас. Значит, это всё-таки что-то большее, чем его личный замысел. Это немного радует, но сразу же после — сбивает с толку, когда он полу-лёжа устраивается на кровати рядом и аккуратно проводит пальцами по зашитой щеке, едва заметно улыбаясь уголками губ.       Уиллу привычна их тактильность, боже, да она всегда была нужна ему куда больше, чем он показывал, но сейчас он настолько запутан примерно во всём, что это продолжает напоминать бредовый сон в Балтиморской лечебнице для душевнобольных преступников, пусть и очень вымученно-желанный. А ещё он вдруг ловит себя на мыслях о Молли, и поэтому снова упирается взглядом в карие глаза, чтобы пресечь их — это кошмарно, но хуже только то, что Уилл не испытывает стыда или вины; ему просто жаль, что он не смог даже попрощаться или хотя бы подписать документы о разводе, чтобы у неё было меньше хлопот, потому что она этого не заслужила. Не заслужила попасть в нелепый смерч имени Уилла Грэма, разрушающего всё на своём пути.        Ганнибал наклоняется — Уилл чувствует его тихое дыхание на себе — и этим отгоняет все ненужные мысли; у него всегда это получалось. Одним своим присутствием сделать легче и переключить на беззвучный режим это непрерывное радио в голове, каким бы психиатром его не называли в жёлтых газетах. Уилл готов поспорить, что Лектера в каком-то роде возбуждает знание своей собственной власти в этом плане и он тащится от готовности Уилла принимать всю эту заботу.       Блять, что? Под чем он, если сейчас думает об этом? Серьёзно, чем Ганнибал его накачал на этот раз?       — В нашем городе уже послеобеденный отдых, но я осмелюсь пожелать тебе доброго утра, — голос Ганнибала тихий, бархатный, он раскатывается по комнате и заканчивает свою волну в висках Уилла — но не привычной болью, а подобием эха. Лектер ложится на бок лицом к Уиллу, так, чтобы было удобно касаться пальцами старого шрама на животе, подпирает голову рукой и выжидающе смотрит. Уиллу всё больше кажется, что он не проснулся — это не может быть реальностью. Он не может быть так близко и настоящим одновременно. — Как ты себя чувствуешь, Уилл?       Ну какой абсурд. Но Уилла мелочно радует, что он тоже не успел подобрать слов — или пока бережет его хрупкое сознание — и поэтому заходит издалека. Ганнибал постоянно спрашивал его о самочувствии, — пока позволял ему балансировать между смертью от энцефалита и попытками быть полезным, пока приходил к нему в тюрьму, куда сам и запихнул, пока кормил теми, кого Уилл пытался упокоить правосудием, пока смотрел на него через больничное стекло, упиваясь тем, что он вернулся — поэтому теперь это выглядит как простая формальность со стороны его вежливой задницы, но на этот раз Уилл слышит искренность, и ему самую малость хочется обнять Лектера прямо сейчас, но вместо этого он просто улыбается, несмело накрывая его пальцы на себе своей ладонью.       — Полагаю, сейчас я должен назвать тебя Доктором Лектером, а затем нарисовать часы и рассказать, какой кошмар снился мне сегодня? — лукавит сильно и так плохо, что сам не верит, но и больше не старается — ему бы совсем немного его побесить, а потом сдаться всем сантиментам. — Тогда, доктор, я думаю, что я в относительном порядке. И… рад видеть, что ты тоже. Тебе хорошо без твоих кошмарных галстуков.       — Грубо, Уилл, — вопреки своим словам Ганнибал щурится от улыбки и берёт холодные пальцы Уилла в свои — длинные и тёплые. — Но я рад слышать, что тебе лучше. Определенно лучше, чем в момент, когда ты в целом не имел возможности со мной заговорить.       Уиллу вдруг становится до краснеющих ушей неловко от осознания, что Ганнибал заботился об их передвижениях и о его благополучии, хотя падал с не меньшей высоты, но с другой стороны… он мог бы и не оставлять его на три года, заставляя думать о себе, верно? Пусть не жалуется, хотя, если судить по его ужасному нежному взгляду совсем рядом, он и не собирался начинать. Уилл смотрит на его щетину на шее, на выступающую верхнюю губу, на морщинки у глаз, но снова избегает зрительного контакта — не из-за дискомфорта, а потому что верит, что если увидит в них это ласковое тепло, то попросту не сможет совладать с собой и сломает ему что-нибудь в объятиях. Больше не захочет сдерживаться, как делал это на протяжении стольких лет.        Уилл ведь всегда старался уверить себя в том, что они с Ганнибалом могут быть одержимы друг другом, да, это со временем стало допустимо, но только на расстоянии пушечного выстрела, во избежание вселенского коллапса; что им не суждено всё-таки позволить друг другу сделать последний шаг навстречу, не отступая на три после. Так было проще, чем жить с мыслью, что он раз за разом упускает любовь всей жизни ради непонятной серой морали, которую он, вообще-то, и не выбирал толком.        А теперь выходит, что Уилл так долго бежал от себя, от Ганнибала, от своего будущего и прошлого сразу, так сильно отрицал в себе всё то правдивое и тёмное, что не заметил, как оказался в этом моменте; с повинной, стоя прямо на коленях у алтаря, смощенного из перьев, костей и бьющихся сердец.        Как сбивал руки в кровь прямо об него, потому что это необъяснимое и никуда не уходящее чувство, что он нужен ему так сильно, как никто больше, было худшей вещью на земле.       Ненавидеть его — прощать себя; прощать его — ненавидеть себя, и так по кругу, пока они не потеряют друг друга за неисчислимыми железными дверьми.        — Знаешь, я ни черта не помню, даже понятия не имею, какое сегодня число, но, наверное, и хорошо, что я был не в себе. Я бы боялся увидеть в тебе не тебя, а новую картинку. Увидеть, что ты не со мной, — откровение слетает так легко, что Уилл хмурится, упираясь взглядом в потолок, и кажется самым уместным без всякой подготовки. — Но нет. Ты здесь.        — Где бы мне ещё быть, Уилл? Боюсь, теперь тебе придётся мириться с тем, что я — неотъемлемая часть твоей жизни, как и ты моей, — Ганнибал, так и не отпустивший его руки, тянет её ближе и кладёт на свою грудь, сцепляя их пальцы в замок. Он улыбается, звучит спокойнее и честнее, чем когда-либо ещё, и всё равно кажется едва ли не Богом с собственным замыслом. Самодовольный придурок. — Сегодня семнадцатое апреля, если твоя озадаченность ещё актуальна. Что ты хочешь узнать в первую очередь?       