Этот мир когда-нибудь закончится

— Как понимать “единственный”? — если бы у голоса было бы лица, то, скорее всего, одна бровь была бы поднята. — Единственный, кто тоже был одинок, — вышло как-то досадно. — Единственный, кто был со мной! — А у него был выбор? — риторический вопрос, очень риторический, даже издевательский, в последнем была вообще какая-то нотка отвращения: — Только если из жалости. Стекляшке не было, что ответить на это. Она думала, что она сново чего-то не понимает. Очередной намёк, который будет не понят. Лампчка просто косо, грустно смотрела на одинокие серые камешки в траве, которые, будто с какой-то надеждой, смотрели на свет. Девушка с опозданием заметила, что здесь даже малейшего ветра не было. Как если бы она была в закрытой светлой комнате. Все такое нереальное. — Есть ли у кого-нибудь вообще выбор? — как будто между тем спросила стекляшка. — Не сейчас, — Лампчке постепенно казалось, что она говорит с каким-то роботом, который может задавать вопросы и отвечать на вопросы. — Не теперь. Голос казался, вроде, мирным, он был каким-то лукавым, хитрым. Просто представьте себе очень хитрого воришку, который смотрит на вас с прищуром. Стекляшка обратила свой взор на маки, которые из-за всех пытались впитать искусственный свет с неба. Пару серых камешков: один побольше и другой поменьше. Они, будто вдвоем смотрели на свет из зарослей травы, и не двигались. Запоминали момент света, тишины и спокойствия здесь. — Помнишь ли ты почему тебе так нравятся эти цветы? — глаза Лампчки снова поднялись на красные бутоны растений. — Мне их подарили, — уверенно ответил обджект. — Кто же? — казалось, искренне поинтересовался голос, который уже, кажется, кружилась вокруг девушки. — Кнайф, — она помнила, как нож вручил ей букет наспех собранных цветов. — Так я узнала о их существовании и сразу же полюбила! ——————————————————— Кнайф и Лампчка подолгу проводили время в компании друг друга. Девушка тогда “поселилась” возле стола на лужайке, и она вокруг него садила ромашки и одуванчики. Металлоголовый в то же время у неё спрашивал, почему она садит цветы? А Стекляшка отвечала, что цветы это не трава, их более видно на зеленом да они и красивые. Нож потом спросил, она их любит? Прозрачная ответила, что это не из-за этого, просто здесь больше нечего сажать. И именно тогда, когда Замазыч подарил Стёрке книжку-раскраску, а после этого Курасан подарил Кружечке красивый платочек с пчелками, Кнайф принёс Лампчке букет маков. Он сказал, что нашёл их глубоко в лесу на Солнечном холме, так он назвал это место. Никто из обджектов никогда не видел красных цветов. Такие же цветы хотела найти и Чарджери для венка, чтобы потом подарит его Соке. В то время они ещё занимались плетением венков. Зарядка решила, что обойдется и без его помощи, ведь она хотела сделать подарок сама носку. Кнайф только пожелал удачи Чарджери, назвав приблизительное место, где должен находиться этот холм. Где-то в центре леса. Пластиковая кивнула и пошла искать холм, сказав перед уходом, что если Сока ее будет искать, то пусть скажут ей, что она ушла по особенным делам. На следующий день Чарджери не вернулась. Обджекты начали беспокоится за девушку, но никто не осмеливался пойти в лес, в который никто особо не ходил, чтобы попытаться найти её. Но через день пластиковая все же вернулась, но без цветов. Она вся была понурой. — Что случилось? — спросила первой Стёрка. — Не нашла я ничего, — сказала Чарджери и грохнулась на землю, — только в провал какой-то упала и просидела там, пока вчера ночью оттуда не выбралась! Доказательством этого было то, что вся зарядка была в какой-то пыли, грязи и вся изрядно потрепанной. На корпусе были неглубокие царапины: одна небольшая на щеке, две на боку и четвертая возле правого “рожка”. — Только камни какие-то! — девушка показала на своем “хвосте” кусок камня, на внутренней стороне которого были крупные темно-фиолетовые