Этот мир когда-нибудь закончится

Грохот и шум прошли по всему окололесью. Задрожали деревья, задрожали холмы, вода в речках выплеснулась на берег, а птицы с криком поднялись с веток и начали метаться в разные стороны кричащими тучками, которые то рассеивались, то снова в страхе собирались в стайки. Несколько деревьев так вообще попадали, придавив собой испугавшихся животных: белок, каких-то мышей, размазало по светлой мокрой траве бедного молодого оленя. Кровь, как некогда сверкающая жемчужинами раса, рассыпалась бусинками малыми по травинкам. Вся зелень резко сменилась красным. Птицы летали и не знали, что делать. Птенцов уже было не спасти, но самим куда лететь? Лететь отсюда, как из-под стеклянного купола неба. Нигде сейчас не безопасно. Громкие звуки неслись далеко вперёд так же быстро, как и ветер. Он нёс на себе тучи, а вместе с ними и целый шторм на остальную часть долины. ——————————————————— Чарджери невольно зашипела, когда, бежавшая на полном ходу прятаться, споткнулась об бревно и упала лицом в землю. Девушка без рук кое-как поднялась, не без помощи Соки, которая помогла подруге, когда отошла от своего небольшого шока, ввиду которого даже прикрыла рот рукам. Розетка шмыгала носом, не давая каплями крови упасть на землю и испачкать её лицо, но при этом и чихала из-за травы, что забивалась в нос и шла дальше по носовой полости. В носу закололо и защипало, слезы хлынули на ресницы. Девушка открыла рот, чтобы хоть как-нибудь вдохнуть. Сока же сама начала мотать головой, чтобы найти хоть какой-нибудь источник воды для промывки лица подруги. Носок отбежал куда-то в кусты, так как она услышала там какие-то звуки. — Сока, стой, ты куда? — Чарджери говорила пауза и между вдохами и выдохами, попутно продолжая чихать кровью и кусочками траву. Тканевая сразу же показалась из кустов и повела пластиковую куда-то вглубь кустов. Пару сучков все же ударили по лицу пластиковой, оставляя после себя тонкие линии, в центре которых на бухали шарики крови. Некоторые из них стирались листьями растительности и оставляли после себя еле заметные пятна, другие же разрастались все больше и лопались, образовывая тоненькие ручейки, которые окрашивали пластик красными разводами. На протяжении всего этого короткого мгновения, Сока не проронила ни слова. Почему же молчала? Чарджери всегда про себя думала, что её подруга не любит часто говорить, что она говорит только по делу. Быть может, по то воспитание такое? Скорее всего, это так. Розетка жевала за губами возможные темы разговора, чтобы убрать эту немного неловкую тишину, но никак не решалась да и попросту не успевала: Сока то и дело умудрялась на короткий промежуток времени пропасть из виду, и Чарджери приходилось ускоряться и быстро искать глазами мужду ветвями высоко кустарников. Может, ей самой неловко так вот идти в тишине, когда ей ещё и смотрят в спину. Не найти подходящий слов, надо обязательно с ней зависти какой-нибудь разговор, когда они выйдут из этих зарослей. Куда она вообще её вела? Пластиковая держала в себе убежденность в том, что носок знала, куда идти, ведь в отличии от своей низкой сопровождающий, она видела дальше листвы и веток, которые любили жалить. И вот, когда Чарджери была в себе уверена, что хочет задать вопрос Соке, по поводу, куда они идут в лицо девушки начали светить яркие и настойчивые лучи света. В итоге пройдя через кусты они вышли на открытую местность. Свет исходил откуда-то сверху, но солнца было не видно, оно было за облаками, которых, к слову, становилось в последнее время все больше. Быть, может, скоро дождь? Кажется, откуда-то несёт влажным и холодным ветерком. Вон, даже травинки сами по себе движутся, а на воде появляется рябь, которая переходит в небольшие волны, что будто нападают на камни, которым осталось чуть-чуть до водной глади тонкой, но достаточно глубокой реки. Достаточно глубокой, чтобы там было можно даже спрятаться. Чарджери нерешительно подошла к воде. Она была будто зачарована редкими бликами на воде. Ножки покалывали