Этот мир когда-нибудь закончится

Тишина давила на перепонки. Даже лампочка не мигает, никто не кашляет. Так даже можно сойти с ума, но никто не подает признаков жизни. Только очень тихое тук-тук. Бука, как обычно сидел максимально неподвижно и даже расслабленно. Ведя сидел перед Букой и жевал губу, иногда поглядывая на следующие после него буквы. Глаголь нервно тихо постукивал пальце по листкам бумаги. Добро только вздохнул и перевёл взгляд на остальных. Дальше, после Глаголя, сидел Ёшка, который понимал, что здесь они либо будут очень долго, при этом разжевывая все медленно и мучительно, либо будет быстро, как лезвие по вене. Молодой Хост крепко сжал руки на плечах и смотрел куда-то в одну точку. Ему казалось, что все смотрят на него, а он себя чувствовал каким-то провинившимся ребенком, который ожидал скорого наказания. Живетя, казалось, вообще не волновался, ему только нужно было уклоняться от возможных летающих предметов. Зара был каким-то недовольным в последнее время и что-то про себя явно подумывал, ещё раз кинув взгляд на синий экран, и цокнул языком. У Ижека уже не было того безмятежного лица. Между бровей появилась складка, челюсть была напряжена. Когда он стал так кардинально меняться? Потом он резко посмотрел прямо на Краткого, который сидел после с Живети, что сидел напротив него. Прямо в упор. И Краткого, который все это время хотел посмотреть на Ёшку и хоть как-то его успокоить. Малиновый пытался как-то “обогнуть” Живетю, который тихо постукивал по столу, думая о своем. Но, когда Ижек так посмотрел на него, можно сказать, что выстрелил взглядом ему прямо в голову, Краткий с хрустом в шее встретился с ним взглядом. Откуда-то дуло. Это было от Ижека. В помещении стало холодно. — Заметая следы, — голос Ижека понизился до тихого шепота маленького серебряного колокольчика. Очень маленького, но тревожного, не предвещающего ничего хорошего. Это слышал только Краткий, ибо больше никто не повернулся в их сторону, даже краем глаза не посмотрел. Симболар темно-бирюзового цвета заглянул в узкие зрачки, в которых был лишь тихий мрак. В глазах Ижека же играл спокойный свист ветра, который, кажется, превратиться вот-вот в штиль, там даже будто бы мог идти мелкий дождик. Голубоглазый вздохнул и выдохнул. В комнате поселилась какая-то сырость. Даже появился лёгкий морозик, который должен был охладить залитое румянцем лицо. Брови Ижека также были неподвижно нахмурены, а “усики” Краткого мелко подрагивали. На этих двоих уже с раздраженным выражением лица начал смотреть Зара, которого так и не заметил Краткий. Только этот симболар мог посмотреть туда и увидеть эту натянутую нить между ними. Он мельком посмотрел на Киру, который тихо и покорно стоял позади Аза и держал в руках планшет с какими-то листовками, что он должен был зачитать, но собрание было прервано звонком Этэри Азу. Обджекты что-то подозревают. Кофейный симболар со спокойным лицом перелистывал, мельком пробегая глазами по тексту, бумагу и только мельком взглянул на Зару, но тут же сразу отвел от него взгляд. Делая про себя заметку “не смотреть больше на него”, испытывал он внутри себя некий дискомфорт, но виду не подал. Просто продолжай стоять неподвижно, хоть ноги уже и начали затекать. Кира успокоил себя тем, что Первый не позволит никому подняться или даже взять не тот тон голоса. Он всегда восхищался властным характером Аза, которого у него никогда не будет. Считал честью вместе с ним работать, даже психологом без опыта заделался к нему. Веснушчатый еще помнил то непростое времена внутри алфавита и вряд-ли когда-нибудь забудет. Неприятной горечью на корне языка воспоминания показывали реальность былых событий, а мурашки гадко щекотали кожу, судороги дергали мышцы и нервные окончания. Чернила, казалось бы, оседали в нижней части тела. “Дрянь” — мысленно про себя бросил Кира и, шмыгнув носом, снова принялся читать объявление, которое он старательно писал для Аза. Уже пятый раз старательно перечитывал, словно он не выкинет его в ближайшую урну после сие мероприятия. Зара, вероятно, понял, что сейчас он этим ничего не добьётся и с какой-то досадой уставился в стол. Почувствовав слева от себя напряжение, он заметил, что Ижек и и Краткий "вцепился" опять в друг друга взглядами. Всегда раньше всем казалось, что они просто любитель поиграть в гляделки, что часто демонстрировали на других симболаров алфавита. Пугали этим практически всех. Раздражали этим: Глаголя и Ведю. Игнорировали эту особенность: Аз и Добро. Что до Буки, то он просто втыкал два пальца им в глаза. Зара мог с легкостью дать пощечину, да такую, что “шутник” мог потерять равновесие. Не любил темно-малиновый, когда над шутят вот так. Да и вообще настроения на юмор в последнее время не было. Живетя, что-то кому-то говорил об его настроении после четырнадцатого февраля. Одноресничатый про себя сделал заметку: “Подкараулить Живетю после работы”. Аж зубы за губами заскрипели. Отношения с Кирой да и с другими симболарами похерены окончательно, у него кучу работы во время его отпуска. Его вызвали прямо на эту же работу во время его отпуска из-за какого-то грандиозного провала Краткого, который в обязательном порядке надо лицезреть всем Хостам! Вишенка на торте — сплетни о нем и его немного нетрезвом состоянии на день Святого Валентина. Костяшки на руках побелели от силы, с которой он впивался в собственные предплечья. Атмосфера в зале собраний Хостов напрягалась все сильнее и сильнее. Казалось, что будто это тишина вот-вот треснет и разразится настоящим хаосом, в который будут втянуты все. Молчание натягивалось, натягивалось на катушку, как струна, до дрожи. Все сильнее и сильнее. Можно было только ожидать, когда она наконец лопнет. Это дрожание в воздухе прекрасно чувствовал Ёшка. Молодой симболар и по совместимостью Хост сидел прямо меж двух огней. Справа от