кристаллы. — Не возвращаться же с пустыми… Руками. В ответ на это все ахнули. Все видели растения, но чтобы кристаллы. Никто из обджектов не мог оторвать глаз от переливающихся прекрасных камней. Это было самым чудным, что когда-нибудь видели обитатели поляны. — Э-э, вы чего? — недоумевала Чарджери. — Это не просто камни, Чарджери! — воскликнул Замазыч. — Это же аметисты! — И что мне это даст? — до сих пор не понимала девушка. Тем временем, к зарядке подошла Сока рассмотреть камни. Они также красиво сверкали, отражаясь в глазах девушки. — Сока, что ты делаешь? — носочек, как зачарованная, насколько это возможно, аккуратно отколола один небольшой кристалл. — Он тебе нравиться? Ответом был кивок, лёгкий прищур и самая умилительная улыбка, которую можно было только сделать. Щеки загорелись пунцовый руменцем, от чего редкие веснушки стали еще более отчетливыми. — Спасибо, — такое, вроде, просто слово, но от него у всех обджектов, которые уже собрались в кружок вокруг Чарджери и Соки и наблюдали за этим с особым вниманием, отвисли рты. Это было первое слово девушки. До этого момента все, без исключения, даже Чарджери, были уверенный, что она немая. Никто ничего не ждал сегодня столь необычного. — А мне твои цветы все равно больше, чем что-либо нравятся! — шепнул Лампчка Кнайфу, явно не впечатленная всей этой ситуацией. — Просто красивые камушки. — Скажешь тоже, — сложив руки на груди, нахмурился нож и отвел взгляд в сторону. — Сравнила драгоценные камни и пару бесполезных травинок. — И вовсе они не бесполезные! — не согласилась стеклянная. — Не знаю, кто назвал эти фиолетовые камни драгоценными, но они для нас как раз таки и бесполезные! — Ага, — неожиданно подал голос Курасан, — они конечно прикольные, но, возможно, я не люблю просто фиолетовый, или они просто маленькие, они так себе. От того, что к их разговору присоединился круассан, удивились и Лампчка, и Кнайф. — Но я же тоже фиолетовая! — вдруг воскликнул Чашечка, которая все это время стояла рядом с Курасаном, как её не заметили? — Э-эм-м…! Ну… Но ты не фиолетовая! — пытался как-то отмазаться выпечка, лишь криво улыбнувшись фарфоровый. — Разве? — искренне удивилась девушка. — А-га! Т-ты… Э-э, — круассан пытался найти, что сказать, и вдруг вспомнил, как он с Замазычем рассматривал каталог цветов и их оттенков, он тогда еще пошутил, что некоторые оттенки синего похожи на фиолетовый. — Ты цвета барвинка! — Барвинок? — лицо Чашечки нужно было видит, у неё было такое удивление, будто ей сказали какую-то сакральную тайну. — Да! А это оттенок синего! — поняв, что Курасан выкрутился из своего сложного положения, он явно осмелел. — Так что ты синяя! Грубо говоря. Пока Чашечка стояла в шоке, к ней подлетела Нансенсу. ——————————————————— — Не то чтобы меня это волновало, но… Ты серьёзно ему поверила? — каракуля просто интересовалась, настолько ли Чашечка наивная. — Ну, он читает много книжек вместе с Замазычем, — рассуждала девушка, — и, наверное, я и вправду синяя, а не фиолетовая. И Курасан хотел просто поддержать Кнайфа! — Поддержать одного и одновременно обидеть другого? — Нансенсу это было непонятно. — Что? — сделала ли вид Чашечка, что просто не поняла, или она просто хотела побыстрее закончить неожиданный разговор с той, кто ничем и никем никогда не интересовалась? — Ничего, — летающая, видно, потеряла интерес к диалогу и просто поднялась выше, показывая, что не хочет продолжать эту беседу. — Забудь. Между двумя обджектами повисла неловкая минутная тишина. Чашечка смотрела снизу вверх на Нансенсу, а та, в свою очередь, смотрела… Куда она вообще смотрела? Как это было бы можно понять? Если у неё нет даже лица. ——————————————————— Тем же временем, пока шёл этот неловкий разговор между девушками, Кнайф нагнулся к Курасану, прошептал вдвое тише: — Ты сейчас это всерьез сказал? — нож все это время наблюдал, как булочка выкручивался в диалоге, не особо веря тому, что