самые разные камешки. Всматриваясь в дно реки, она там увидела маленьких рыбок, а на самом дне лежали речные мидии, которые пускали пузыри воздуха, рыбки же, которые плавали выше их иногда опускались на дно и с интересом рассматривали моллюсков. Девушка могла за этим ещё понаблюдать, но в нос ударила боль, и она вспомнила, зачем сюда пришла. Она окунула в воду голову. Розетка крепко зажмурила глаза прям до самой боли. В нос попала вода, сильно защипало, оттуда пошли красные пузырьки, девушка чувствовала, как они лопались перед её лицом. В носу стало щипать ещё сильнее, стало неприятно. Все звуки заглушаются, остался только это мычание воды. Кислород не вечен, но какие то пузырьки девушка подхватывали ртом. Тишина и какая-то рябь, что слегка ударяла по лицу. И вдруг почувствовала, как что-то клюнуло её в левое веко, потом вправо, а потом между глаза. И тут таких маленьких стуков по поверхности пластмассы становилось все больше и больше. Казалось, что-то кто пытается заплыть ей под веки. Заплыть? И вот кто-то это смог сделать: маленькая рыбка своей мордочкой посмотрела прямо в правый глаза Чарджери. Девушка вздрогнула всем телом, ибо никогда прежде не видела рыб с такого ракурса. Совсем близко, лицом к лицу. Пластиковая открыла второй глаза и поняла: вокруг неё кружит небольшая стайка-семейка рыбок. Самые разные: оранжевые, красные, белые, желтые — все водили, казалось, небольшой хоровод к перед лицом розетки. Старшие отшипавали от её лица кусочки земли и травинок, а маленькие играли с пузырьками, которые выходили из её носа. Кажется, самые обычные жители своего небольшого мирка. Ах, знали бы они какой мир там, снаружи, над водой, вокруг них. Какие они маленькие и беспомощные. Их же может убить кто угодно. От таких мыслей девушке стало их жалко, хоть она и видела их не слишком хорошо, только яркие пятнышки в мутной воде, что мелками перед её глазами, а перед приближение вплотную приобретали свои истинные очертания, но сразу же смывались, как только отплывали на далёкое расстояние. Пока Чарджери лицезрела подводных жителей, Сока смотрела куда-то в даль. С тревогой нередко переводила взгляд на розетку, надеясь, что с ней все в порядке и она не решила топится, но все-же, сидела от неё неподалеку. В десяти шагах от неё. Тканевый девушке уже было как-то не по себе от того, что пластиковая уже минуты две сидит в одном положении, а тем более, под водой. Съежившись, она все никак не решалась подойти к подруге. Делая глубокий вдох, решив наконец подойти к ней, но тут сразу же её притягивало назад. Вырвав пару клочьев нескольких длинных травинок из земли, что на кончиках пальцев осталось немного грязи, Сока резко качнулась вперёд и встала, чтобы хотя-бы сбоку понаблюдать за девушкой. Пока та медленно подходила утешала себя, что Чарджери не могла захлебнуться или потерять сознание, ведь тогда её тело резко бы обмякло и лежала без движений, а так у неё редко сгибались ноги, а потом разгибались. Наверное, чтобы не затекли. По воде пошла рябь от берегов, когда носок подошла ближе и сидела поближе к розетке. Девушка вдруг начала наблюдать очень интересную и красивую картину: вокруг “рожек” и лица Чарджери окружили рыбки. Некоторые с них собирали пузырьки воздуха на ней, а кто-то просто её рассматривал. Сока не заметила, как у неё вырвался смешок, тогда в глубине души она пожалела, что у неё с собой нет фотоаппарата, чтобы сфотографировать эту сцену. Оставалось только наблюдать за этим, согнув ткань, как если бы у неё были колени, положить на неё руки, а поверх них подбородок, и любоваться этим умоляющим зрелищем. Вот уже пару стрекозу к ним присоединились. Они, как стрелочки, резко передвигались в воздухе и, крепко схватившись своими лапками, висели на листьях аира, но кто-то из них решил присмотреть себе тростник. Рогоза тут было совсем немного. Где-то пять штук. На том же берегу, казалось, был такой-же пейзаж, но растения были чуть другие: там было больше рагоза, были небольшие, но и не маленькие, валуны, за