него: первые симболары-Хосты, которые на своём веку повидал многое и стояли во главе всего алфавита. Абсолютный пример подражания. Слева от него: симболары-Хосты, которые не так давно заняли свои должности, Ижек, вообще, сюда был приглашен только потому что начал вникать во все это и у него было некое “полезное” свойство во всём этом. Хотя, лгать себе бы Ёша не стал. Настоящий “суд” сидел справа. Его недолюбливали другие Хосты. Дилетант — погоняло, которые прицепил к нему Этэри. Мог назвать выскочкой, хотя здесь седьмой мог подсознательно понять, за что его так невзлюбили. Пока ко всем буквам в алфавит было строгое требования, а Хосты были по самый край загружены работой, Ёшка болтался без дела и временами заглядывал то к Краткому на плантации, то просто "плавал" в космосе и изучал вечно далекие отсюда туманности и звезды. Парил где-нибудь в вакууме или просто сидел на небольшой астероиде и наблюдал за пролетающими мимо кометами. В такие моменты Ёшку отвлекала только красота космоса и его зачарованность им. Офис букв вообще находился в каком-то непонятном пространстве: внизу тьма, сверху свет. Достаточно скучный пейзаж для сиреневого. Он просто открывал портал в космос. Пока воздух не начало засасывать в чёрное пространство, он залетал в горящее фиолетовым огнем кольцо и снова погружался в “транс очарования”. Ему даже когда-то Глаголь рассказывал, что он его, мол, на маленькой белой разрушенной планете нашёл. Он родился в космосе? На самом деле, никто из букв не знал откуда он там взялся. Седьмой особо на эту тему не задавал вопросы другим буквам. Ему уже успели рассказать о том, что никто не любит обсуждать свои ранние годы и свое рождение. Вопрос “Но почему?” он также тактический не задавал, ибо заметил на опыте других, что частые вопросы выводят из себя. И он просто оставлял этим вопросы у себя в голове как пищу для размышлений. ——————————————————— Ёшку всегда тянуло к звездам и небесные телам. Он был сонным днем, но был очень активен ночью. Хотя симболары вообще не должны спать. За это ему сказали принимать какие-то горькие таблетки. Это просто ужасно: сначала у него просто очень сильно болела голова по утрам, его даже тошнило, кружилась голова. Он был в это время бледным, как смерть, но все говорили, что это пройдёт. А после он никак не мог уснут, хотя его мозг определенно требовал тихого часа, но эти таблетки, похоже, не позволяли ему заснуть. В такие моменты он просто убегал куда-то подальше в коридоры офиса, чтобы яркий свет из окон не “рвал” ему глаза. Хотя в последнее время все побочки начали уходить на спад. Его, по крайней мере, не тошнило каждый час, только каждые восемь. У него появлялся аппетит. Доктор, говорил, что все хорошо. Он идет на “поправку”. Сейчас симболар спускался ниже, чем кто-либо, находил там какой-то заброшенный огромный комплекс. Все стены были до ржавой решетки и бетона разбиты, на полу валялись куски того же бетона, об которые он не раз ударялся. Света не было, где-то на потолке висели уже лианы. Главное — все было обмотано желто-черными лентами, стояли знаки стоп. Обычно вся эта “красота” была перед обвалами. Все закрыто, никто никого сюда не пускает. Остыло помещение и больше никаких звуков. Ёша какое-то время тут бродил. В итоге вышел к тупику. Просто бетонная глухая стена. Она отличалась от белых облупленных стен, которые были когда-то светло-мятного цвета и снизу покрытые ольховыми буазери. Было понятно, что то, что находилось дальше, было запечатано этим самым бетоном. Но интересно ведь! Малыш боязливо начал продвигаться к стене, как его взор перешёл на дверь, которая стояла ближе всех к “опечатке”. Помимо жёлтых лент, она была ещё заколочена дряхлым досками, что кое-как висели на ржавых гвоздях, но там был ещё и совсем новые тоски и гвозди. Сюда кто-то ходит и меняет доски? На двери висела табличка зелёного цвета. Буква подошла поближе. Там должно было что-то быть написано, но надпись размыло, на двери также висело расписание приёма. Такое же, как на кабинете Живети! — Это медпункт? — подумал Ёшка и вздрогнул, когда он это произнёс случайно вслух. — Что он тут делает? Как странно, он видел уже один такой кабинет, но более новый, на верхних этажах. Там с девяти до двенадцати сидел Живетя, их местный медбрата. Но, что этот тут делал? Ёшка думал, что вряд-ли сюда Кто-нибудь часто спускается. Быть может, просто старое помещение. Симболар уже хотел дотронуться до ржавой ручки, которая вот-вот должна была выпасть. Любопытство толкало вперёд. Что случиться, если он просто немного нажмет? Хотя, она же не откроется. Это было просто детское очарование. Рука ребёнка замерла в воздухе, также как и дыхание. Маленькие частички пыли кружили над металлом в свету “звёздочки”. Маленький сгусток света, что парил над ладошкой симболара. — А ты что тут делаешь? — из-за спины донесся чей-то голос: монотонный, бархатный и даже дружелюбный, какой бывает у школьного учителя младших классов. В теле младшего все похолодело и камнем упало на дно, а потом резко поднялся прямо ко рту крик. “Кто-то” быстро закрыл ему рот и прижал его к себе. На глазах мальчика сразу же появились блестящие слезы, которые не решались скатиться вниз. — Тш-ш-чш-чш. Успокоение донеслось слева от уха. Там же обдало теплым дыханием. Холодная испарина застыла на лбу. Юная буква зажмурилась и ждала следующих действий незнакомца. Тоненькие фибрами на своём теле он чувствовал, что обладатель голоса начал тянуться через все его тело. Рука была гибкой и очень длинной. Ёшке сразу стало не по себе. Он до сих пор держал в руке сгусток света, сиреневый совсем недавно научился создавать маленькие “шарики” света, с которыми временами игрался. Тут к этой руке потянулась и рука незнакомца. Ещё одна рука?! Глаза раскрылись. Может, ему кажется? Одна рука была у него ещё на рту, вторая “обняла”. Третья рука? Она