говорил круассан. — Или просто ляпнул не подумав? — Что?! — громко вырвалось у Курасан, на что металлический шикнул. — Я ей правду сказал! Помнишь тот каталог с цветами? — Про нелюбовь к фиолетовому тоже правда? — Кнайф определённо не верил словам мучного. — Про это-то зачем солгал? — Она через пару дней обо всем забудет, — хмыкнула круассан и, сложив руки на груди, отвернулся. — Здесь ты точно можешь мне верить наслово. Частично это была правда. Чашечка могла забыть о небольших обидах уже на следующий день, или может он делала вид, что забывает? В любом случае, об этом никто не узнает. Но в груди Кнайфа все равно был какой-то неприятный узел. Взял и солгал, хоть другому и хорошо, но это счастье ведь ложное. Все равно как-то неприятно. Но ты умолчал о плохом, и никто не расстроился! Все счастливы, все хорошо, а это ведь хорошо? Правильно? Зачем знать правду, если она ранит и ничего большего не приносит, кроме боли? Мысли ножа были заняты этими вопросами, пока тот смотрел на Курасана, а потом медленно перевел взгляд на Чашеку, которая неловко отвернулась от Нансенсу и смотрела в землю. — Я думаю, что Курасан не понимает, порой, что он говорит, — опять начала нашептывать Лампчка Кнайфу. — Он хочет поддержать тебя, но зачем? — Ну… Потому что мы друзья? — ответ был очевиден на этот риторический вопрос. — Да, но почему? — не успокаивалась девушка. — Просто он поддерживает тебя в в это время обижает другого. Зачем он это делает? “Хороший вопрос”: подумал про себя нож, ведь его тоже из-за этого недолюбливают. Ведь из-за него Курасан кого-то постоянно оскорбляет, при этом он каким-то образом поддерживает с большинством обджектов хорошие отношения. Может, всем известна его особенность “бескостного языка”. Чем дольше нож об этом думал, тем больше он хмурился. Пока Лампчка наблюдала за этим, она уже себя пару раз дала подзатыльника. Она же их так поссорит! — Хахаха, но не думай об этом так, Кнайф! — нужно это все преврат в беспоедственную шутку. — У него же язык без костей! — У кого язык без костей?! — Лампчка не заметила, что она сказала это слишком громко, и Курасан все отчетливо услышал. — У меня?! А круассан крикнул свое вчетверо громче, чем стеклянная. В этот раз все посмотрели на этих троих с явным удивлением. Повышенный голос Курасана — редкость, особенно, в такой хороший день! — Ты что себе позволяешь?! — завопил ещё громче, казалось бы, куда ещё громче, булочка. — Сначала депрессию нагоняешь, а теперь себя самой умной возомнила?! — Что?! Какую депрессию?! — не понимала Лампчка, выставив перед собой руки, якобы защищаясь от Курасана, понемногу от него отходила. — Не прикидывайся! — мучной же наоборот шёл угрожающе прямо на девушку. — Эй! Успокойся! — Кнайф встал между Курасаном и Лампчкой. — Не надо все до драки доводить, особенно с ней. Стеклянная девушка по-доброму посмотрела на ножа. “Дура, он быстрее превратит тебя в горстку осколков, чем ты с него сдерешь хотя-бы кусочек корочки!”: внутри себя ворчал нож. — Это потому что она девушка?! — было очевидно, что Курасан не хотел оставлять обидные для него слова Лампчки без внимания. — Или потому что она стеклянная? Настолько хрупкая, что рассыпется от одного моего касания? Этот смех грозил вывести ножа из себя, но тот выдохнул. На него смотрели много глаз, и все считали, что он способен только на ворчание, обидные подколы и драки. Кнайф хотел в тот момент доказать, что это не все, что он из себя представляет, хоть он был и остр, не только на лезвие, которое было с самого начала затупленным, но и на язык. Вдох и выдох, нужно поступить по-умному. Работай своей металлической головой! — Соотношение сил нервно, — ого, это прозвучало по-умному, даже нож сам удивился, но виду не подал. — Я так и думал!.. — начал хвастаться Курасан, но его “отрезали”… — Ты хотел напасть на обджекта, который прежде никогда не дрался, — Кнайф посмотрел на Курасана, как взрослый на непослушного