которыми на берегу цвели самые разные цветы. На гладит воды под лучами солнца, что было не так много. Но у этих были даже видны их контуры, они как будто показывали на эти водные цветы. “Посмотри, как они прекрасны”, — будто бы говорили они обджекту и показывали на эти тварения природы. Но лучи побежали на сам берег и там, средь неспокойной травы, засверкали драгоценные и камнями цветы: маргаритки, календула, крошечные бутончики чистотела, васильки, ромашки, даже папоротник в тени деревьев подхватывали ветерок своими многочисленным листьями. По деревьям тянулся мод, где-то ужились трутовики, а где-то там, глубоко в лесу, стучал дятел, под его стук об дерево ещё какая-то птица невидимая песню свою заводила, но редко можно было услышать гадания кукушки средь редких берез, дубов и сосен. Все-же оторвав глаза от противоположного берега, Сока перевела их вверх. В щель меж угрюмых туч, с которых вот-вот прольется первый дождь. Прямо в этой линии было чуть видно лицо Нейлера. Тёмные очки, что закрывали его глаза, которые никто и никогда, кроме Шуруповерта, не видел и не увидит, ибо это смертельно. Они могли закрыть его глаз, но не могли закрыть его остальную часть лица: улыбка, что поникла. Девушка вспомнила стишок, который ей когда-то напевала её мама по утрам, когда она не хотело вставать. А её мать же наоборот открывала нараспашку занавески, и через окно всю комнату озарял свет. Мама Соки, Гетра, тихо подходила к её кровати параллельно с этим напевала знакомый стих и рифму к нему, которые сама же сочинила ей. Когда Сока была совсем маленькой, она постоянно закрывала глаза, потому что солнце было слишком ярким и у неё болели глазки. Чтобы отучить её бояться солнышка, женщина придумала эту песенку собственного сочинения, а её отец, когда бывал дома, играл на гитаре и подпевал жене: Не бойся солнца ты, Это всего лишь света лик, Оно ведь улыбается тебе. Радуется тебе. Не бойся солнца ты, Это всего лишь света лик, Оно ведь улыбается тебе. Радуется тебе. Ты смотришь на него, а оно на тебя. Доброе солнце “Привет” говорит тебе. Своей улыбкой свысока. Не бойся солнца ты, Это всего лишь света лик, Оно ведь улыбается тебе. Радуется тебе. Где-то в небе высоком Рядом с луной Улыбнется тебе. Доброе светило смотрит на тебя. “Привет” — передадут они в ответ. Сока давно перестала бояться яркого солнца и глухой темноты в своей комнате, которая была намного глубже, чем в комнатах других людей, ведь их дом стоял дальше всех от дорог, которых озаряли фонари, но ее мама и папа, Гетра и Леггинс, все равно пели её ей, чтобы вспомнить светлые и спокойные деньки. Когда они чаще были дома вместе, и к ним приезжали бабушка и дедушка, а дома пахло выпечкой. От сих воспоминаний на лице Соки расцвела улыбка с прищуром, а на щеках расцвела румянец. Девушка запрокинула голову и посмотрела на небо. Нейлер же с каким-то недоумением посмотрел на обджектов внизу. Одна из них улыбалась, кажется, ему, а другая сунула в воду голову и стоит на берегу на “четвереньках”, только без руки, которая позже все же “вынырнула” и воскликнула: — Сока, смотри сколько рыбок! — на голове Чарджери осталось даже пару мальков, которые трепыхались без воды. — Смотри сколько их! В воде плескался целый небольшой косяк цветных карасей. Будто драгоценные камешки с плавниками, что бились друг об друга на поверхности воды. — Надо будет принести в следующий раз хлеба! — воскликнула ещё раз Чарджери рывком подпрыгнув на прямые ноги, а её “хвост” радостной начал извиваться, из носа вытекала небольшая линия крови, где-то виделись небольшие ранки, нужно было надеяться, что вода была хотя-бы немного чистой. На энтузиазм подруги Сока активно закивала, но оставалось только наблюдать за маленькими красивыми жильцами речки, что красовались перед своими зрителями в лучах солнца. Сам же Нейлер с какой-то тоской смотрел на эту картину. Казалось бы, обычный день, но он был для нынешних событий слишком спокойный, слишком обыденный, слишком естественный. Две подруги, два обджекта наблюдают