застыла над тем самым сгустком света, как бы хотела сжать в кулак и потушить свет, но по какой-то причине ещё этого не сделала. В свете было виден цвет руки: бледно-розовый. Казалось, что таинственный голос тоже заворожен этим необычным зрелищем. Но младшего не сильно это успокаивала, что у него в руку ещё горел самодельный “светильник”. Его поймал какой-то монстр и держит, причём, крепко! Сердце заколотилось быстрее прежнего, казалось, что оно вот-вот выломает грудную клетку и побежит куда подальше отсюда. Кинет тело и побежит, не оборачиваясь назад на розового монстра. Ёша даже не мог вспомнить какого-либо симболара такого цвета, чтобы себя хоть как-то успокоить, ведь понимал, что не сможет сбежать. Оставалось только замереть и стараться не расплакаться. Было очень страшно. Тело сковано, чужое тепло не помогало, даже наоборот хотелось отбиться и потереться об стену спиной, чтобы сбросить с себя это тягостное чувство сзади. — Ничего подобного раньше не видел! — прошептал восторженным голосом незнакомец на ухо мальчику, словно какой-то страшный секрет, который не смел доверить никому. В голосе слышалась какая-то ласка и доброта будто Ёшка был его горячо любимым другом, а может это потому что он был маленьким, ни на что не способным, кроме, как создавать сгустки света, ребёнком, от которого будет очень легко избавится в будущем. Олицетворение невинности и безобидности — прямо перед вами! Маленький сиреневый плюшевый комочек с двумя парящими точками над головой, которого обычный симболар мог взять в руки, ведь весил он почти ничего. В больших глазах, которые могли остановить грузовик, помещался весь свет и вся тьма вокруг него, а глубоко в зрачке мигалки маленькие и еле видимый огоньки цвета фукси. Окружали их, как маленький букет темно-фиолетовых ипомей со светлыми сердцевинами, голубо-фиолетовая радужка, на которой всеми возможными светлыми оттенками фиолетового сверкали стромы. ——————————————————— Не каждый успел увидеть Ёшку своими глазами, но об его появлении в алфавите слышали все. Об этом в первые же дни, как только сами узнали, позаботились Уйка и Хакару: сразу же разнесли эту новость по всем “углами” их небольшого сообщества. Хоть, Аз и просил об этом никому так быстро не докладывать. Ну, этим двоим он этого не говорил, а только своим “первым” подчиненным. Поэтому и смысла большого не было двуресничному кричать на “Бибу и Бобу” за их излишнюю коммуникацию с другими. Сам же Ёшка лишь мельком успел познакомится с двумя неразлучниками, когда маленький симболар, только привыкающий к такой вещи, как гравитация, из-за угла выглядывая, наблюдал за их провинность перед Азом. В далеком прошлом, когда седьмой был ещё совсем маленьким по размеру, его всегда страшил первый. Его громкий голос, его тон, недовольство всем и строгость не давали малышу стоять перед ним ровно, не пряча свой диерезис за затылком, подобно зайчик, который прижимает свои ушки от страха. Хотя, сейчас мало что изменилось. Он все также боится его и его беспощадного отчёта. При мысли, что Аз с ним сделает, когда узнает, что он был здесь, а он явно не должен был здесь быть, Ёшу бросило в сильную дрожь. Ему резко стало холодно. Что-то в животе начало скручивать большим узлом, который будто вжимает в себя все его существо. Ты не должен был здесь быть! Зачем сюда пошёл? Да просто потому что он не может привыкнуть к свету, как та уродливая летучая мышь! Это твои проблемы и ничьи больше! Только твои! Они тебе просто хотят помочь, как могут, ты тоже должен как-то себе помогать! — Он же совсем малыш! — как-то он услышал краем уха голос Ведь, третьего симболара с веснушками. Он ему ещё тогда кроватку принёс. — Ещё ребёнок! Не умеет ещё пользоваться своими способностями. Ёшка слушал это все, пока сидел на лавке и со слезами на глазах постирал пятую точку. Пару минут назад его высек Бука за то, что, телепортившись в кабинет Аза, младший сжёг половину его мебели. Малыш даже сначала не понял, что все вокруг него горит. Ему было ведь просто интересно: что, если он тоже попытается телепортироваться, как это делали другие буквы? Он тоже наверняка умеет это делать. Ведь так? Только понял, что его схватили сильно за руку, что аж кожа порвалась, обнажив теплую плоть и чернила под кожей, которые сразу же замарали чёрными пятнами руку цвета глины. Стало больно, в руке ужалило. Слезы накатили на глаза, крик, жалостливый и отчаянный, сорвался с губ. После он также продолжал исходить от Ёшки, но после исчезли паузы между криками. Звуки смешались в один сплошной рваный вой, который сопровождался слезами и попытками вырваться из мертвой хватки Хоста. На фоне что-то говорил Аз, Глаголь тревожно выслушивала первого, а Добро тоже, стоя рядом, иногда поглядывали на эту картину в углу. Ведя стоял возле Буки, пытаясь того разжаловать, но, вероятно, второму было плевать. Ёшка цеплялся за кожу ног симболара, царапая тупыми ногтями и выдирая куски плоти и чернила в ответ на свое наказание, за что получал дополнительного подзатыльника. Но длилось это не долго. Быстро, но больно. Каждый удар жалил и сотрясал все маленькое тело. Это было вполне достаточно на первый раз. Не успел второй поставить седьмого на пол и прикрикнуть на него, чтобы тот перестал ныть, малыша из его рук выхватил Зара, который прибежал откуда-то сверху. — Опять тебя хоть хлебом не корми, а дай свои силу на ком-то продемонстрировать! — протороторил девятый. Ёшке казалось, что у него очень холодные руки или, быть может, это потому что у него все тело “горело” после ударов, в любом случае, он непроизвольно вскрикнула и шмыгну носом. Слезы перестали течь из глаз, но глаза все ещё плохо видели из-за мутной плёнки из остатков слез. Мальчик часто заморгал. — Это было его наказание, — спокойно пояснил симболар кирпичного цвета. Его голос был низким, сухим. Тон звучал, будто это было