Все вопросы, которые вертелись на уме и языке, готовые посыпаться при первой же возможности, вдруг растерялись, и Уилл не смог подобрать ни одного чрезвычайного — они очевидно в безопасности, рядом, а что тогда ему нужно знать прямо сейчас? Что может быть важнее, чем желание всё-таки сдаться и обнять его так крепко, как только возможно?       — Ты можешь подняться немного? — он решает не давать себе фору или ясности Ганнибалу. Он просто хочет сделать это. — Мне будет удобнее.        На расслабленном — всё ещё так непривычно видеть его таким, Уиллу кажется, будто он подсматривает за ним в душе, не меньше — лице Лектера отражается его недоумение; его неприкрытые и искренние эмоции выглядят немного комично, но так красиво, Уилл готов сделать что угодно, лишь бы он смеялся или задумывался чаще. Ганнибал медлит секунду, но всё-таки убирает руку и устраивается плечом к Уиллу, упираясь спиной в изголовье кровати, и ведёт себя сдержаннее, видимо, подумав, что допустил что-то лишнее.        Уилл качает головой и сразу после — кладёт её на Ганнибалово плечо, обвивает руками его поясницу и грудь и утыкается носом в мягкую кожу за ухом, вдыхая какой-то новый одеколон, тоже являющийся частью костюма для других. Неважно, что они обнаружат, когда разложат его по нотам и задумаются, почему Лектер пользуется именно им, Уилла интересует только то, как сильно ему идут терпкие древесные запахи — с каких пор это стало его сферой интересов? — и будет ли он чувствоваться на языке, если облизать шею. Ганнибал, кажется, не дышит пару секунд, то ли анализируя момент, то ли так же пытаясь поверить в реальность происходящего, а затем неожиданно крепко хватает Уилла за предплечье и тянет ближе к себе; так, чтобы губами касаться его уха. Тяжёлое дыхание сразу же подсказывает, что он сделал всё правильно.       — Уилл, — в этом шёпоте так много всего, что невозможно выделить хоть что-то конкретное, но этого и не нужно сейчас, у них не выйдет сделать из него что-то имеющее больше смысла. — О, Уилл.        Ганнибал считывает мелкую дрожь в его руках как согласие и осторожно, но твёрдо надавливает на здоровое плечо Уилла, чтобы он лёг, и сам укладывается рядом, откидывая покрывало на пол, чтобы их ноги переплелись. Он тяжелый, а сила внутри него ощущается едва ли не физически, когда он придавливает его с левой стороны, и Уилл начинает дышать глубже, наслаждаясь этим чувством и расширяющимися зрачками напротив.       Он смелеет; сначала проводит пальцами по задней стороне шеи Ганнибала, тянет за короткие волосы за затылке, прижимается своим лбом — к его, будто прощупывает их границы, ведь теперь это кажется единственным возможным и в целом верным способом, и сползает ниже, чтобы забраться руками под лёгкую рубашку и очертить ладонями выступающие мышцы с лопатками, пока не доходит до рубцов от клейма Верджеров, с которыми он обязательно захочет сделать что-то позже, чтобы избавиться от отвратительной метки и сделать её своей собственной. Уилл на секунду останавливается — о таком нельзя забыть, но любые несовершенства на Лектере кажутся метафорическими и нереальными, пока не оказываются так близко; а затем очерчивает клеймо подушечками пальцев, шумно выдыхая прямо в приоткрытый рот. Ему всё ещё кажется забавной эта разница в их метках, ведь Ганнибалу почти всегда удавалось сохранять свое пространство нетронутым, за исключением встречи с Грэмовским гневом на его запястьях и идиотского фермерского приключения, в то время как Уилл почти полностью покрыт шрамами и отметинами, оставленными Ганнибалом, будто всем своим естеством заявляя, что он принадлежит ему, и он уже не против. И в напоминание об этом Ганнибал прикасается к длинному шраму на его животе, там, где кончаются края бинтов, одновременно с этим прижимаясь губами к посветлевшей полоске на лбу — с тем же восторгом, с которым и оставлял их, но без капли извинений или сожаления; Уилл прекрасно знает, что носит на себе его очередные поводы для гордости. Только сейчас это ничуть не умаляет мурашек по коже и мелкой дрожи в руках.       И это тоже так нелепо: Ганнибал касался его до неприличного часто — по случайности, по удобству, но куда чаще, конечно, специально; лицо, плечи, кисти, запястья, спина, колени покрыты его невидимыми отпечатками.       Но происходящее с ними здесь не похоже ни на что — это отчаяние трудно сравнить с чем-либо. Уиллу казалось, что он один всегда будет бояться потерять его снова, но теперь, заметив, как Лектер пытается прижаться ещё ближе, дотронуться до ещё одного места, будто желая поглотить целиком (что вполне вероятно), он понимает, что ошибался; потому что Ганнибал до боли сжимает его бока, хотя вряд ли хочет причинять её прямо сейчас, впивается ногтями в выступающие рёбра и бормочет что-то невнятно-злое, когда доходит руками до повязки на груди, мешающей прикосновениям к голой коже. Этого много, это сбивает с толку, но Уилл так сильно хотел этого лет пять к ряду, что он не позволяет себе просто выпустить хоть одну мысль из черепа — только льнёт ближе к рукам, сам цепляется пальцами за крепкие плечи под тканью и шепчет что-то неразборчивое обоим, теряясь в новизне происходящего.        Не то чтобы Уилл представлял, каким будет их физический контакт… в таком роде — сначала было не до этого и просто страшно, потом стыдно, а затем у него появилась жена.       Хотя это всё откровенный пиздёж.       Он много думал о том, как мог бы дать Ганнибалу повод вторгнуться в его личное пространство в новом смысле, или как сам бы проявил инициативу, но в его представлении это были прежние выверенные движения и маска бесконечного самоконтроля. Уилл бы никогда не подумал, что сможет заставить Ганнибала показать себя с такой стороны, ничего не делая, если это не касается убийства или кулинарного вуайеризма на его Балтиморской кухне. Но вот они здесь.        