за рыбами в речке, сидя на берегу, и рассказывают друг другу какие-то истории. Улыбаются друг другу. Как давно он нечто подобного на Арматуре не видел. Это ли не вымысел перед ним? Так тихо, Нейлер даже начал по немногу засыпать, а девочки внизу резко посмотрели вверх, прямо на него, и замахали. У них двигались рты, может, они звали его по имени? Хотя, откуда им его знать-то? Чуть стесняясь солнце все-же показало впервые за долгое время свои руки и помахал им в ответ. Это было неловко, он даже смог забыть, что у него вообще есть конечности: руки, ноги. Даже рот, он привык постоянно молчать, просто за всем наблюдать. Наблюдать за природой внизу, за этой глухой и мертвой тишиной. Она давила на мозги, в этой пустоте было невыносимо долго находится. Это одиночества даже вечные крики и командования Верховного садовник не скрашивали. Было бы конечно интересно узнать, на кого он там вечно ругается и кем-то командовает, если он сам слуга. Но если верховный, то значит командовал низшими. Хех, интересно. Верховный низший симболар. Могла бы быть это иллюзия И Краткого, чтобы внушить зелёной прописной, что он хотя-бы малость властен над своей судьбой и жизнью? Но по прежнему единственный смысл его жизни — служить высшему симболару и проглатывать унижение “низший”. Он никак не сможет поменять свою сущность и не желает менять самого себя. Ты всегда будешь таким и поднимешь головы вверх, хоть ты туда стремишься, но всегда будешь говорить, что тебе и этого достаточно. Не потому ли ты это говоришь, чтобы тебя не лишили того, что ты своим подхалимством смог добыть? Порой Нейлеру хотелось тихо-тихо подлететь сзади к Верховному садовник, а у него же даже имени нет, только титул, и сказать тихо-тихо: — Ты никогда не станешь большим, чем ты есть, — улыбнуться его ступару на лице, из-за неожиданного голоса позади себя, — ты просто любимый низший. Не разлюбись. Хотелось бы солнцу с кем-нибудь поспорить. Что быстрее произойдет? Садовник захочет действительно большего, чем участь хорошей белочки, которая приносит золотые орешки, или сломается от безысходности и непроходимости, будет завидовать и отыгрываться на других, чтобы никто и близко к нему по статусу не подошёл? Трус, который будет бояться своего падения или захочет что-то поменять, но также будет рисковать пасть с очень высокой вероятностью? Риск или проверенность? Насколько сильно ты уважаешь или боишься своего господина? В любом случае, Нейлер этого все равно этого пока что не узнает. Ведь ему запрещено слишком близко подлетать к плантации этого малинового козла, называл он его козлом, потому что глаша, как у козла, ибо когда он слишком близко полетал хоть на немного сбивался со своего привычного маршрута, то Верховный садовник моментально набирал своему хозяину, и последний тут же появлялся перед солнцеликим. Споры ничем хорошим не заканчивались. Он просто говорил ему: “разворачивайся”. Вот и все. От этого Нейлера иногда мандраж просто брал. Он не просто обджект! Он целое светило этой планеты, как и Шуруповерт. Но такой аргумент особо не действовал на симболара. Он просто тогда полетал ближе к солнцу, смотрел ему прямо в глаза и говорил: “убирайся”. Глаз-то его Нейлер и не любил. Такие глухие, пустые, в них даже, казалось, ничего не отражается. Эти зрачки, как будто щели в белой бумаге, которые вели лишь в бескрайнюю пустоту, что поглощало его свет. А это лицо чего только стоило. Просто гипсовая маска. Просто каменная улыбка или резко недовольство. Из крайности в крайность. Или, быть может, он просто не достоин других эмоций. Хотя, нет. Был ещё гнев, который он вымещал на того ножа, звали его Кнайф. Как бы Нейлеру его тоже взбесить? Надо будет у ножа на досуге поинтересоваться. Хоть какое-то разнообразие в их стычках будет. Пока солнце было погружено в свои мысли, оно и не заметил приближающегося звука грохота, который спугнул всех птиц с деревьев. Звуковая волна была настолько сильной, что достала и до него. Зубы задрожали, а очки покрасились на носу, что почти