очевидно. Было самым обычным делом. Возможно, так оно и было, — за нанесенный им ущерб. — Ты напугаешь его! — завопил в ответ темно-малиновый. На его лице появилась тень. Лицо нахмурилось, но это ни капли не уродавло его аккуратные черты лица. — И он не захочет в будущем развивать свои способности! — Не бывает прогресса без ошибок! — Зара развернулся от Веди и Буки и понёс малыша на руках куда-то вглубь бесконечных коридоров, в которых Ёшка всегда боялся заблудиться и навсегда потеряться, ввиду этого сильнее сжался в маленький фиолетовый дрожащий и всплывающий комочек. Взрослый симболар успокаивающе погладил по голове. Седьмой, подобно ежику немного развернулся и показал свои “звездные” глазки. — Будет бояться их допускать из-за такого рода “наказаний” и тебя! С этими словами девятый гордо ушёл подальше от света и направился в те места офиса, куда ещё не провели свет. Он больше не обращал внимание даже на явно недовольные возгласы Аза и такой взгляд Глаголя, Добро, который переспрашивал, что он сказал этому “громиле”, но он был доволен реакцией Буки: он не проронил ни слова, вероятно о чем задумываясь, смотря в пол. Там было не сильно да и темно. Малыш сам схватился за голову. После слез и криков от боли голова разболелась и пульсировала, словно червь выдал изнутри мозг. Затошнило, а во рту появилась кислинка. Зубы сжались, из горла вышло какое-то “Кхы”. Так он и крутился на руках у Зары, словно от ночного кошмара. Глаза то открывались, то закрывались. На ресницах блеснули росинки-слезы. Симболар посмотрел на крутящегося в агонии Ёшу, сделав про себя заметку, что он идёт к Живете. Снизу послышались тихие всхлипы. Зара посмотрел на даже с каким-то сочувствием. Малыш получил легкий “тук” по лбу пальцем. Он посмотрел вверх. И он увидел вокруг себя узоры. Индиго, фуксия, маджента, тёплый фиолетовый, самые разные оттенки розового, пурпурный и белая крапинка украсили темный фон вокруг него. Перед ним будто развернулась красивая космическая туманность, которую до него никто не видел. Обычный дым просто бы летал обычным клубам, но этот вырисовывал самые необычные и неожиданные, фантастические узоры. Весь коридор стал одной сплошной дорогой в космосе, где каждая частичка тёмного была заполнена миллиардами звезд и далеким сверхновами. Ёшка краем глаза заметил, что в руке — третья рука? — Зара держал черную сигару, из которой дым и выходил. Он делал вдох — его глаза загорались светлым. Он выпускал дым изо рта, пропуская через зубы — дым шёл тонкими светлыми полосками, которые закручивались то в спирали, то в петли, то начинали “распускаться”, подобно лозе винограда. А когда выдыхал “трубочкой”, то лёгкий сиреневый дым “полз” по воздуху, извиваясь и сразу же размывался, создавая из себя “эффект северного сияния”. Но если пар выходил прямо из горла и широко открытого рта, то он шёл густыми облаками и сливался в один бесконечный поток, обволакивая все вокруг собой, на нем сверкали новые цвета, новые узоры, новые огни светлого цвета. Получались целые новые Вселенные с, казалось бы, живыми мирами. Эти миры открывались перед Ёшком, перед юным и следователем этого мира и открывателем его тайн и загадок. Малыш, зачарованный всем, сделал ручки “лодочкой”, и туда приземлились пару “звездочек” на маленьком пурпурном облачке. Должно это его на время отвлечь. Подумал про себя Зара, продолжая выдыхать дым, и прибавил темпа. Через пару минут он уже был у медпункта. От двери и от помещения за ней несло этанолом и другими антисептиками. — Живётя, таблетка от головы нужна! — раздался командный тон по всему светлому помещению. Немного колыхались зеленые занавески, играясь со светом на эпоксидном полу. У стены, куда не попадал свет, стояла больничная койка, на которой недавно сменили простыню, лежала недавно взбитая подушка, на изножье висел чистый блокнот. На прикроватной тумбочке еще стоял жестяной поднос с каким-то склянками и таблетками в прозрачных баночках. Ёшка поморщился от навязчивого запаха спирта, который противно чесал ему нос и заставлял щуриться, помогал ему в последнем очень яркий свет. Мальчик перевёл взгляд на белый стол, на который смотрел Зара. За ним сидел салатовый симболар в виде буквы Ж. Он что-то читал в каком-то светло-зеленом буклете. Цокнув языком, он сложил и положил перед собой буклет, на обложке которого было написано "Здоровье — это наше всё!", сняв очки, и положив куда-то в футляр, и убирав куда-то в стол, он аккуратно сложил руки перед собой, как это делают ученики в школе. Живётя приглянулся к маленькому симболару и о чем-то задумался, а потом вздрогнул и сел поудобнее. — Это тот новенький? — спросил медик и перевёл взгляд на Зару, добавив, словно, чтобы не показаться глупым: — Уже слышал о нем, как назвали? Живётя заерзал на кресле и начал что-то искать в тумбочках стола. В руке у него появился стетоскоп, который он легко закинул к себе на шею. Рукой немного сдвинул стул перед своим столом, давая понять, чтобы мальчика посадили на него. Зара посадил малыша и встал рядом, сложив руки на груди, задавая небольшой ритм ногой. — Как тебя зовут? — спросил доктор у маленького симболара, который неловкий скрестил колени и вцепился в них своими маленьким пальчиками. В руке у зелёного симболара появилась деревянный медицинский шпатель. — Ё-Ёшка! — стесняющий выпалил новенький и втиснулся в спинку стула, недоверчиво наблюдая на странной палочкой. — Чудненько! Открой ротик и скажи: “А”, — демонстративно доктор сам широко приоткрыл рот. Ёшка на секунду запнулся, но все же медленно он начал, насколько мог, широко открывать рот, пытаясь выговорить в таком положении протяжное “А”. Живётя усмехнулся, на лице у него появились ямочки. — Какой умный малыш! Молодец, высунь-ка язычок! Юнец показал светло-фиолетовый язык. Ровные ряды молочных зубов венчали ротовую полость своей белизной. — Ага, все