Этот мир когда-нибудь закончится

На Арматуру опустилась тьма ночи. Луна сверкало далеко в ночном небе меж звезд и о чем-то грустила, отвернувшись свой взгляд куда-то в сторону. Ни один из обджектов не хотел вызываться как ищущий, поэтому Ёшка предложил Краткому пригласить кого-нибудь не из нынешних обджектов. Малиновый потупил взгляд и через продолжительное паузу согласился. Из вспышки света появилась маленькая одноглазая буква Ш с колючками. — А?! Что?! — бывший страж звезды висел вверх ногами в воздухе. — О! Господин И Краткий, это Вы.. - акхэ! … Не успел низший симболар договорить, как его схватили и сжали, как губку, что из горла вместо слов вырвалися лишь хрип и кашель с каким-то свистом. — Ты ведь хочешь заслужить милосердие? — холодно спросил Краткий со спокойным, но с очень внутри недовольством. — Хочешь?! — Сэр, да! Сэр! — отчеканил, как солдат бледный симболар, который из-за страха стал ещё беднее, хотя, казалось бы, куда ещё бледнее. — Ч-что я должен делать? — Ты должен искать и найти всех обджектов, пока не останется лишь один! — отдал приказ Высший симболар разворачивай второго лицом к обджектами, словно давал собаке след. — Ок, Google? Откуда-то даже прозвучал звук распознавателя голоса приложения. Кажется, это был телефон Ёшки, судя по его реакции. Как комично. — Я-я все понял, сэр! — старался не дрожать и без того весь перепуганный симболар. Маленькая буква тряслась всем телом, пыталась стать ещё меньше, чем она есть, может быть, чтобы ему не ломила кости мертвая хватка Краткого. На этом ведущий отпустил перепуганного симболара, который уже еле-еле летал. Вдруг в руке Краткого появился такой-же розовый свисток. Звук от него, будто заставил задрожать всю землю. Дрожало ночное небо, а с ним вместе и звезды, и Луна, которая аж сознание потеряла. Обджекты сами кое-как стояли на ногах. По Чашечки пошла крупная трещина, но та все же устояла, скрипя зубами, а Нансенсу было пофиг. Стёрка, которая только-только вышла из своего “транса”, пошатнулась, но удержалась, схватившись за Замазыча, а баночка в свою очередь подхватил резинку. Бутылыч схватился за голову и согнулся, в его голове трещало, как если бы ему на голову надели кастрюлю и ударили по ней чем-то. Брялок вся распушилась и припала к земле, обернувшись своим хвостом, прижав уши. Пшике казалось, что у неё вот-вот пойдёт из ушей кровь, а Корзиныч вообще повалился на землю и схватился за траву, пытаясь себя хоть так заземлить. — Испытание началось! — объявил Краткий и поставил какой-то будильник. — Этот будильник зазвенит через пол-минуты! Советую поторопиться с выбором места для прятания! Обджекты поднялись со своих мест и, как только могли, начали разбегаются и искать для себя места. Бутылыч и Замазыч врезались друг в друга. Замазыч нес Стёрку, а когда они врезались в Бутылыча, то замазка упал спиной на Стёрку и немного поломал ей ноги. Бедная резинка завопила от боли и схватилась за ступни. — О нет! Стёрка, прости меня, пожалуйста! — умолял здоровяк, схватившись за голову. — Эй! Тебе лучше, Замазыч, поторопиться! — кряхтя, поднимаясь с земли, говорил стеклянный, на лице играла натянутая улыбка. — А тебе лучше, Бутылыч, заткнуться, — баночка повернулась и угрожающе ответила, показывая сжатый до хруста кулак. Бутылыч пискнул, переминаясь с ноги на ногу и быстро разогнался до бега, подхватив Брялка, убежал куда-то в лес. ——————————————————— — Эй! Отпусти меня! — завопила Брялок, барахтаясь в руках сосуда. — Мы и так далеко убежали! — Но недостаточно далеко! — в ответ воскликнул Бутылыч, не собираясь оставлять пушистую. — Недостаточно! Нужно ещё! Быстрее бежать! — Хватит! — Брялок ударила кончиком хвоста по стеклу, чем немного поцарапала стеклянного, но это не особо