упали, но Нейлер успел из удержать и поправить, пока никто ещё больше не пострадал. Но от былой умиротворяющей картины не осталось и следа: река вышла из берегов и частично унесла с собой на дно пару камней и цветы кувшинки, тоненькие стебельки тростника, что поглядывали между листьями аира, поломались и погнулись, как те же листья аира, рогоз также погнулся, все насекомые разлетелись. Уже даже не было слышно кваканье лягушек, а птицы взмыл над деревьями, и только птицы-родители не могли решить, что делать со своими гнездами и птенцами в них. Но кому-то было уже все равно: деревья с жалобным стоном ломались и падали на землю. Сначала хлопок, потом дрожь по всему стволу, и верхушка падала между другими деревьями. Далеко-далеко между тучами на мрачном фоне неба, словно трещина по стеклу, появилась яркая молния, которая прочертила на чёрном свой белый светящийся с фиолетовым градиентом. Вспышка света, и через пару секунд в голову ударил гром, от которого по спине побежали мурашки, а в голове неприятно кольнуло. Долгое эхо катилось за ним. Обджектов же разбросало в разные стороны. Соку откинуло в траву, а после девушка скатилась в неглубокую расщелину, которая образовалась от удара. Земля сыпалась на голову и в глаза, попала даже в рот. Носок неудобно упала на спину, и в этоге её руки застряли меж корней. Получилось так, что она оказалось в позе, наподобие, мостика, только её голова была подняла, затылок упирался в камень. Этот же камень очень неприятно давил на череп, а часть шейного лордоза ныла из-за натяжения связок и неестественности позы. Девушка чувствовала, как задняя часть её шеи больно терлась об камни и корни. Руки уже до невозможного ныли, а спина кричала, чтобы разогнуться, но ног, к сожалению, у Соки как таковых не было, поэтому единственное, что она могла делать, так это бесполезно брыкаться, ещё более расцарапав себе шею и местами руки. Расщелина была узкая, а земля ещё сухой. До туч было ещё далеко, а самого дождя не было уже так два месяца, поэтому и земля была уже суховатой и твёрдой. Вода от реки так далеко не доходила. Была почва и сыпучей. Как назло, сыпалась в глаза, в нос и рот. Сока и боялась открыть глаза или рот, вообще пошевелиться, чтобы её, не дай Суши Бог, не засыпало тут заживо. Медленно задыхаться от нехватки кислорода, попутно наглотавшись кисло-солёной сухой землёй и камнями, что задушат тебя и местами порву тебе рот, поломают зубы. В нос попадет так же земля, точно задохнешься. Руки свяжут корни, застрянут они между теми же камнями, а позвоночник будет медленно трещать и в этого сломаться. Мышцы растянуться, связки порвуться, руки будут открыто и страшно вывернуты и сломаны, кожа до раздробленных от натиска костей будет с мясом содрана. Сухая почва, что жаждала обычной воды так долго и терпеливо, а её просто издевательский игнорировали, теперь будет с аппетитом и удовольствием будет упираться чужой кровью. Растения впитают соки некогда живого существа из его сгнивших и разложенных внутренних органов. Невинный бережок реки станет живой могилой. Вместо воды будет кровь, а он природа будет такой же красивой. Если только принюхаться, то будет слегка зловонный запах, но ветер тут любил часто гулять. От этих мыслей живот Соки закрутило, стало резко душно и гадко. Руки все ещё тянуло вниз, а спину также ломило. Боль уже была в копчике, манжета уже стала ныть, пошли по ней судороги. Только если кричать, другого выбора нет. — Чардж-.. Кхэ!.. Чардже.. Акхи… Чарджери! — горло сдавило от силы крика, а в лицо, как наказание, просыпалась пыль и земля. Из-за движений всем телом, Сока ещё больше провалилась под землю. Манжету ободрало, на камнях остались следы крови и ниток. В затылке сильно укололо болью. Девушка почувствовала, как что-то тёплое начало тикать по её шее и плечам. Боль, очень больно в одной точке на затылке. Бантик уже сильно смеялся и сполз на лоб. На глазах появились слезы. Девушка уже не могла ничего выдавить, кроме хныканья. Дыхание сбивалось из-за плача, получалось