молочные! Скоро начнут выпадать, — обратил свое внимание доктор на ряд белых, как жемчуг, маленьких зубок, легонько постукивая ним зондом и держа во второй руке зеркало. Живетя заметил, что мальчик весь передернулся после его слов, — но не волнуйся! После них вырастут новые, крепкие и красивые! — Живетя, нам бы таблетку от головы, — восьмой симболар явно забыл о причине их прихода. — Конечно, конечно! Заодно и медкарточку ему заведём! — доктор подскочил подбежал к стеклянному шкафчик и взял оттуда коробочку с названием “Ивоцефат”. Из блистера на ладонь выпала маленькая белая таблетка. — Вот, запей! А то она горькая! Малыш пару секунд рассматривал маленькую таблетку у себя на руке, а потом положил её себе на язык и запил водой из пластиковой стакана, который Живетя выдал ему из пакетика, что лежал на столике возлле кулера. — В течение получаса головка должна пройти! — салатовый симболар взял со стола какую-то тонкую книжку, которую обратил в фиолетовую кожаную обложку. — Это будет твоя медкарточка! А воду допей! Воды надо пить как можно больше! Малыш, допивая воду, наблюдал, как добрый доктор что-то заполнял на титульной странице его “карточки”. Краем глаза малыш заметил, что Зара с кем-то напряженно разговаривает по телефону “Natachi”. Когда допил “сок жизни”, Ёшка досадно вздохнул. Он даже не заметил, что когда они сюда вошли, то его облачко пропало у него из рук. И вдруг, как по волшебству, оно снова появилось перед его глазами. Оно было, как живое! Летало вокруг него и село ему в руку. Малыш сразу засветился от радости! А Зара как-то спокойно выдохнул в том же тёмном углу, наблюдая эту картину, но его мимолетную радость прервал опять назойливый голос первого из телефона. — Деньги проговариваешь, я к тебе потом подойду — лично поговорим! — выплюнул девятый и бросил трубку, запихнув телефон куда-то в глубь кармана. Его сейчас тут не было. Хоть тут ему не нравилось находиться: были до тошноты неприятные воспоминания, но ему тут было намного приятнее существовать, чем в том же зале Хостов. Хотя бы сейчас его никто не трогает. Можно спокойно выдохнуть и насладиться спокойствием. Зара с неким сочувствием посмотрел на маленького симболара, который на стуле игрался со своим новым другом. Для Зары было чем-то средне сделать маленького живого фантома с интеллектом десятилетнего ребёнка, который мог взаимодействовать с окружающей средой и другими живыми существами. Также он должен был долго существовать. Это умение особо никто не оценивает из Хостов. Краткий говорил, что это может быть полезным. Как раз, это слово “полезный” в его интерпретации ему и не нравилось. Зара никак не мог заставить себя создать какое-то опасное существо из своего дыма, а Хосты это требовали на постоянной основе, наплевав на то, что у девятого это забирает много сил. За это он мог ненавидить и Аза, которому было откровенно плевать на его мнение. Он мог “убрать” кого хотел, как хотел и когда хотел. У первого были репутация, влияние и власть над другими буквами, которые он делил только уже с этими тремя прихвостнями. Но Глаголя было сложно было назвать прихвостнем, ведь он сам мог начать критиковать поведение Аза, он также мог повлиять на Добро. Псом можно было назвать Буку, который всем своим существом преклонялся перед этим двуресничным уродом. Ведя больше в их “группу” не входил. Третий когда-то упоминал, что эти взаимоотношения между ними его “душили”. Не мог он больше там находиться да и не хотел, но нельзя было сказать, что ему было плевать на Аза и других Хостов. Ведя о чем-то даже сильно сожалел. Это было видно по тому, как он вздыхал, когда видел Аза и Буку и их взаимоотношения. Зара однажды сделал себе заметку, что обязательно спросит об этом Ведю, но третий постоянно отклонялся от ответа. Так и осталась эта заметка на дальнем плане в разуме темно-малиновой буквы. Зара был не самым старшим, поэтому всей истории их “сообщества” не знал. Когда-то он даже искал ответы, но за свое любопытство ему испортили жизнь. Никогда больше он не интересовался всеми этими вопросами. Если они хотят гнить в своих “важных” секретах, то это их право. Зара старался, но результата не было никакого. Он ещё раз посмотрел на Ёшку. Облачко летало вокруг его головы и играло с его тремой. Вдруг летающий пушистик нырнул в стакан с оставшейся там водой и впитал в себя эту самую жидкость. После он взлетел, потемнел, издал какой-то странный звук, похожий на урчание кота, и выплюнул в этот стакан уже красивый крупный драгоценный камень. — Ого! — серьезное лицо с очками на носу у Живёт снова сменилось на удивлённо, но уже без них. Он подошёл к Ёшке, чтобы повнимательнее рассмотреть минерал. Немного покрутив камень в руках, он восхищенно добавил: — Да это же целый, как по мне очень даже хороший, аметист! Ладно, о такой способности Зара не знал. Ему стоит продолжать их изучать. Когда Живетя закончил заполнять карточку, а это было после взвешивания, прослушивания сердца и мерки давления, он ещё сказал привести Ёшку к нему на другие анализы, но слышал его только Зара. Малыш уже во все своё удовольствие играл с новым другом, держа в кулачке крепко неожиданный от фантома. Амет. Так он и назвал своего друга. В честь его подарка. Обратно Ёшка уже не обращал внимание на тьму, которую “отпугивал” свет камня. Он просто бежал за Аметом и не обращал внимание ни на что. Так они пришли в небольшую столовую. Там их встретил Глаголь, который сказал, чтобы Зара дал Ёшке таблетку от его дневного сна. Сразу же после этих слов настроение малыша испортилось. Он весь сжался и прижал к себе камушек. Амет, почувствовав тревогу симболара, прижался к нему. Но у мальчика, казалось бы, уже опять блестели слезы на глазах. — Что за таблетки? — спросил девятый, держа в руках данный Глаголем ему черную баночку. — Очень противные таблетки! — Ёшка весь сжался и