помогло ситуации, а бутылка только болезненно вскрикнула, что сильно расстроило аксессуар. — Нет! Это ты прекрати! — сосуд для серой жидкости посильнее схватил подругу, не рассчитав свою силу даже сделал ей этим немного больно, и хотел поставить её на землю, но сам того не желая, бросил её. Брялок не удержалась на ногах и упала на землю, немного ушибившись. Девушка тихо зашипела про себя от боли, сново обхватив себя хвостом и прижав ушки, которые немного подрагивали. Шерсть немного распушилась. — Мне казалось, что мы уже определись уважать желания Краткого! — не унимался Бутылыч, он уже начинал переходить на громкий крик, который ему был не свойствен. — Но ты продолжаешь упираться! Ты все портишь своим гневом! Сосуд даже не заметил, что на его руках остались шматки шерсти. Где-то над лесом поднялся ветер, на небе за долгое время научили собираться тучи. Может наконец-то пойдет дождь, который разбавит водой и придаст некоторые тени этим слишком ярким цветам. — Я не… Упираюсь, — Брялок дрожала, она даже никогда подумать не могла, что окажется в таком положении и ситуации. — Мне просто страшно. — И чего же ты боишься? — Бутылычу казалось, что это какой-то бред, ведь Брялок никогда ничего не боялась. — Я боюсь того, каким ты становишься, — голос был немного надломленным, тихи, уже не таким злым или вспыльчивым. — И какой же я? — уже с явным недоумением спросил сосуд, немного нагнувшись к кошке. — Слишком… боязливый, — уже вышло как-то ровнее, чем раньше, но все равно какая-то неуверенность и тяжёлый осадок чувствовались. К горлу подкатывал ком, а к глазам слезы, но Брялок активно моргала. Не должно быть ни слез, ни истерики, из-за страха, ни соплей, ни слабости. Девушка кое-как поднялась с земли, но колени ещё немного, к её же стыду, подрагивали. Хвост уже не висел в воздухе, а просто лежал на земле на холодной траве. Меж немного испачкался пылью, а где-то в нем застряли травинки и листочки. —... ты же видишь! — как-будто из-под воды донесся отрывок слов Бутылыча. — Я же действительно стараюсь! — Д-для нас же стараюсь! — слезы хлынули из глаз стеклянного, а голос стал рваным и более высоким, местами даже писклявый, как у девчонки. — Почему этого никто не видит?! Я хочу, чтобы все было хорошо! У нас, чтобы все было хорошо! Брялок видела: обджект уже на грани своих возможностей. Если у него сейчас начнётся сильная эмоциональная истерика, то пострадают они оба. Тем более им надо было спрятаться, а выдавать себя криками было бы нелогично. Нужно его успокоить, и как можно скорее. — Ладно, ладно, Бутылыч! — Брялок старалась настроить свои самый обычный раздраженный тон. — Я вижу, что ты хочешь, как лучше! А что бы было, как лучше нам надо бы спрятаться! Понимаешь? — А? — неужели Бутылыч так разнервничался, что забыл про то, что они играют в прятки? — Мы тогда победим! — радостно уже пыталась напомнить Бутылычу, что они сейчас делают. — И тогда все у нас будет хорошо! Обещаю! — Обещаешь? — сосуд это спросил с такой наивность, будто он был маленьким ребёнком, который только-только пришёл в этот мир. — Обещаю, — выдержав паузу, на выдохе ответила Брялок и подала стеклянному свой хвост, чтобы тот мог взяться за него, как мамонтенок из мультика, который брал свою “маму” за хвост. Суши Боже, как же сама кошка хотела верить во что-нибудь хорошее, но если осознавать все то, что с ними в последнее время происходит, то можно сделать вывод: им не на что уже надеяться. Два обджекта пошли в глубины леса. Где-то уже начинал капать дождь. Туман пошёл по лесу обхватывая, словно белое пуховое одеяло, двоих друзей. Он как-будто хотел их пожалеть, но ему нечего было им сказать. Постепенно в тумане остались видеться только два силуэт, которые начали медленно