что-то вроде икания. Сока старалась какой-то себя успокоить, но ничего не получалось. Паника усиливалась, по всему телу начались судороги, а в лёгких не хватало кислорода. Сложил пополам. Ни одной конечность не пошевелить. Только где-то в небе что-то быстро пролетело. Казалось даже крик чей-то послышался. Это был Кнайф? Но где же Чарджери? Где хоть кто-нибудь? Здесь еще есть живые? Кто-нибудь остался жив? Вокруг была гробовая тишина, даже солнца того не было видно. Густые облака скрыли его лик от этого полуразрушенного мира, а тучи постепенно наступали. Скоро шторм покроет всю долину. Не будет видно ни луны, ни солнца, и только ветер будет хозяйничать здесь. Ломать деревья, выдирать их с корнем, пока вообще ничего не останется. Кто же так злится? — Ох, Сока, — где-то высоко раздался голос Нансенсу. — Чашечка, я нашла Соку. Без эмоциональный и наплевательский голос закорючки сейчас показался некой спасательный тростинкой от утопления. Кто-то её спасёт! Хоть кто-то! В яму посмотрела вышеупомянутая Чашечка. — П-помогите, — стесняшка уже боялась пошевелиться или слишком глубоко вдохнуть, — п-пожалуйста! — Нансенсу? — просьба уже была понятна и без продолжения и уточнений. Раздраженно вздохнув девушка подлетела к Соке и вскользь её осмотрела. — Ну… Она застряла, — Сока начала уже бояться этого равнодушного тона, боялась, что её оставят здесь совсем одну, на глаза начали наворачиваются слезы, но она старалась молчать. Сама во всем виновата. — Можно как-нибудь вытащить? — все же скептицизм в голосе фарфоровый присутствовал. Сервизная посмотрела на носок. Вязаная вся дрожала, а её дыхание было рваным и таким боязливым, она не решалась открыть глаза. Не решалась пошевелиться, не решалась попросить. Какой же жалкое зрелище. — Не думаю, — “это конец” — вот пронеслось в голове Соки. — Расщелина слишком узкая. Она крепко застряла. — А где Чарджери? — спросила Чашечка, уже успев потерять интерес к обджекту в яме. Нансенсу пожала плечами. Фарфоровую явно такой ответ не сильно устраивал, поэтому с немым вопросом обратилась к носку, с очень требовательный взглядом. Хоть её все равно корежило от всего это вида обджекта внизу. Сколько она там уже сидит? — О-она была у в-воды, — тихо-тихо произнесла вязаная, но все равно не решалась двигаться, хоть её ещё не покинули. — Что?! — от такого громкого вопроса Сока аж вся дернулась всем телом, за что на неё посыпались камешки и земля. — Ты могла сказать ещё тише?! Скажи хоть раз в своей жизни что-нибудь не мямля! Язык тебе на что-то ведь дан вместе с голосом! Сока вся зажалась. На неё продолжала сыпаться песок. Больно. Очень больно. Все тело затекло. Она уже не могла разжать челюсти. Хотелось кричать от боли и неудобства. Хоть на неё сейчас кричат, от этого становилось тошно ещё больше. На неё начала давить ещё и эта… Сервизная… Сервизная стерва! Вечно хотела к себе внимания и добивалась этого всеми возможными способами. Она даже любила малость покомандовать. Пока Сока предпочитал наблюдать за представлением как зритель, в это время Чашечка любила устраивать это представление как самая настоящая актриса. Кружится во вообще внимании. Скажи ей громко, чтобы она тебя услышала! Выйди из тени, ведь иначе она тебя не увидит! Заяви о себе, если хочешь, чтобы она не держала тебя за неодушевленную дрянь. Как же иногда бесит. — В-возле воды! — хоть с запинками, но так она должна была её услышать, услышала же, да? — Нансенсу! Посмотри у воды, дорогая! — спасибо, Суши Боже, ты меня тоже услышал! “Может хоть Чаджери повезло больше” — подумала про себя Сока, оставив попытки выбраться из своего затруднительного положения. В животе заурчало. Она как-то давно ела. Сама же лежала на дне реки. Течение подхватило её и куда-то медленно поволокло по сыпучему дну, оставляя после себя чистую от тёмного ила дорожку. Спину поцарапали острые камешки. Пару раз она уперлась головой в более крупные волны, но Чарджери, ударяясь об них, отскакивала от них, и её тянуло дальше. Девушка была в полусознании. Глаза