присел, тонкий и мелкий пушок на теле стал крошечными иголочками. Диерезис опять опустился, словно ушки зайчика. — Не хочу, чтобы было больно! — Почему тебе их дают? — Заре нужно было знать, даже если это было не его дело. — Чтобы я не спал днем и гулял после ночью! — малыш зажмурился и начал давать заднюю, прижав к себе Амета. — Почему я не могу спать, когда хочу? — Это не самое страшное, что могло бы с тобой быть, — ему очень сильно не хотелось такое говорит совсем маленькому и наивно у ребёнку. Ему самому такие подробности не хотелось вспоминать. — Давай их съедим с каким-нибудь сладким десертом! Что ты любишь? — Ох? — Ёшка удивился. Он никогда не заедал таблетки да и ничего слаще, чем конфеты, которые ему перепадали за хорошее настроение, и какао, они никогда не ел и не пил. Зара усадил его за столик возле стены, а сам куда-то ушёл, пообещав малышу, что скоро вернётся. Перед глазами седьмого снова предстал Амет. Он лег на стол и превратился в что-то наподобие змеи или червяка. Начал извиваться и делать разные трюки, пытаясь развлечь младшего. И ведь правда, Ёшка немного отвлекся, наблюдая, как переливается облачко самыми разными оттенками то тёплыми, то холодными. Но на глаза фиолетового симболара попало что-то ещё. Далеко-далеко в самом углу столовой, у окна, где свет падал только на небольшой участок лица, сидел симболар, которого Ёшка не сразу заметил, хотя сидел все это время напротив него. Незнакомец явно заметил малыша и некоторое время за ним наблюдал со своего дальнего от всех других букв места. У него было очень странно лицо, кажется, теперь для Ёшки именно такое выражение лица будет называться “странным”. Он не мог понять, незнакомец удивлён, напряжение, смущен, радостен, расстроен или у него просто нейтральное выражение лица. Казалось, что все эмоции были на его лице. Оно могло бы подойти на все, только если бы его немного в ту или иную степень поправить. Что же знал мальчик в этот момент так только, что эта буква смотрела прямо на него, прямо ему в глаза. Это смущало и стесняло юнца. Он пару раз отвел взгляд и старался смотреть по сторонам, но его продолжали сверлить этим взглядом. Это было очень неловко. Зачем так пристально смотреть? Ёша знал, что его естественно будут рассматривать, его к этому уже Глаголь успел подготовить: он совершенно новый симболар, к которому надо будет всем привыкнуть и смириться с его существованием в этом мире. Но никто и никогда не рассматривал его так, как этот мистер. Фиолетовый заметил с опозданием, что у этого симболара, которого он видит впервые, глаза, как у козы: горизонтальные. От этого стало как-то ещё страннее. Малыш сразу же себя оторвал от последней мысли. У него над головой висели две точки! У всех были свои странности! А у этого тоже парило что-то над головой. Может, они могли бы подружиться? Мальчик ещё раз сделал глубокий вдох и выдох, снова направив взгляд на незнакомца, который, казалось, теперь был напряженным. Ёшке сразу стало стыдно, что он мог своей реакцией обидеть его. А если подойти? Нет, это будет ещё страннее! Мальчик, почувствовал, как у него ладошки вспотели, а щеки покраснели, ноги стали, как макароны, и немного дрожали. Даже не заметил, как к коралловому незнакомцы подошёл Аз. У младшего сразу что-то щелкнуло в голове при виде первого. Оранжевый симболар что-то обсуждал с незнакомцем. Наряженное и непонятное лицо сразу изменилось на привычное: немного раздраженное и скучающее, какое было у всех занятых симболаров. С ним общался Аз?! Седьмой уже понял, что пялился на Хоста все это время. Ну, не конец ли ему будет после этого? ——————————————————— Теперь ему точно конец. Это был тот самый незнакомец в углу. После этого появился Зара, который что-то шипел себе под нос, и вывел его из столовой. Они поели у него в красиво украшенном разными тканями на стенах кабинете. У него ещё внутри были шторы из бусин. Как же ему хотелось сейчас, прямо сейчас оказаться именно там. Он помнил, как у этого незнакомца, вместе с напряжением на лице, задергались недовольно усы. Сейчас они приняли вид извилистых линий, но сейчас не это волновало симболара. Сейчас его “шерстка” снова стала, как иголочки. Он был бы сейчас готов бежать, но крепкая рука с какой-то трепетностью обхватила его руку чуть ниже кисти, где по-прежнему сиял маленький свет, который уже был не так ярок и дрожал. Вот-вот потухнет и ему станет ещё страшнее. Ёша должен был продолжать искать Амета на поверхности. Как ему вообще такая мысль в голову могла прийти, что он мог залететь куда-то сюда? В это глубокое запрещенное для посещения подземелье? — Боишься? — сейчас Ёшка боялся всего и всех. На свету он мы сказать “нет”, но сейчас в темноте, в которой он чувствовал себя очень даже комфортно раньше, ему оставалось сказать: — Да, — но чего же? Этого симболара? Этого места? Или того, что с ним может произойти сейчас или потом? Малышу казалось, что всего. Всего боялся. Боялся этой паузы. Воздух вибрировал, почему бы ему просто не взорваться?! Ударом, подзатыльником или он просто мог его отпустить, чтобы он смог бежать не оборачиваясь назад? — Почему? — в голосе был грусть? Грусть ли это или игра голоса? Может, его разуму просто хотелось, чтобы это были настоящие и знакомые эмоции, чем какая-нибудь неожиданность и непонятность, хаотичность чувств. Ведь ты не будешь бояться того, что ты наверняка знаешь и понимаешь. Ведь так? — Я не понимаю и не знаю, что происходит, — “Страх нужен всегда, чтобы любопытство не сгубило”: говорил ему Глаголь. На практике его этому учил Бука. Поэтому любопытство Ёшка старался прятать за страхом свое ненавистное любопытство. Ему было любопытно, что будет, если попытается самостоятельно телепортироваться — получил от Буки. Пытался создать свет побольше и нечаянно ослепил Добро — получил строгий выговор от Глаголя. Однажды он коснулся щитка