В той точке, где Ганнибал терпеливо замирает, целиком превращаясь в вопросительную осторожность, хотя рук с кожи не убирает; его волнение читается в приоткрытых губах, в морщинке между бровей, во внимательном взгляде. Несмотря на бушующего внутри монстра, пелену чистейшего голода на потемневших глазах, жажду наконец попробовать его, ему нужен ответ, Уилл знает, что Ганнибал не пошевелится, пока он ему не позволит, это не может не успокаивать и не льстить. Наверное, Уилла всегда будет забавлять то, как сильно он может укрощать это чудовище одним взглядом, словно кобру флейтой.        Но Уилл соврёт, если скажет, что ему не страшно, нет, он напуган, растерян и взволнован, но этот страх другой — он больше не боится Ганнибала в его сущности, никогда уже не будет, но его отчего-то до ужаса пугает само осознание того, что сейчас произойдёт; возможно, всё-таки отпечаток вины Ганнибала всё же есть, потому что после их болезненного прощания в прошлый раз Уилл так и не перестал чувствовать, как ускоряется пульс, стоит Ганнибалу подойти, не держа рук в его поле зрения, или вздрагивать от его резких появлений, но это всё равно совсем другое.       Оно неизбежное, непонятное, бьющее током под кожей, и есть ощущение, что только Ганнибал сможет дотянуться до этого ощущения, но как его подпустить? Уиллу кажется, что ещё секунда смятения — и он неосознанно ударит его, поэтому он судорожно кивает, обвивая руками крепкую шею, и тянет Ганнибала на себя для поцелуя.       Господи, блять. Уилл целует Ганнибала. Прямо сейчас он действительно прижимается губами к его, тут же прикусывая их поочередно, и даже планета не взрывается. Это ощущается так до отчаянного правильно, что начинает кружиться голова, и Ганнибал так старается успевать за ним, как обычно Уилл пытался успеть в его шаг, будучи всегда на один позади. Теперь это вовсе не имеет никакого значения и смысла, но он всё равно триумфально улыбается в поцелуй, зная, что Лектер его поймёт.       — Aš taip ilgai tavęs laukiau, — Ганнибал впечатывает в него каждое слово новым торопливым и небрежным поцелуем в линию челюсти, не до конца осознавая, на какой язык сорвался, но он в любом случае не готов не прятаться за метафорами на английском, поэтому пусть говорит, пусть хоть… пожалуйста, пусть он просто говорит какие-то глупости как угодно, лишь бы Уилл не переставал слышать его голос прямо над собой. — Sono così felice che tu sia con me ora. Я ничего не жаждал сильнее.              — Да. Да, я тоже, я здесь, — Уилл понимает его лишь интуитивно, и то, только благодаря тому, как крепко Ганнибал сжимает его лицо в своих ладонях, прижимаясь лбом ко лбу, но ему так наплевать. — Я скучал, Ганнибал, всегда, блять, скучал по тебе. Будь со мной.        В этот момент на лице Ганнибала отражается отчаянное желание быть уверенным, которое кроется в выпаленных словах, и Уилл готов поклясться, что с радостью упадёт с обрыва ещё раз, если сможет видеть Лектера таким искренним, трепещущим хоть иногда. Он ведь по пальцам одной руки может пересчитать те разы, когда ему удавалось услышать что-то такое — да, оно было настолько весомым и неожиданным, что оглушало на минуту с лишним, но ему всё равно было ничтожно мало; поэтому теперь Уиллу особенно нужно не просто видеть, что его хотят в каждом проявлении этого слова. Ему нужно слышать это, чувствовать всеми органами, даже если придётся идти в олл-ин и предлагать их на хрустальном блюде; по крайней мере, он сможет оценить себя по достоинству.       Ганнибал перехватывает его расфокусированный взгляд, подцепляя пальцем щетинистый подбородок, и смотрит насквозь — он всё понимает. Он знает куда больше, и снова накрывает Уилла своим телом — всегда такой возвышенный, он напоминает ему божество, пока проводит губами по свежему шву на щеке с медицинской осторожностью — а Уилл прижимает Ганнибала ближе, почти вжимает его лицо в изгиб своей шеи, подмечая, как правильно пальцы вплетаются в пока ещё короткие волосы на затылке, и закрывает глаза, чтобы чётче услышать, как Ганнибал сдавленно втягивает носом воздух — Уилл может представить, что он сейчас почувствует; сначала смесь антибиотиков, антисептиков и анальгетиков, которые буквально впитываются в него, пока он лежит в шуршащих белых простынях, солёный пот, горьковатый песок с дикого пляжа, а за всем этим, уже больше полагаясь на воображение и память доктора, будет смесь виски с белой этикеткой за двадцать долларов, растворимого кофе без молока, речной воды, лосьона после бритья, уже подвыдохшегося и отдающего спиртом, саже из забытого камина и собачьей шерсти после дождя — пережитки прошлого на обонятельных рецепторах, которые позволяют впитывать в себя призрачное ощущение дома, так часто ускользающее у обоих прямиком из сцепленных вокруг него рук. Такие непохожие друг на друга чувства; самого Уилла, не одолженные ни у кого, которые были в нём несколько лет подряд, не отпуская ни на секунду, как бы ни хотелось утверждать обратное.        Это напоминает Уиллу все те моменты из той далёкой, давно оставленной позади жизни, те бьющие наотмашь моменты осознания, каково ему было после пребывания в больнице; когда не было понятно, что пугает сильнее — чуть ли не сквозная дыра в животе, зашитая пусть и действительно хорошим хирургом, но перекрывающая всё то, что было сделано по-настоящему важными ему руками, осознание всего произошедшего накануне, грузный взгляд Джека, наполненный осуждением и виной одновременно, или тот факт, что он не знает, где Ганнибал сейчас. Забавно, что он ни разу не задумался об этом в ключе розыска или чего-то подобного — нет, ему просто зачем-то нужно было знать, сколько океанов и стран их разделяет… по привычке; тот ведь всегда ошивался где-то неподалёку, бесил резкими появлениями и пёстрыми галстуками, дарил что-то похожее на любовь, за которую кто-то бы умер, а Уиллу приходилось её терпеть, а теперь без этого всего Уилл чувствует себя таким потерянным, будто у него отшибло память с концами вместо потери крови.       