ели открыты, а рот приоткрыт и оставлял лишь небольшую щель между зубами, но и этого было достаточно, чтобы туда начала затекать вода. Постепенно она заполнена собой всю ротовую полость, а затем начала проталкиваться по глотке. Как если бы Чардежери просто пила воду. Но она не заканчивалась. Надгортанник не закрыл артерию, и туда же попала вода. Горло резко сжало. Резко возник какой-то ком в дыхательных путях. Саму пластиковую подкинул, глаза расширились. Обджект не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни дать куда-нибудь эту воду. Паника накатила также, как катились волны по воде во время шторма. Нужно было что-то делать! Но что?! Чардежери замотала головой по сторонам. В шее кольнула боль. Под водой было сложнее двигаться нежели на поверхности. Ничего не было видно. Стало резко очень темно, и только пузырьки били в лицо и глаза. Стало резко очень холодно. Тело будто подлетело на пару сантиметров вверх, но потом оно резко упало куда-то назад. Девушка ударилась спиной об гладкий, но все же твёрдый, камень. От резкого удара, из лёгких начал выбиваться последний кислород. Она хотела бы закричать, но из рта вырвался какой-то крик, как будто он был запечатан в тысячах пузырях, а потом, когда они начали лопаться, он начал высвобождаться из каждого по отдельности. Было темно, ничего не видно, “облачка” песка попадали в глаза, лишая хоть какого-то ориентира. Течение то подбрасывало, то тянуло вниз ко дну, толкал вперёд, а потом вообще крутило, как шарик. Чарджери уже потерялась в невесомом пространстве. В нос затекла вода, в трахее жгло. От таких “пируэтов” в толще воды она снова ударилась об что-то. В итоге з нее какой-то вышла это вода в виде крупных пузырей, но у неё не осталось никакого воздуха. Просто плыть. Она просто плыла, хотя-бы куда-нибудь. Она не понимала, где вверх, а где низ. Просто плыть и плыть, плыть и плыть. Гребла своими единственным конечности, как могла. Но силы её были на исходе. Мышцы уже начинало сводить, приходила с ними, как обычно некстати, усталость. Но желание жить было сильнее какой-либо выносливости и усталости. В результате ещё раз кувыркнулась, её прибило к корнями дерева. Было уже не в мочь. Чарджери вцепилась зубами в единственно, как ей казалось в такой ситуации, спасение. Обхватив корень ещё и ногами, она поползла по нему. В лицо ударил ветер, а тело погибло ознобом от резкого холода. Было холодно, потому что она была в воде или потому что резко похолодало? Но почему стало так рщко холодно? Было же недавно хоть какое-то приветливое солнце, не было такого быстрого ветра. Но думать она уже не могла. Голова шла кругом. Все тело жгло и трясло. В горле давило и скребло, спину ломило, ноги отказали от усталости. Лишь чуть отползла в кусты крушины и там спокойно потеряла сознание. Глаза стали тяжёлым в мин и больше не открывались. Где шумели ветви деревьев, где-то гремел гром, носились животные и птицы. Несло холодом. Земля тоже холодная и мокрая. Из-за неё ли? Просто поспать. Ничего больше. Просто потом проснуться. Все потом. Не сейчас, не в этой темноте. Сейчас только сон. Сон и тишина в голове. ——————————————————— Брела по коротким лесочкам Лампчка. Самая себя согревала и что-то под нос бормотала. Взглянула глазами не своими на пасмурное небо, а потом на свои избитые ноги. Но потом посмотрела в ту строку, откуда пришла. Там где утомилась все это время её тело. Идти нужно было дальше. Но куда? Что-то резкое пронеслось в воздухе. Что-то сиреневое — стало любопытно. Но пронеслось что-то лососевого цвета — стало неуютно. Стало потом даже стыдно, стало страшно и тоскливо, но все смелость горечь, гневом и сожалением. Откуда это может быть все? Неужели она так Краткого не взлюбила. Хоть Лампчка уже не могла сказать, что она чувствовала. Было такое ощущение, что все в её голове попросту перемешалось. Был какой-то хаос и непорядок в собственной голове, в собственном теле. Хотелось выйти и узнать, почему она здесь? Но что-то будто коснулось её рук. Что-то горячее и жгучее, но