ребенка: сверху вниз, нож добавил подняв указательный палец: — Решается этот спор по-другому! — Как? — поинтересовалась стеклянная. — Ну, давай, умник, — уже булочка начала кряхтеть себе под нос. — Завязкой спора была тема твоего языка, — нож указал на Курасана, который отступил на шаг назад. — Спросим у остальных такая ли это прям клевета, на которую ты так разозлился. — Не тыкай в меня, — прошипел низкорослый обджект. — Кто считает, что Курасан может ляпнуть не подумав? — Кнайф обратился ко всем остальным обджектам на поляне. От милой атмосферы не осталось и следа. Все стали серьезны и озадачены происходящей ситуацией. Минуту обджекты по пили взгляд на Кнайфа, потом переглянулись между собой. Стёрка и Замазыч зашептались между собой, Сока косо посмотрела на Чарджери, у которой был самый нахмуренный и недовольный взгляд, какого раньше на её личике никогда не было. — Ну-у… Эм-м, — все ещё мямлила Чашечка, переминаясь с ноги на ногу. Курасан показывал всем видом, чтобы она поддержала его. Махал на себя руками, намекая ей. — Ты серьёзно? — опять к Чашечки подлетела Нансенсу, которую уже все это начало даже бесить, а такое бывало редко. — Мне кажется, все очевидно. — Мы посовещались, — начал подбирать слова Замазыч, как всегда своим дипломатичным голосом, — и решили, что “язык без костей” у Курасана это не клевета. — Без обид! — как бы добавил Замазыч, что в его словах оставался дружи кий и безобидный посыл. Вначале на лице низкорослого было агрессивное негодование от первых слов, а потом после “без обид” было лишь написано: “Ты серьёзно?”. — Ты сейчас серьёзно? — это были определенно его мысли, в голосе даже слышится нарастающая истерика. — Что ты этим “без обид” хочешь сказать?! Но её прервали. — То, что ты балабол! — закончила вдруг Брялок. — Брялочек! — дернулся возле неё Бутылыч. — Что? — обернулась к нему кошка. — Зато ясно, кратко и, главное, честно. — Ты кого балабол ом назвала!? — вспылил Курасан, подскочив вплотную к пушистой. — Фуфлыжница! В воздухе повисла минутная тишина. — Да как ты… — хотело уже разозлиться Брялок, но потом задумалась. — Чего-о? — Фуфлыжник — человек, который постоянно говорит, но ничего не делает, — Замазычу бы учителем быть, он прекрасно умел держать преподавательский и дипломатичный тон. На него было сразу направлено столько удивлённый глаз. — Что? Я недавно словарь в траве нашёл, — смущённо сказал замазка, покраснев, и свёл два пальца в жесте стеснительность. — Кстати, Курасан, если не знаешь слов, лучше их не используй, хе-хе. — Фуфлыжница?! — зашипела Брялок, больше Замазыч никому не был интересен. — Да, фуфлыжница! — между двумя низкими обджектами пронеслась нить напряжения. — Ты даже такого слова не знал! — кошка вся распушилась, а на лапках показались маленькие когти. — Конечно знал, ибо почему я его смог назвать! — не уступал Курасан. — Ругательство за ругательство! Пока эти двое бодались, как бараны на скалах, Бутылыч нерешительно и боязливо посмотрел на Кнайфа, который посмотрев на него в ответ, выдохнул, поняв намёк. Он начал медленно подходить к круассану, а Бутылыч, в свою очередь, к Брялку. Оба высоких обджекта начали оттягивать своих друзей друг от друга, пока дело не дошло до драки. — Ты вечно суешь свой нос, куда не просят! — кричал Курасан. — Я хотя-бы не поддакиваю другим, не обижая этим других! — огрызалась в ответ Брялок. — Убери своего дружка отсюда, ножара! Собственно это и делал Кнайф, но булычка постоянно вырываясь, явно не желая уходить без драки. Брялок была не такой хрупкой и покладистой, как Лампчка, и “поставить её на место” было куда сложнее, чем стеклянную. — Отвали! — Курасан начал брыкаться сильнее, в итоге, ударив локтем в грудь ножа. — Спасибо бы сказал, что я тебя пытаюсь отстоять! А не, как Лампчка, постоянно что-то нашептываю тебе, а потом просто стою в стороне тихохонько. Кнайф не знал, что на это можно ответить, он просто смотрел в