расплываться, а потом и вовсе пропали. И вот уже земли не видно из-за тумана. Бродят они там вдвоем как ёжики в тумане. В тумане летают светлячки и светят, как маленькие путеводные огоньки. Летают крошечный дорожкой меж старых деревьев. И вот они уже рассыпается и прячутся от дождя на коре деревьев. Гаснут их фонарики, бояться они воды сырой и холодной. Бояться каждого шороха и звука и тихо внутри себя дрожат. Каждый из них для другого хочет быть смелым. Каждый хочет быть, хотя-бы внутри себя, смелым. ——————————————————— — Откуда этот туман вообще взялся?! — все ворчал и ворчал себе под нос Замазыч, который не смотрел себе под ноги и упал по пояс в болото. — Тьфу! Ответом ему на “тьфу” был “ква” от лягушки на кувшинке, которую все, вполне, устраивало. — А дождь? — поддерживал Кнайф из камышов, ведя через них Стёрку за руку, которая еле-еле поспевала за ножом, который очень даже медленно шёл. — Ещё и темно, как в одном месте! — Он же не будет нас сам лично искать? — Стёрку било дрожью, та мёртвой хваткой вцепилась в плечо металлоголового и крепко зажмурилась, через силу вытолкнула: — Верно ведь? — “Он” кто? — Кнайф легко похлопал по плечу резинке, сам согнувшись от её небольшого веса. — Краткий? Я тебя умоляю, он у нас дофига важный. Нож скосил недовольно взгляд куда-то в сторону, о чем-то задумавшись. И вдруг резко дёрнулся, будто что-то осознал. — Э-эм, а разве мы не в разных командах? — осторожно и как-то подозрительно поинтересовался калека. — Да какая, к черту, разница уже? — громыхал Замазыч, пытаясь выбраться из тины, дно под ногами проваливалось из-за чего это было сделать ещё более проблематичней. — Думается мне, что никто не побеждает! — К-крат-ткий злится, когда его не слушаются, — голос Стёрки дрожал, — он очень-очень зл-лой. Кнайф видел по дрожащему подбородку девушки, что та вот-вот расплачется. Нож не знал толком, как надо утешать, но сделал то, что умел: он погладил её по голове. — Всё хорошо? — с какой-то надеждой спросила резинка, смотря в глаза обджекта. — Ничего уже не будет хорошим, — увы, такова правда, — этой шоу ничем хорошим не закончится. Оно никогда не было хорошим. Кнайф мог подумать, что будет слишком лицемерно вселять надежду, которая у ножа уже давно умерла, и её труп уже успел разложиться, и его уже успели съесть опарыши. Поэтому просто сжав Стёрку для минимальной поддержки, он повёл её аккуратно через глушь болота за Замазычем, который хоть что-то пытался разглядеть в темноте и каплях дождя, которые как назло сбивали фокус зрения своим блеском от лунного света. — Есть идеи, где мы будем прятаться? — нож пытался хоть как-то разбавить атмосферу. — И что это была за буква… “ш”? — Эх, один из четверок Краткого, это я могу сказать точно, — Замазыч, который уже успел вылезти из трясины, перепрыгивая с бревна на бревно и двигался к двум другим обджектам. — Он точно злой и немного… Горделив. — Ёще один ЧСВшник? — подняв бровь, спросил металлоголовый, давая баночке осмотреть Стёрку. На вопрос Кнайфа замазка только кивнула. Замазыч дотронулся до лба Стёрки. У неё была температура и её трясло. Глаза плохо фокусировались на обджектах перед ней, а под самими глазами были явные синяки. На щеках появился румян. Заболела. — Кнайф, у нас ещё один больной, — обречено сказал замазка, уже у него не было того позитива. — Лампчка тоже… — У неё все по-другому, — перебил Замазыча нож, — со Стёркой все будет хорошо. Это обычная простуда… Надеюсь… Деревянно-металлический обджект улыбнулся, что Стёрку можно спасти, но внутри бесился и грустил, что Лампчке, увы, так не повезло. На лице была улыбка, такая искренняя за кого-то, кто ещё существует, кто ещё жив. Ему не плевать на чье-то существование, на чье-ту жизнь. Не