каким-то образом отключил свет во всем офисе. Тогда на все здание раздался недовольный крик Аза. Тогда его голос был похож на какой-то рев из самых глубин преисподней. Ёшка в ту же секунду понял, что за ним идут. На него все показали. Не помнил, как он оказался в самой дальней вентиляции. Он помнил только то, что все стенки нагрелись, а внизу была странные звуки, которые были не похожи ни на что, чтобы он когда-нибудь слышал в свое недолго жизни. В тот момент он очень хотел стать одним из этих ржавых болтов, чтобы его не нашли, не заметили. Никогда не думал, что когда-нибудь этого бы захотел. Пусть не найдёт! Пусть не ищет здесь! Тогда малыш очень тихо и горько плакал и старался даже не дышать. А что если сейчас что-то похожее произойдет?! Вот сейчас он точно стал, как статуя: не двигался и не дышал. Просто существовал. — Эй! Это ты Аза раздраконил тогда? — он смеялся. Ёшка об этом думать даже боялся! Он смеялся?! — Ахах! Давно не видел его таким! — Как Вы можете над этим смеяться?! — Ёшка никак этого не мог понять. — А почему не могу? — голос стал серьёзным. — Если первый вас услышит, то представить страшно, что будет! — ох, как же он мог пожалеть! Как пожалеть! — А мне не страшно! — сказал так, будто насмехался и при этом упрекал Ёшку. — Потому что “ничего” не страшное и не радостное! — Как ничего!? — мальчик мог бы подумать, что незнакомец самый настоящий безумец! — Вы можете быть таким же Хостом, но Зара, будучи таким же, тоже получал от него сполна! — Я не Зара! — возмутился мистер и повернул к себе лицом Ёшу. Теперь младший мог полностью, вблизи его лицезреть: глаза, казалось светились в темноте, белый свет ярко контрастировал с чёрными глубокими зрачками, усы снова были напряжены. Лицо было нахмуренно из-за возмущения, а две руки были деловито поставлены в бока. Ещё две руки?! Его и так держали ещё две над землёй! — Я — И Краткий! Я не этот “излишне общительный гедонист”, который пытается утопить свои ошибки в самобичевании! Ёшка, неловкий висевший в руках у И Краткого, ничего не понял из того, что сейчас очень быстро и громко протараторил одиннадцатый. — Вас зовут И Краткий? — переспросил малыш, сам не зная почему. Наверное, потому что он уже где-то слышал о существовании такого симболара, но не знал, как он выглядит. Слышал, что о нем не особо хотели говорить другие Хосты, почему-то. Хотя, по поводу имени, можно было догадаться, как его зовут. В этот момент Ёшка хотел себе дать по лбу. Он же буквально буква Й. Но это как-то банально, что-ли? Сам же старший симболар замер. Казалось, он смотрел в никуда, а потом он также резко сфокусировался на Ёшке. — Хотел таким образом узнать моё имя? — серьезное выражение лица плавно перетекло в лукавство. — Чтоб я сам его назвал? Хороша манипуляция: сыграть на самооценке. А ты умный парень, а? Ёшка мог только смотреть то направо, то налево, то снова на своего собеседника. Хотел бы он знать, за какие заслуги его умным посчитали и, как он им “манипулировал”. Тут можно было подумать, что у Краткого было очень хорошее мнение о себе, и ему не понравилось, что его сравнивают с другими. Но Ёшке понравилось, что его кто-то впервые похвалил за его действия. Легкая улыбка появилась на лице. — Лыба тебе больше к лицу! — сказал его новый знакомый и поставил его на землю. — Так, как ты создал этот свет? — Понятие не имею, обычно натру руки друг об друга — оно и появляется! — Ёшка описал этот процесс, на сколько у него хватило словарного запаса. — А что? Этого никто не может сделать? — Не знаю, — его лицо и ответ казались до нельзя глупыми и смешными, — я — исследователь. Моя задача — исследовать. Я — исследую. — Понятно! — Ёше очень было приятно от того, что с ним кто-то говорит, кроме Зары. — А вы что тут сейчас делаете? Тоже… Исследуете? — Не-а, — сказал Краткий и начал щекотать малыша, что тот аж сжался, а в коридоре начал разносится звонкий смех, — искал тут одного мелкого любопытного! — Аха-ха-ха! Щекотно! — это было очень странное чувство для Ёшке. Будто несколько маленьких иголочек пробегало по его телу, но не резали, а просто проходили маленькими остренькими ножками. — Таков план! — одиннадцатый подхватил малыша снова на руки, усы довольно дернулись. — Ладно, пошли отсюда, пока нас не схватились! И прошу, давай на “ты” . — Х-хо-хорошо! — мальчику было ещё щекотно, но он мог справиться с бесконтрольным смехом. Он просто сидел на руке И Краткого, пока они выходили в свет, где уже слышался шум и гам от других букв. Появился сигнал. У Краткого зазвонил телефон. Ёшка заметил, что с лица старшего сразу же сползла та безобидная улыбка. Все же ждёт выговор от Аза? ——————————————————— Ждёт он его определенно сейчас! Хоть от этих тёплых ему воспоминаний у него и появилась легкая дрожащая улыбка на лице, но сейчас она была здесь ни к чему! Ёшке всегда приходилось переступать через себя, когда нужно было посмотреть на Аза. И сейчас он бился внутри себя с чувством, что на него давит воздух вокруг себя из-за того, что в этом помещение находился Аз. Его отделяло от него только пять человек. Первый мог прекрасно его видеть, мог оценить его жалкое, по его мнению, лицо, которое недостойно Хоста. Но ему это просто надо было сделать! Седьмой сделал вдох и выдох, как, когда он собирался с духом, и поднял глаза, полные готовности к любой картине перед ними. Зубы сжались, а во рту пересохло. Он мог чувствовать, что оранжевый симболар сегодня был явно не в духе. А бывал ли он в когда-нибудь? Ёшка знал точно: в ответе на этот вопрос уверен он не будет. Но сейчас видя его лицо, его чувство подтверждалось: Аз зол. Чем дольше все продолжали молчать, тем это чувство усиливалось и тем меньше воздуха становилось. На юношу снова начал накатывает тот самый жар, который накатывал на него, когда он совсем ребёнком сидел в вентиляции. Это было и будет поистине страшно, если