разные стороны, не зная, у кого найти помощи. Посмотрев в сторону Замазыча и Стёрки, которые, вроде бы с ним дружили, отошли куда-то в сторону. Точнее, ластик уводил бежевую баночку за руку, приговаривая: “Не люблю петушиные бои”. Тем временем Курасан раздражительность “зыркнул” на Лампчку, которая нерешительно топталась на месте и которая попыталась выдавить улыбку поддержки, когда на неё посмотрел на неё горячо ею любимый нож. Но этой улыбки в этой ситуации было попросту мало. — Опять ищешь помощи? — булочка посмотрела прямо в глаза ножу, прямо в его трусливую душу. — Но сам не можешь её никому предложить? Кнайф и Курасан поменялись местами. Теперь это круассан смотрел на калеку, как на беззащитного, но уже взрослого, ребенка. Ребёнка, который только вышел из-под крыла матери. Ребёнок в теле взрослого, который начитался геройских книжек, берет оттуда реплики и говорит и так, будто они принадлежат ему, хотя он их просто полностью копирует. Притворяется взрослым, чтобы его таким считали и считались с ним. Но это всего лишь маска, что уже не так уверенно держится на лице. И нет слов-костылей, чтобы одеть её обратно. Она просто плохо держалась, была сырой и криво сделанной. Вот и все. Чтобы она хорошо держалась, её надо постоянно усовершенствовать. Чтобы никто не увидел твоего настоящего лица, её нельзя снимать. Ведь никто не будет искать того, чего нет. Никто не будет искать твоего “лица”, ведь его нет. Маска и есть твоё “лицо”, так зачем смотреть, что под ним. Если снимешь лицо, то есть, кожу, то там будут только мышцы и сосуды. —... Меня как друга! — Кнайф так сильно задумался, что даже не следил за ходом слов Курасана, вспоминал, кажется, строение мышечной системы со школы. — Но ты просто стоишь и молчишь! Нож хотел бы что-то сказать, но его перебили: — Да он даже меня не слушал! — закричал мучной, уже весь покраснев, наверное, долго распинался, пока металлоголовый летал в своих мыслях. — Плохой друг из Кнайфа получается, — вмешалась Брялок, которую уже успокоил Бутылыч до спокойного тона. — Из-за него же Курасан и “развязал” свой язык, а он все это время молчал. — Я же говорю, заступился хотя-бы раз за меня! — опять выступил булочка. — Но нет! Начал покрывать эту несчастную, которая и начала гнать на эти… Камешки! Кнайф понял, что теперь все недовольство переключилась на него. — Эй! Ребята давайте не будем ругаться! — наконец-то подал голос Пикчер, подняв руки, чтобы привлечь к себе внимание обджектов. — А то мы все идём на одного! Также нечестно! — И я уверен, что Кнайф не такой плохой! — вдруг вступилась рамка за ножа, ввиду этого Клеви, который все это время стоял возле Пикчера, ещё с самого “речи” деревянного продолжал удивляться, а когда тот заступился за калеку, так вообще разозлился. Кнайф стоял в шоке, от хода картинной рамки. Кто-то за него заступился. Он все это время смотрел на любителя живописи, который с широкой улыбкой на лице и румянцем пытался “погасить” огонь конфликта. И, кажется, это у него начало получаться. — Мы все можем растеря-!... Ай! — клубок, который кипел, как чайник, резко наступил шляпнику на ногу. — Да-да! Это все правда! — начал тараторить свои писклявый голосочком ниточный. — Но это не оправдание ему! — Я, пожалуй, поддержу Клеви, — опять вступил в разговор Замазыч. — Кнайф несколько даже агрессивен, и, наверное, сейчас растерянным прикидывается. Такой вердикт был ударом не менее болезненным, чем удар Курасана в грудь. — Я имею ввиду, что он сам кого хочет обидит, — последнее замазка сказал особо холодно и также холодно он посмотрел в сторону ножа. — Кнайф, ничего личного, просто честные факты. Все недовольные взгляды словно устремились на ножа. Курасан смотрел недовольно и рассерженно, а рядом с ним встала Чашечка, которая постаралась сделать такое же лицо. Замазыч смотрел холодно, как очень строгий преподаватель. Стёрка смотрела серьёзно, но скорее с неким недоумением, коса