плевать, что Стёрка жива и дышит. Не плевать, что Замазыч жив и дышит. Они вдвоем живы. И нет разницы, где они могут быть сейчас. Стёрка ещё жива. Она ведь выживет? Она выздоровеет! Она будет жить! Она жива! Ещё жива и дышит она. Нож вдруг посмотрел на небо. В глаза попадали капли дождя. Из-за них хочется жмуриться, хоть это просто вода. Обычный дождь, который бывает всегда. Он бывает всегда? Это когда? Каждый день? Он же здесь идёт впервые. Но почему Кнайф знает, что это? Хоть видит его впервые. Откуда он это знает? Видел он его раньше? Откуда такие мысли? Странно. Просто странно. Ладно, просто дождь с неба падает. Сейчас пасмурно. Нет солнца, нет луны, нет никакого света. Одни сплошные тучи. Они как-будто и являются самим небом. Такие плотные и тяжёлые, даже страшные. Они как-будто сейчас упадут на головы обджектов и оборвут их жизни без цен. Даже нельзя было сказать плывут ли они куда-то. Где что-то свистнуло. — Что это было?! - перепорошился Замазыч. — Ты же это слышал, Кнайф?! — Пока не глух, — перевёл взгляд нож в сторону, откуда был свист, — слышал. — Я-я В-а-с-с н-н-а-ш-ш-е-л-л! — низший симболар противно тянул все слова, явно предчувствуя свою победу и месть за свой позор. — Советую Вам не разбегаться и оставаться на своих местах, ибо вам, чучелы, конец! Кнайф сильнее облокотился на земле, чтобы его слова точно долетели до Замазыча: — Бегите! — только лишь шепнул нож двум обджектам. — Что?! — переспросил замазка, как, если бы он не услышал, но все и так было понятно. — Сдурел?! — Нет, — нож нашёл какую-то палку в кустах, — но беги, бегите отсюда. — Я выиграю Вам время, — взяв уже в две руки довольно большую палку. Лицо Замазыча от гневно-шокированного стало каким-то грустным и растерянным. Мышцы лица расслабились, но брови были ещё подняты вверх. Баночка сделала пару шагов назад, а потом резко развернулся, схватил Стёрку и на полной скорости побежал внутрь леса, не оглядываясь. Вдруг и храбрость ножа куда-то пропала. По спине опять пробежал знакомый холодок, а в горле ком давил острым концом. Слезы снова хотели появиться и исчезнуть, скатившись по щекам вниз. Упасть вниз на мокрую и скользкую траву, а потом впитаться в землю, чтобы их потом выпили корни растений. Хотело кинуться за Замазычем и прокричать: “Подождите! Подождите меня!”, как тогда, когда они играли на поляне в догонялки. Обычные безобидные игры под солнцем, а потом сон ночью, а после новый день. И так вечно. Но бежать куда-то поздно, земля содрогнулась. За его спиной стоял симболар. Руки похолодели, а дыхание сбилось. Пальцы обджекта крепко сжали древисину. Кора неприятно царапала кожу, будто хотела порвать её и достать до плоти, чтобы покрасить себя в красный, а потом покрасить и траву. — Чёрт! Теперь тут только один! — досадно прозвучал голос Ша, но он был каким-то механическим, в нем не было будто ни одной эмоции. — Ну, ничего страшного! Вы, чучелы, не так быстро бегаете! — Почему “чучелы”? — спросил нож, медленно поворачиваясь лицом к циклопу. — А как вас ещё называть? — это был риторический вопрос. — Вы ведь просто испытуемые. Тем более, вас так господин И Краткий называет. С уст Кнайфа сорвался тихий смешок. Испытуемые. Чучелы. Низшие обджекты, которые никому не нужны. А значит, нас можно и позвать для чего пожелаешь. И чего же желает господин И Краткий? Чего желает его такая же страшная душа, как и его личина. — Смешно? — поинтересовался симболар поставив руки в бока. — Согласен, и это также смешно, как то, что ты хочешь меня задержать этим сучком, ахаха! — Какой смех, — пробормотал про себя нож, — жаль, что он существует только для того, чтобы он был для кого-то. Холодный ветер нёс на себе легкие капли дождя, которые сталкивались с телами симболара и