Хотя это звучит так глупо — будто он бы не отыскал его в своих воспоминаниях, даже не помня себя, как уже делал раньше. Будто он бы не пытался воссоздать туманный образ из головы по крупицам всего, что его окружает; причудливые костюмы на мужчинах в элитарных барах по совету Аланы, запах сырого мяса на кухне во время приготовления ужина для стаи, ветви деревьев, отдаленно напоминающие оленьи рога из снов и галлюцинаций, северный акцент иностранца, спрашивающего дорогу до центра и не обращающего внимания на хмурый вид во время короткого ответа, книги с закладками, лежащие на столиках в кофейнях, куда его вытаскивала Беверли из лаборатории. Бывали бы целые ночи без минуты сна, полностью отданные этим мыслям, а ещё просто секундные узнавания, но в любом случае это бы было. В каждом образе Уилл бы находил что-то до боли знакомое, но такое же далёкое до шанса дотянуться; такой парадокс.        Он вспоминает, каким был грубым со всеми, хотя злился исключительно на самого себя, и какими обидными словами называл Ганнибала у себя в мыслях (хотелось вслух, но едва ли можно было произносить это имя перед кем-то), — и было наплевать, что его не услышат, потому что Уилл бормотал себе под нос проклятья, пытаясь подняться с тротуара с пустой бутылкой в руках, и был уверен, что Ганнибал это почувствует. А что теперь?       На ум не приходит ни одного нелестного слова, да и Уилл отгоняет эти воспоминания, снова фокусируя взгляд на настоящем Лектере — на том, который сейчас смотрит так, как не смогли бы написать ни на одной картине из всех галерей, куда он так порывается их отвести. И как он мог так долго жить без этого взгляда?       Не знает, Уилл вовсе не знает, да и не собирается узнавать или продолжать в том же духе — в доказательство этого он прикусывает линию челюсти Ганнибала и сдёргивает с него рубашку через голову, тут же снова прижимая к себе ещё крепче и с очевидным намёком надавливая на его плечи, чтобы опустить пониже; Ганнибал не сопротивляется и только сдавленно выдыхает, прижимается губами к тонкой коже под ключицей, втягивает её в рот, а после, получив одобрительный полустон, кусает до яркого следа. Это становится тем самым местом в их нематериальном пространстве, где оба прекращают сдерживать себя как-либо в рамках осторожностей и ещё непривычной лёгкости в касаниях и жестах — больше ничего, кроме них и взаимного желания поглотить. Ганнибал вправду любит кусаться. И кусается. Много. Местами сильнее дозволенного.       Он впивается зубами в кожу на плечах, задевает синяки и царапины, заставляя некоторые из них снова закровить, оставляет жгучие отметины на впалом животе, втягивая губами кожу и прихватывая её сильнее, чем раньше, чертит укусами замысловатые узоры от бедра до колена, откинув простынь на свободную половину кровати, будто хочет правда впитать его в себя; всего и сразу, наплевать, какими способами и средствами. Уилл не сопротивляется, не собирается вовсе — ему нравится лежать и чувствовать, как немного неровные клыки давят чуть сильнее остальных зубов, как гладкий язык скользит по нему и размазывает выступающую кровь, нравится осознавать, что Ганнибал снова на грани отделения от своей человеческой части, что он не скрывает того, каким дорвавшимся победителем себя ощущает, пока с рычащими звуками по-собственнически обводит пальцами укусы на его теле, прежде чем оставить новый. Уиллу это никогда не надоест, но ему хочется быть в ответ большим, несмотря на вбитое в голову знание, что его всегда было и будет достаточно, поэтому он скрещивает ноги за спиной Лектера, заключает в бесконечные объятия и скулит в макушку, поочередно с этим прижимаясь к ней губами в подобии поцелуев.       Это всё продолжает заставлять Уилла чувствовать себя растерянным и до сих пор смущенным, но никак не удивляет, на самом деле, потому что то, как он сам цеплялся за плечи Ганнибала там, на обрыве, пока тот сминал в руках ткань его окровавленной одежды и бёдра — это стало их точкой невозврата, это был первый раз, когда они позволили друг другу хоть что-то, и что-то сразу зашло слишком далеко. Никакое чувство, известное людям, никогда не сможет всеобъемлюще описать то, что было внутри Уилла после их становления в момент, когда он слушал сердцебиение Ганнибала перед падением, когда метался взглядом с его глаз до губ и назад, боясь, что просто не выдержит, если посмотрит на что-то из этого дольше, когда напрочь перестал ощущать боль и слабость, захлёбываясь своим восторгом и любовью, смешивающимися с ещё тёплой кровью на губах и продолжающей течь из раны — он не подвластен рукам психопатам-убийцам и несчастным случаям, но этому точно да. Всегда будет, и жаль только, что он не принял этого раньше; без сожаления и с благодарностью за то, что всё вышло именно так, ему бы не хотелось менять что-либо или отделываться меньшим, но хотелось бы вверить Ганнибалу своё принятие, не скучая так долго.       Но теперь всё стоит того, ложась на них вуалью из пошлых причмокиваний, бормотаний и шумного дыхания на двоих.       — Ты хочешь этого сейчас? — Лектер снова оказывается лицом к лицу и убирает прилипшие ко лбу кудри. — Именно так?       Уилл не сдерживает сбитого смешка и приподнимает одну бровь — таких своевременных вопросов надо поискать, но на деле он за него благодарен; нет, конечно, он хочет и этого, и в целом всего, что может получить, безмерно хочет Ганнибала, но Уилл не уверен, что готов опробовать с ним все позы и места, не поговорив перед этим. Не из неуверенности, а ради внутреннего спокойствия и возможности разложить всё в бардаке своего разума.       — Хочу, — кивает и заверяет его поцелуем в висок, так и не выпуская из клуба рук-ног. — Но давай мы продолжим позже? Ещё я всё-таки хочу понять, где нахожусь и при каких обстоятельствах.       Ганнибал безусловно знает толк в извращениях — Уилл уверен, что он владеет искусством шибари, занимался сексом втроём и пробовал все позиции; а ещё извращениями в его картине мира является куриное филе в супермаркетах, которое продают в картонной подложке, осознанная грубость, которой позволили обрести обличие за рамками безмолвных мыслей, и, наверное, песни Тейлор Свифт (возможно, они нравятся ему в тайне), в то время как Уиллу удалось найти объяснение этому самому извращению в любви к открытым ранам на теле Ганнибала, кровь из которых чаще всего смешивалась с его собственной, и всепрощении. Конечно же, в рамках обстоятельств появления этих ран и — всегда — Ганнибала. Но при этом Ганнибал сам выглядит спокойнее и возвращает ему кивок, ложась рядом.       — Нам нужно обработать то, что мы разворошили на тебе, и мне бы хотелось переодеться. Ты не против, если я ненадолго оставлю тебя?       — Иди уже, — Уилл слабо пихает его локтём, изо всех сил пытаясь выглядеть недовольным и абсолютно точно не хотящим оставить его в своих руках на несколько недель, и ухмыляется. — Надеюсь, твои жуткие галстуки при тебе.        Ему нравится быть грубым перед Ганнибалом — вот так, в шутку и исключительно ради забавы, или когда попросту не получается сдержаться от колких слов или закатанных глаз; а кому не понравится чувствовать себя особенным? Сначала Уиллу было весело одаривать доктора самыми недовольными взглядами, а в ответ получать очарованную улыбку, а позже — уже зная, как именно доктор Лектер обращается с грубостью в её сущности — ему доставляло удовольствие это знание вместе с едкой шуточкой за ужином, просто потому что ему так можно.       — Что ж, я постараюсь выбрать самый узорчатый, раз они так сильно привлекают твоё внимание ко мне, — Ганнибал оборачивается уже около двери, всё ещё по пояс голый и со смятой рубашкой в руках, и искренне улыбается, кажется, довольный старым стилем их общения. — Я обязательно надену худший, дорогой Уилл.       Уилл, опешивший от «дорогого» себя, открывает рот, но дверь закрывается раньше, чем он успевает что-либо сказать, и ему приходится снова смотреть в стену наедине со своими словами.       — Не то чтобы тебе нужно хоть что-то делать, чтобы весь мой фокус был на тебе, выпендрежник, — бормочет в пустоту комнаты, трёт глаза ладонями и садится, свесив ноги на деревянный пол. — Как будто ты этого не знаешь…       Он поправляет стояк в штанах, чтобы было меньше неприятного трения, аккуратно поднимается с кровати, держась за изголовье, хотя всё равно чувствует головокружение и подумывает пролежать здесь остаток жизни, но интерес перевешивает — и Уилл обходит комнату; на стуле около двери висит рубашка — не какая-то из его старых, но зелёная в тёмную клетку, и это вызывает улыбку — а за окном вправду виднеются высокие пальмы и горизонт, уходящий в далёкую воду за низкими зданиями. Он открывает комод, стоящий рядом с кроватью, и перебирает несколько футболок, за которыми лежит белье. Конечно же, Ганнибал постарался сделать всё так, чтобы это место напоминало ему дом и могло стать им, а ещё ни на чём нет бирок, но нетрудно догадаться, что они явно в несколько раз дороже, чем привычные ему — те, что Уилл постоянно заказывал на Амазоне во избежание посещения торговых центров — это приятно. Приятно принимать заботу, зная, что сейчас за неё не придётся платить своим мозгом, приёмной дочерью или кровью.       Надев футболку, Уилл выходит из комнаты в залитую солнцем гостиную, которая напоминает ему южную мечту любого владельца дорогостоящей виллы, и оглядывается на несколько закрытых белых дверей вдоль кремовой стены; дом ровно противоположный Балтиморскому особняку, утопающему во мраке, тёмных картинах и самурайских доспехах, и Уиллу это кажется очень символичным, — в одной из этих дверей наверняка возится Ганнибал, на другой — чёрный замок снаружи, а третья оставлена приоткрытой; Уилл считает это намёком и уже делает шаг к ней, но вздрагивает от руки на предплечье. Как Ганнибалу удалось выйти из комнаты напротив незамеченным? Он теперь постоянно будет ходить за ним по пятам, не выпуская из вида?       Хоть бы да.        Уилл окидывает Ганнибала взглядом; он в белой майке и льняных брюках выглядит почти неправильно, можно было бы сказать, что забавно — если бы открытые плечи не выглядели так привлекательно, и в целом не было так красиво.        — Из-за остаточного эффекта препаратов, под которыми ты был, пока что ты можешь не испытывать чувства голода, но не хочешь ли ты, чтобы я приготовил для тебя что-нибудь? — Лектер не убирает руки, но обходит его, чтобы встать лицом к лицу, и второй проводит по шершавой щеке. — Мне бы хотелось тебя чем-то порадовать.       — А ты разве не уже? — усмехается, тупо стоя с руками по швам и глазами, упирающимися в его подбородок, и не зная, куда ещё их деть. — Веди на кухню, будешь хвастаться своими владениями.       — Нашими, — тихо, как будто даже смущённо поправляет, и это звучит неожиданно… сердцедробительно? Как нормальные люди вообще обозначают такую эмоцию? — Они наши, Уилл.        Уилл прикусывает щёку изнутри из-за своей сентиментальности и идёт следом — шаркает босыми ногами по деревянному полу мимо всех дверей вдоль просторного зала с книжными стеллажами и высокими цветами в горшках к кухне в серо-бежевых оттенках и щурится от солнечного света, падающего на пол из стеклянной двери со стороны лоджии и внутреннего дворика. Он садится на барный стул у кухонного острова и просто наблюдает за плавными движениями Ганнибала. Надо же, почти как настоящая семья.        — Ну так… стоит отблагодарить старую добрую Чийо или ты научился перемещаться в пространстве и времени? — Уилл старается не давить, мягко, но всё же настойчиво подводит к неизбежному. — Извини, на выстраивание других теорий я пока не способен.       Ганнибал стоит к нему спиной, перемалывая кофейные зёрна в кофемолке, но даже так чувствуется, что он напрягся — конечно же, фокусники не выдают своих секретов, а ему точно льстила возможность без ведома Уилла перевезти его в другую страну, но и молчать, мешая выстраиваться хрупкому доверию, он не сможет.        — Даже в таком состоянии твой разум не перестаёт меня удивлять. Разумеется, обстоятельства сложились так, что я бы не справился без ištikimas draugas ir padėjėjas, — Лектер усердно занимается кофейником, что выдаёт его волнение, но звучит спокойно и уверенно. — Однако, как бы подобные законы не были правы, иногда к счастливым исходам приводят не только спонтанности.        — То есть ты изначально был уверен, что выйдешь оттуда и уедешь со мной? А если бы я не согласился? Вдруг я бы правда не захотел, если бы у меня был выбор?       Уилл лукавит — он хотел этого ещё после своего первого хищного убийства, единственной проблемой могло бы стать только отсутствие безоговорочной решимости — и ему кажется это очевидным, но лопатки Ганнибала сводятся, а спина выравнивается, и Уилл понимает, что задел что-то настоящее. Эта неестественно ровная осанка подкидывает воспоминания о старом знакомом — он давно не виделся с Вендиго, а теперь в этом вовсе нет необходимости при постоянной компании Ганнибала, да и здоровому разуму не приходится выдумывать нечто похожее — но он может сказать, что скучает по этому силуэту. Уилл уже не видел его, живя в коттедже с Молли, но помнит свой сон с тех времён, в котором стоял перед Вендиго на коленях в Вулф Трапе, вытворяя кошмарные вещи, и он попросту приложится головой о стену, если когда-либо позволит Ганнибалу об этом узнать.       — Тем не менее, ты здесь сейчас, — отвечает куда резче, и Уиллу уже не нравится перспектива этого разговора. — Хотелось тебе этого или нет, мы оба совершили те поступки, которые нас сюда привели.        — Я не сказал, что не хотел, Ганнибал, — Уилл упрямо не хочет отступать, но понимает, что иначе всё может закончиться поножовщиной — в лучшем случае. — Но я хочу услышать, что ты бы принял любое моё решение. Не этого ли ты так долго хотел? Не моей собственной воли?       — Ты знаешь, что свобода и воля идут рука об руку, но не зависят друг от друга? Так же, как и наши действия и желания, — Ганнибал обходит островок и останавливается за спиной Уилла, накрывая руками его плечи крепче нужного. — Когда-то ты уже сделал выбор наперекор своим желаниям, и я лишь хочу разложить карты на столе так, чтобы колода осталась полной и целой. Боюсь показаться тебе эгоистом, но я искренне желаю быть способным сделать всё для твоего блага, и буду, пока имею возможность.       То ли от вкрадчивого голоса, то ли от осознания масштаба всего этого шея Уилла покрывается мурашками, и ему вдруг хочется спрятаться под одеяло, убедившись, что монстр не схватит за голую пятку. В словах Ганнибала открыто — насколько для них это вообще возможно — слышна уязвимость, которую он усердно прячет за новыми витками метафор и колкостей, и именно поэтому в разговоре не будет победивших.        — И всё же… почему я не помню ни черта из всего нашего путешествия? — Уилл разворачивается на крутящемся стуле, сменив тему; он до сих пор даже не знает, где здесь оружие — и втягивает воздух сквозь сжатые зубы, чтобы добавить что-то ещё, но прикусывает губу, разглядывая тень, замершую в карих глазах. — Которого я хотел бы, Ганнибал. Кажется, ты растерял свои навыки психотерапевта, если не можешь понять, что я хочу всего с тобой.       Лектер выглядит обиженно-восхищенным, довольным и оскорблённым, как обычно наслаждаясь его неприкрытой грубостью, и кивает чему-то своему. Им наверняка придётся провести месяцы — если не годы, — со всем этим, чтобы научиться сосуществовать со всем тёмным и неуступчивым, что кроется под кожей, и никто не может дать никаких гарантий, что ради этого они не будут вынуждены пустить ничью кровь.       — Как ты помнишь, о том доме не знал никто, именно поэтому там некоторое время жила Эбигейл. Также там хранились все необходимые документы и вещи для предполагаемых переездов, — Ганнибал присаживается на соседний стул и носком — даже это у него получается элегантно — разворачивает Уилла к себе. Говорит расчетливо, совсем по-докторски. — Чийо была осведомлена о них, что значительно облегчило ей задачу, но она наверняка утомилась, забирая нас оттуда, куда отправил ты, а с выездом из США и въездом на Кубу проблем не возникло. К сожалению, самое начало я тоже помню смутно, ведь был не в лучшем состоянии, однако потом я подумал, что будет лучше, если ты обойдёшься без лишних потрясений со всеми сопутствующими хлопотами. Извини меня за это. Последние два дня это было лишь с целью улучшения твоего здоровья, ты принимал достаточно сильные антибиотики. Теперь нам остаётся только позаботиться о том, чтобы швы затянулись в их лучшем виде.        Уилл покачивается на стуле, задумчиво пяля на мраморную полоску поверхности кухонного острова. Вероятно, в этом есть какой-то смысл — он бы вряд ли был полезен, а вдобавок грыз бы себя сомнениями, виной и вопросами; не то чтобы теперь не будет, но сейчас, по крайней мере, ему удастся получить хоть какие-то ответы. И тем не менее, как бы это всё не было на руку и для общего блага, Уилл злится и не может понять, на что конкретно — на самоуверенность Лектера, на свою беспомощность или на такое начало конца их первой истории; он ведь никогда не предполагал, что они в целом смогут быть рядом на свободе, чтобы подготовиться к подобному, не говоря уже о прыжках без парашюта.       Постепенное передвижение офисных кресел ближе друг к другу, молчаливое разрешение сидеть на рабочем столе, куриный суп, нарезание имбиря на его кухне, плед на замёрзшие плечи, успокаивающие касания, ужины друг напротив друга за столом в уютном молчании, взгляды через всю площадь места преступления — и остальные маленькие вещи, которые они подбрасывали друг другу, как игральную кость, интересуясь, что же будет дальше, это всё нельзя сравнить с буквальным падением в его жизнь с головой.       Уилл скучает по своим собакам, которых дважды — как ему кажется — предавали, то раздавая, то оставляя на бывшую жену, скучает по гаражу с лодочными моторами, скучает по ужасному кофе из кафетерия Квантико, и вся эта тоска вызывает в нём злость; не Ганнибал. Не он, смотрящий с тенью надежды и огромным трепетом, сидящий в глупейших сандалиях, уже поставив кружку с хорошим кофе, готовый перевернуть свою жизнь, чтобы не освободить Уиллу в ней место, а отдать её в его руки целиком, не засомневавшись.        Если он на такое готов, значит, Уилл тоже. Им ведь не привыкать танцевать на углях, уступая друг другу и поддаваясь обоюдному гедонизму, верно?       — Думаю, я должен сказать спасибо, доктор Лектер, — Грэм вскидывает брови и выделяет обращение южным акцентом. — В очередной раз Вы провернули свои замыслы идеально. Только щека действительно побаливает.        — Это непременно пройдёт, Уилл, — Ганнибал прячет улыбку в широкой кружке. — Что насчёт небольшой прогулки по городу после кофе? Перед ужином было бы как никогда кстати.        — Что ты имеешь в виду, когда говоришь об ужине? — Это самый простой вопрос, который он может задать. Это работает так. Почти замысел. — Просто хочу знать заранее.       — К сожалению, пока это будет что-то привычное нам обоим, но из фермерских цыплят. Мне не хотелось искать здесь свиней без твоего ведома и участия, если ты не против.       — Думаешь, я смогу быть против тебя? После нашей охоты? — Уилл усмехается, заметив ряд воспоминаний, возникших в почти незаметном выражении на лице Ганнибала на этих словах. — Нет, Ганнибал. Прекращай делать вид, что считаешь меня более нормальным, чем мы оба знаем. Чем ты добивался показать.        — Ты прав, мой дорогой Уилл. Я пытаюсь понять, что и в какую сторону могло измениться в тебе, — Ганнибал звучит убедительно, но Уилл скорее чувствует, чем слышит что-то похожее на бурлящее желание скорее проникнуть в его мозг и выкроить всё по-своему. — Мне до сих пор не удаётся предугадать тебя.       — А нужно ли это?       Ганнибал качает головой и смотрит Уиллу в глаза, а затем молча выходит из кухни, исчезая в крайней слева двери вдоль гостиной. Уилл думает — сколько ему потребуется времени, чтобы перестать вздрагивать от звуков за спиной или в глубине бояться понять, как легко можно лишиться всего, что ему показывают и протягивают в руках; он знает, что сам может заставить Ганнибала испытывать страх или боль, понимает, что так никогда не будет, но слишком много раз они оставляли друг друга с одним лишь болезненным напоминанием о своём присутствии. И до тех пор, пока Уилл не оказывается на улице, обдуваемый тёплым ветром и идущий чуть ближе, чем просто собеседники, с Ганнибалом, ему кажется, что дом — это хитро созданная симуляция, чтобы Ганнибал мог держать его ближе к себе всегда, а за ним пустота; за дверью нет нужды выдумывать что-то красивое и нужное, чтобы привязать его к своему запястью или кровати.        Но нет — они неспешно идут вдоль набережной; Ганнибал монотонно рассказывает о здешней архитектуре, не волнуясь о том, что Уиллу в этот момент куда понятнее и интереснее смотреть за дерущимися чайками, иногда приветливо улыбается проходящим мимо незнакомцам и часто касается спины Уилла, а сам Уилл опускает глаза с неба, чтобы уставиться в асфальт или на золотистые в закатном солнце волосы, и невпопад улыбается. Под вечер на улице жарко, и Уилл радуется этому как никогда не радовался в Луизиане, потому что холод теперь будет напрягать не только Ганнибала — складывается впечатление, будто Атлантический океан проморозил его насквозь, и ночью он превратится в лёд, если не будет обнимать Лектера во сне.       Впервые наблюдая за Ганнибалом в его новом амплуа, Уилл вспоминает Джека — неудивительно, что тот не мог понять очевидного; Ганнибал меняется и подстраивается под нужную среду неуловимо, скрывая всю инфернальность за поразительно человеческими жестами. Это захватывающе и напоминает хорошо поставленный спектакль — у Уилла единственный билет в первый ряд; и он будет очень требовательным и дотошным зрителем. Уилл не хочет смягчаться или сглаживать углы в чём-либо, когда это будет нужно, ему хочется показывать Ганнибалу себя именно таким, каким старался не быть для всех остальных людей — неудобным, неотесанным, чтобы Ганнибал учился видеть все эти сколы и осечки в уже привычной ему картине, стремясь при этом угодить всем переменам в настроении, возвращающимся проблемам со сном и вспыльчивости по пустякам.       — Ты снова не со мной, Уилл? О чём думаешь? — Ганнибал, не оглядываясь, берёт его ладонь в свою, сплетает их пальцы и заглядывает в глаза. — Надеюсь, это что-то хорошее.       — Тогда относительно, — Уилл пожимает плечами и останавливается, чтобы просто подержаться за него. — Я думаю о тебе. Очень захватывающе видеть тебя в новой обстановке. Мне кажется, я бы мог… не знаю, писать об этом, если бы умел.        — В таком случае, я искренне рад удивлять тебя тоже. Дойдём до площади Святого Франциска? Раньше там был монастырь, мне довелось нарисовать его однажды.        — А нас туда пустят? — Уилл усмехается. В такие места им двери давно закрыты, если опираться на религию. — Не сожгут?       — Не волнуйся, после многих трансформаций из него давно сделали галерею. А мы тоже своего рода искусство.       Ганнибал возвращает ему улыбку и ведёт за собой, не выпуская руки — то ли беспокоится о побеге, то ли пытается восполнить свой тактильный голод, растущий десятилетиями. Они бредут по узким улочкам, рассматривают трещины на выцветших кирпичах и молчат, чтобы малолюдные проходы не сохранили в себе ничего, кроме их немого присутствия.       — А куда мы поедем теперь? — оторвавшись от разглядывания стен, Уилл поворачивается к Лектеру. — Ну, после этого места. Не думаю, что мы будем постоянным жителями хоть где-то.        — Вообще-то, я всё ещё хочу показать тебе Флоренцию… в более положительном ключе, нежели в прошлый раз, и без попыток убить тебя или меня, если будет такая возможность, — беззлобно припоминает их приключения с кивком. — Но если у тебя есть особые пожелания, я их учту, ведь туда мы, скорее всего, сможем добраться нескоро.        — Я не видел мир так, как ты, и из пожеланий у меня — не носить пуховики круглый год и добираться до водоёмов на машине. Я поеду за тобой в любую точку, Ганнибал.       Уиллу не нужна эмпатия, чтобы начать понимать, как важно напоминать Ганнибалу о его важности именно вслух — в вопросе доверия, чувств, знаний — и он готов учиться делать это; если пока всех поступков недостаточно. Вина за разрушение планов Ганнибала в отместку Джека давно потушена злостью на другие несбывшиеся, сожалениями и временем, но другой, небольшой частью себя Уилл всегда будет чувствовать себя не должным — но точно признательным настолько, чтобы хотеть доказать свою преданность. Раз Ганнибал никогда не верил в вероятность того, что Уилл правда сможет жить по-другому; без него, без себя в зеркале, должно быть проще, но оба знают, что это не так — дворец воспоминаний устроен сложно и строился из огромного количества ярусов, поэтому там точно есть комнаты, отведённые всему гадкому и неприятному, но они будут перестроены и закрыты для создания новых.       