при этом такое робкое и тихое. — Не иди, — это была самая обычная просьба откуда-то из её собственной головы. — Не поймет все равно. Ёе же ноги повели её куда-то в кусты. Подальше от симболаров, куда-то далеко. Куда-то вдоль реки. Пока шла сквозь кусты она могла наблюдать картину: густые тучи закрывали уже полностью небо, не оставляя уже не идиной голубой прорези и лучика света, ветер гонит траву, словно это маленькая рябь на воде, на ветру поря первые маленькие капельки дождя, а сама вода в реки неспокойно бьётся об камни у берегов. Сами же кусты закрывали достаточно, чтобы скрыть Лампчку, которая уже начала немного светиться красным, но давали ей смотреть на мир вокруг. На мир, который ограничивается её полем зрения. Но она продолжала идти. Она ведь даже не знала. Это она идёт или её ноги сами её несут? Это было похоже на то, как её тогда подкидывало в той маленькой комнатушке. При этих воспоминаниях её живот скрутило. Не хотелось об этом более вспоминать. Но сама мысль о том, что её тело могло быть ей не подвластно, приводила её в ужас. Девушка посмотрела на свои руки. Пальцы обкусаны, отсутствовало пару ногтей, мизинец на левой руке был немного вывихнут, ладони разорваны, а ещё в чем-то испачканы. Запах прескверный. Что же они могут сделать? Чего же они могут захотеть сделать? Быть может просто все здесь сжечь? — Что?! — Лампчка не поверила собственному разуму. Как он мог такое выдать? — Сжечь? Но зачем? — Он же все испортил мне, — такая обида. — Что он мог мне испортить? — Всё испортил! — тебе очень обидно. — Всё наше испортил, как портил я! — так обидно за “нас”. — Но он избавился ото всех своих ошибок и прошлого! Он выбрал всех их и будущее, он выкинул свое прошлое вместе со мной! — ты забыт? — Он повторяет свои ошибки, ведь ничего не хочет помнить и признавать! — ваши общие сожаления. —Хочет быть таким идеальным! — и ваши общие мечты. — И что ты хочешь сделать? — Напомнить! — встретиться хочешь? — О чем? — Обо мне! О нас! О всех нас! О всех нас! — ты помнишь все, как было. — “Все” это кто? И кто же ты? Но тишина только в ответ. — Я хочу лишь добра! — Но ты получишь лишь зло! — тебе страшно? — Но я верю в добро! — Ты лишь наивна к нему. — понимание. — Он должен знать добро! Тишина. — Позволь мне помочь узнать его и тебе! Тишина. — Что ты знаешь о добре? — такая насмешка. — Что же о нем можно знать?! Расскажи мне о нем! — О чем говорить? — скукота. — О чем пожелаешь! Но не молчи! Только скажи, как не обидеть! — Боишься обидеть? — усмешка опять. — Не хочу навредить! Зачем же больно кому-то в жизни делать? — Очень наивно, — отторжение. — Уж какова есть. — Но ты ещё здесь? — Мне некуда идти. — тебя оставили совсем одного. — Будь здесь и иди к нему! — Не дойду! Ещё рано! — слабый ты совсем. — Ты боишься его? — Нет! — знал ты его всегда. — Почему не идёшь? — Он отправит меня назад! — там так темно и тихо. — Куда же отправит? — В тишину и во тьму! Не хочу! Не опять! — что угодно, но не то. — Зачем же ты здесь? Тишина. — Я не я, — кем ты стал? — Я болен своим сердцем, — так свой выбор ты невзлюбил. — Я больна добротой! Так пойдем же все вместе к нему! — Все ещё здесь, — им там так одиноко. Лампчка на небо. Где-то там, за тучами, должен бы быть солнце и луна. — Ещё рано, — все плохо. — Чего же ждешь?! — Ещё не все здесь! Хочу, чтобы вспомнили и увидели все! — чтобы было для него все идеально. — Что будем делать теперь? Лампчка лишь мимолетно заметила, что она движется к какой-то расщелине. Кто-то бежит к фуникулеру. Пульверизатор и корзинка, если её не обманывает её зрение. Эх, они её, наверное, не видят. В расщелины ветер приобрел такой устрашающий звук, как если бы кто-то очень недовольно рычал и злился внизу. Девушке не хотелось знать, что может быть внизу, да и там даже дна не было бы видно. Уж слишком темно на улице. Все так мрачно. Хоть бы один лучик света в этот мир. Когда же он будет? — Исчезнуть, — тихо всегда перед бурей, да? —Мы появимся скоро, когда все будут здесь, — приглашены будут все.