обджекта. Кнайф неловко стоял перед Ша, который, тем временем, просто парил в воздухе в 5 сантиметров над землёй. Последние слова ножа явно не устроили одноглазого. Шипы стали, как будто ещё острее, чем раньше, а глаз стал более напоминать кошачий вертикальный зрачок. — Я хотя бы умею смеяться! — воскликнул низший симболар. — Если так захотят высшие симболары, то ты не сможешь больше смеяться, — это была явная провокация, но он хотя-бы потянет время, в его смерти все равно не было никакого смысла. — Им не все в этом мире р-решать! — Ша на последнем слове запнулся, да и сказал он это не так уверенно. — Нет? — это заявление противоречило самому себе, ввиду поведения циклопа перед Кратким, как эта маленькая тварь пресмыкалась перед ним. — Краткий же решил, что ты будешь “водить”? Это ведь сейчас твой смысл жизни, который потом поменяется. — Это просто задание, которые нужно выполнить! — выпали симболар, отчего птицы сорвались с деревьев. ——————————————————— Свет падал откуда-то сверху. Казалось, что он был повсюду, но это было не то привычное солнышко, которое грело их. Если посмотреть вверх, то глаза так не жго. Вообще никаких ощущений не было. Это очередной сон? Если это он, то очень красивый! Вокруг была огромная равнина, которая вся была усеяна масками, ромашками и местами высокой травой. Куда-то вела тоненькая жёлтая тропинка. Если осмотреться, то можно было бы увидеть небольшие кустики, на листьях которых сидели такие же желтые бабочки. Должно быть, это лимонницы! О! Лампчке так они нравились! Они садились ей на лицо, на руки, на тело, так мило порхали над ней. На свету они были похожи на маленькие солнышко, перепрыгивающие с цветка на цветок и убегающие от тени. Они боялись темноты или им было просто холодно во тьме? Шевелили усиками, разворачивали свой хоботок и, наверное, счастливо “кушали” нектар. Маки, которых так было сложно было найти, ромашки, такие белые, а по центру желтые, цветочки. Обджект преспокойно шёл по узенькой тропинке, по краям которой росла овсяница. Её колоски щекотали ноги, где-то в ней скакали кобылки, а в земле где-то копошились, возможно, жуки, бегают муравьи. — Стоит ли это того? — раздался голос откуда-то из травы. Девушка обернулась в сторону голоса, свернула с тропинки. Разгребая высокую траву, Лампчка не взирая на насекомых, которые пытались её залезть ей в глаза, в рот, расцарапать её лицо своим жёстким хитином и крыльями, на земле она нашла сломанную, знатно потрепанную, игрушечную волшебную палочку со звездочкой на конце. Батарейки, вроде, были на месте, но она не горела. Лампочка-звёздочка повисла на проводах, а сама игрушка испачкалась в земле, где-то слезла краска, обнажив пластик. Девушка чувствовала на затылке чей-то взгляд. Совсем не злой, скорее, такой-же растерянный. — Она больше не работает? — спросила Лампчка, не оборачиваясь, будто знала, что ничего не увидет. — Она сломалась, — тон был, как у ребёнка, который нечаянно сломал свою любимую игрушку, а теперь прибежал к маме и просит, чтобы та её починила. — Что с ней случилось? — девушка продолжала рассматривать палочку перед ней, которую уже начали рассматривать насекомые на земле. — Её сломали! — это был явный каприз. — Сломали, также как вас! — Можем мы починить и себя? — стеклянная вздохнув, села на колени. — Уже только новые нужны, — позади голос явно поник. — Новые будут лучше! — Мы тоже игрушки? — Лампчка посмотрела на колоски овсяницы. — Смотря для кого, — странный ответ. — А для кого ты настоящая? — Возможно, для Кнайфа? — перед лицом возник образ этого вечно сидящего где-то в стороне ножа. — Почему ты в нем так уверена? — в голосе был явный интерес. — Потому что он единственный! — этот ответ был тверд, как сама реальность.