Новых и разных — куда они сложат все трофеи, полученные вместе, и тех, что будут наполнены словами, сказанными впервые, и тех, где не будет больше никого и ничего; в целом, примерно так и выглядит весь мир вокруг, это должно напрягать, но созависимость — далёко не худшее, во что они вляпывались.        Примерно так оно и оказалось на самом деле — Уилл не заметил, как провёл за этой аналогией около месяца, раскладывая по местам предметы новой жизни. Никем и ничем не ограниченная свобода, разная близость Ганнибала, превращение его подвала в подпольный кулинарный уголок, совместная рутина и прогулки по побережьями становятся такими важными, что трудно представить, как он мог жить иначе. Уиллу до сих пор немного тоскливо и непривычно сидеть на диване в их гостиной с книгой или за разговором с Ганнибалом, закинув на него ноги, и не слышать цоканья когтей по полу или шутливые пререкания между Бастером и Уинстоном, но это всё компенсируется нежными касаниями.       И эта размеренность длилась подозрительно долго — у них не могло быть столько спокойствия без новой драмы. Так оно и было — его нарушил добровольный приезд Беделии, и открыв ей дверь, Уилл заметно растерялся; не то чтобы это было настолько неожиданно, но… так просто?       После их первого званного ужина с вернувшимся — вот такой каламбур — в меню мясом, который теперь Уилл осмелился бы назвать семейным, всё кажется слишком сюрреалистичным, чем до.        Да, Беделия, несомненно, восхитительна на вкус, Ганнибал выглядит довольным своему возвращению к любимому делу и к привычным рецептам, глубоко внутри всё ещё отзывается тоска по Эбигейл, пока они подготавливают столовую, но это всё равно ощущается… другим. Отличным от всех представлений и непохожим на продуманные идеи Ганнибала настолько, что Уиллу даже кажется, будто тот впервые пустил всё на самотек — Уилл не интересовался тем, как Беделия нашла их; хотя он, конечно, выстраивал свои теории на этот счёт, но он прекрасно знал, что доктор Дю Морье окажется слишком трусливой, чтобы не сдаться Ганнибалу первой после всех громких слов, брошенных на прощание, поэтому не стал допытывать Лектера, а просто принял этот подарок им двоим с восторгом, оставляя все сомнения в воде, которой смывал её кровь со своих рук. Охота — это бескрайне личное и интимное, но быть с Ганнибалом, пока он по всем правилам ампутирует ногу живому человеку; нечто запредельное.       А потом это выглядело очень забавным — бесконечное смирение и принятие своей участи, но зажатая в тонких пальцах вилка для разделки мяса ради создания призрачной иллюзии контроля и самозащиты. Уилл упивался этим на протяжении всего ужина, наблюдая за беспечным Ганнибалом, обсуждающим все открытки, которые присылал ей из госпиталя для душевнобольных преступников, и за молчаливой Беделией, чтобы после — долго смотреть на её остывающее тело, лежащее со свёрнутой шеей за столом. Ему бы хотелось устроить из её смерти шоу, но Ганнибалу была приятна сама суть возвращения к моменту, когда её шея была беззащитна и так близка к нему, поэтому они нашли компромисс.        На следующее утро ощущение нереальности прошло, как ни в чём не бывало, будто переварившись вместе с ужином, и всё встало на свои места, став куда более правильным и самым настоящим. Теперь Уилл уверен в том, что его жизнь наконец такая, которую он хочет проживать с Ганнибалом на максимум, а не существовать вокруг чужого непонимания и косых взглядов глупых людей вокруг.        — Ганнибал, — свет, пробивающийся сквозь задёрнутые шторы был ещё серым и едва заметным, но Уиллу не спалось впервые не из-за тревоги. — Мы живём здесь уже столько времени, но ещё не были на пляже. Не хочешь исправить это прямо сейчас?       Лектер поворачивается лицом к нему, открывая один глаз, и сонно хмурится, пока осмысляет вопрос. Не может человек, в ком прячется такой кровожадный монстр, так мило выглядеть. Уилл уверен, что может.        — Если тебе так хочется, милый мой, — покладистый, мягкий. — Не соберёшь пляжную сумку, пока я привожу себя в порядок, пожалуйста?       — Сделаю. Двух полотенец хватит?       — Лучше взять с запасом.       Ганнибал утыкается носом ему в шею, проводя пальцами по животу — он нашёл своё любимое место — прежде чем подняться с кровати, а Уилл уходит в гардеробную за рубашкой с коротким рукавом.       Наручные часы показывают пять с лишним утра, на пляже нет совсем никого, а солнце только начинает выглядывать из-за горизонта под шум волн и ветра. Уилл идёт по прохладному песку босиком, держа в одной руке свои кроссовки, а в другой — ладонь Ганнибала, и ведёт их к пирсу. Подойдя ближе, Лектер останавливается и пристально смотрит куда-то к подножью, и Уилл равняется с ним, чтобы тут же замереть. Прямо у первого столба сидит щенок, привязанный к нему потрёпанной рулеткой; у него висячие уши, хвост с колтунами и безгранично несчастные глаза-бусинки, пока он смотрит на них. А ещё он очень похож на Уинстона, только меньше раз в пять, и у Уилла ожидаемо сжимается сердце.        Он подходит к Ганнибалу ещё ближе, прижимаясь к его спине всем корпусом, и ведёт указательным пальцем вдоль позвоночника для большего эффекта.        — Тебе не кажется, что мы не можем отдать его? Я бы в любом случае не уехал с тобой без собак, было бы у меня чуть больше времени и возможностей диктовать условия, а ты уже позволял Уинстону спать на твоих брюках. Неужели это не веский повод задуматься о нашей собаке? — Уилл возвращает весь свой шарм и припечатывает вопрос лёгким поцелуем в шею. — Пожалуйста, Ганнибал.        Молчание затягивается на пару минут, и Ганнибал присаживается на колени, чтобы погладить щенка.       — Тогда я выдвину лишь одно условие. Мы назовем его Энцефалитом.