время от времени просматривая на бутылочку. Сам же Бутылыч смотрел куда-то под ноги и держал Брялка, которая тихо рычала. Нансенсу, если бы у неё было лицо, то на нем было бы по старой дружбе без зла написано: “Лучше проваливай”. Пикчер с недоумением смотрел краем глаза смотрел на Клеви, а потом посмотрел на Кнайфа с сожалением. Он хотел уже продолжить, но его силой нагнул к себе Клеви, что-то прошептав. И уже после этого рамка стояла ровно, но с каким-то дискомфортом. Что же Кнайф. Он думал, что сломается под этими взглядами. Треснет, как та же Лампчка. В животе скручивается ком. Ощущение, будто все ушли домой, а его привезли к стулу и ставили в школе до позднего вечера, пока не начнёт по классам проходить уборщик и его не развяжет. Аж тошно. Такой неприятный зуд. Но кого он обидел? Ударил или порезал, или поцарапал, или толкнул. Он мог сделать это в шутку, но, может, кто-то этого не понял. Кто бы мог быть? Постепенно все начали расходиться. — Ладно, ребята, пока! — попрощался замазка и пошёл своей дорогой со Стёркой. — В кустах меня наверняка уже ждут новые журналы. — Кнайф, — ножа всего передернуло, — если тебе будет что-то нужно, можешь зайти. С этими словами двое обджекта ушли по своим делам. — Нам тоже пора! — уже спокойно, но важно сказал Курасан, гордо подняв подбородок. — Да, Чашек? — Да! — воскликнула радостно фарфоровая, она явно притворялась, что злиться на Кнайфа. Эта пара также зашагал куда-то к себе. Бутылыч и Брялок тихо пошли к себе ёлки рисовать. А Нансенсу уже нигде не было видно, похоже, самой первой улетела отсюда. — Бутылыч! — воскликнул Пикчер, на что бутылка удивленно обернулась. — Все ещё в силе? — Конечно! — чему-то обрадовался сосуди продолжил идти за Брялком. — Что в силе? — не понял Клеви. — Да так, — отмахнулась рамка. — Пока, Кнайф! Помахал Пикчер ножу, а тот не так весело ему в ответ. А клубочек весь трясся, смотря то на ножа, то на бутылку. В конце концов, рама для картины подняла его на руки, как если бы он был котом, а то в свою очередь издавал недовольные звуки, очень подходящие на кошачьи. Кнайф же уставился и тупо смотрел вслед Пикчеру. — Давай, и мы пойдём? — предложила Лампчка, на что металлический выдохнул и кивнул. Пока нож плелся вслед за стеклянной, тот краем глаша посмотрел на Чарджери с Сокой, которые так и сидели на поляне. Они там сидели с самого начала, так и не вмешавшись в спор. У Соки был очень грустный и смущенный вид, её лицо поникло и теперь смотрело в землю, а сама девочка перебирала в руках те злосчастные аметисты. Чарджери в свою очередь недовольно смотрела некуда, явно злясь на обджектов, которые устроили ссору и испортили такой хороший день. Хотя все так разошлись, будто ничего и не было, но неприятный осадок все какой-то остался. И было уже понятно, что остальные обитатели поляны уже вряд-ли пересекуться сегодня. Да и этого никому, скорее всего, не хотелось уже. — Пока, Сока, пока, Чарджери, — досадно попрощался Кнайф, на что Сока кивнула головой, а Чарджери повернулась с подозрительным прищуром. — А подарок твой все равно красивый и на голову выше… Травинок. С этими словами нож ушел вслед за Лампчкой в кусты. Пока Кнайф смотрел на Чарджери при прощении, они встретились взглядами, и зарядка очень пристально посмотрела в глаза маталлоголовому. Такие трусливый, но честные и искренние глаша. После чего моргнула, и на её лице появилась улыбка. — Спасибо и пока, Кнайф! — попрощалась Чарджери, Сока удивилась, но потом улыбнулась. — Пока, Кнайф, — тихо сказал носочек. Лёгкий ветерок развеял духоту и жару на поляне, играя с местами высокими травинками и пугая свои резкими и холодным порывом чёрных букашек. Вдруг он резко сменил курс и, летая далеко в огромном поле, оголил камни под травой и сними ржавые осколки чего-то. В глубокой яме, которая была чем-то чёрным и засохшим "облита", выглядела она так, будто кто-то в ней долго разланался, но умер не сразу.