он сейчас увидит то, от чего шёл этот жар. Он чувствует его только второй раз в жизни. Нестабильность, хаос и слепая ярость, которая слепит любого, кто станет на её пути, — вот, что будет, если первый себя перестанет контролировать. Но Аз долго держал контроль в своей жизни, держал его вокруг себя. Он также был уверен, что и сейчас все контролирует. Ох, как же большинство симболаров завидовал его вере в себя, свои силы и возможности. Это он ведь называл своей “компетентностью”? И этого он требовал от остальных? Требовал сейчас от всех присутствующих? Кажется, Ёшка даже мог бы сейчас угадать, от кого он ждёт этого больше всех. Он видел по властному лицу Аза, что первый контролирует весь процесс, происходящим в этом помещении. Как он смотрел на И Краткого. Его взгляд огибал неинтересного ему сейчас Живетю и смотрел хищно на кораллового симболара. Вот, кто ему сегодня нужен. Ёшка с отвращением даже позволил себе мысль, что он мог бы даже облизнуться от чувства власти над ним. Все симболары знали, что Аз держал весь алфавит в ежовых рукавицах. По-другому и нельзя было. Такое огромное сообщество держать под полным контролем, чтобы не было бунтов, драк, войн и других разборок между буквами, как в девяностых и нулевых. Прибавьте к этому еще контролирование Высших обджектов, чтобы те не увлеклись властью, дарованной им симболарами, следить, чтобы у них не было выраженных конфликтов между собой, не было никому ненужных революций, бунтов, которые могли снести под основание, не принеся никакой пользы, нынешние структуры, которые потом века восстанавливать. Нет-нет! Здесь нужна тяжелая командирская рука! Кириллица и так из последних сил держится на плаву! Нужно стоять и стойко перед лицом опасности. Мятежи среди этих идиотов всегда можно подавить и заткнуть все СМИ, но дашь этим хоть один шанс власти здесь — они этим непременно воспользуются в полной мере своих возможностей! Нельзя прогибаться! Чего только пропагандисты стоят! Он уже однажды потерял хватку! Нет! Не снова и никогда более! — Мы… В молчанку играем? — обычно тон Аза был слегка выше. Этого тона никто никогда не слышал! Низкий глубокий, как недры бездны, голос прокатился по ушам всех букв. Веки опущены, из подни выглядывают лишь слегка светящиеся радужки, а глубоко в тёмный хрусталиках играют недобрые маленькие медные огоньки, которые хотели бы кого-нибудь сожрать. — Собрание отменено! Нет причин тянуть резину — отсюда все равно никто не уйдет, пока этот вопрос не решиться! — лицо первого стало мрачным, но при этом обещал полный контроль над ситуацией, а голос стал твердым и точным, как удар молота, подчеркивая каждое важное слово, не оставляя за собой никаких вопрос и причин возразить. — Этот вопрос будет решён здесь между Хостами, а после нужная информация будет распространяться по всему алфавиту! — Без лишних подробностей, — эти глаза смотрели прямо на Ёшку. Седьмой так и примерз к стулу. Пальцы впились в предплечья почти до самых чернил. Челюсти сжались, лицо покраснело, пот выступил, сердцебиение участилось. Хотелось кричать. Но, хотя-бы один звук — он будет съеден живьём, если не здесь, то после. — Вопрос определённо надо решать, пока все здесь, — Глаголь посмотрел на Добро, который сидел перед ним. Тот молчал все это время, а сейчас просто опустил взгляд вниз, на свои руки, пожал плечами. Было то ли согласием или покорным смирение, Глаголь мог лишь в тот момент гадать, было бы, конечно, на это время. Четвёртый устало перевел взгляд на следующие буквы, которые так же сидели тихо. Ни один из них даже не стул не передвинул. Никто не хотел привлекать к себе столь нежеланные сейчас внимание старших. — И что мы будем делать с этим? — молвил Бука своим монотонным, низким и громким голосом, который мог отдавать в ушах из-за хорошей акустики вокруг, хрустя костяшками на пальцах. Тело конечно затекло от долгого нахождения в одной позе: спина прямая, ноги будто прибиты к полу, шея вытянута, плечи подняты. Второго симболара можно было назвать таким богатырем в алфавите. В отличие от Фавзи, Бука, помимо силы, обладать ещё и хорошей сдержанностью, которая ставила его в пример всем импульсивный представителями кириллицы. Одним только тяжёлым взглядом мог усмирить любого, даже самого буйного, к примеру, того же Фавзи, вечных сорвиголов Уйка и Хакару или Ышика, который лишний раз перегибал палку своим бескостным языком. — Если теоретический, мы “заляжем на дно”, то будут снова подозрения! Это же подозрительно! Появились догадки, что это мы делаем — тут же похищения прекратились! Этим “домашним детективам” мы только поможем расковырять эту тему! — Они ищут пропавших, — все удивлённо посмотрели на Ведю. Никто не ожидал, что он подаст свой голос. Он всегда молчал на таким мероприятиях: к нему вопросов не было никогда. Сидел себе преспокойно перед Букой и рядом с Азом и помалкивал, лишь перебирал свои тоскливые мысли о том и сем. — Я слышал, что уже много активистов вызывались на поиски. — Не серьезная проблема, — заговорил Зара, только чтобы с него убрал этот свой пытливый взгляд Аз. Он не вынесит, если у него начнут искать предложения. Пусть так. Просто поболтает. Главное — от него отстанут. Он просто пойдет к себе домой, упадет на кровать лицом в подушки и отключиться, а завтра утром, может, пойдёт в руины. Посмотрит, как его там случайно посаженный виноградник поживает, который он нечаянно посадил там, когда он раньше всех ушёл со “Дня русского языка”. — Эти дурни все равно ничего не найдут. В последних словах было какое-то сожаление. И Зара надеялся, что этого никто не услышит. Он только выпутался из своего последнего скандала. Больше ему не надо. Что же о том празднике, что с каждым годом становился все суше и суше, а запоминался все хуже и хуже, то почти всех тогда силком притащили туда. Организаторами всегда были именно первые буквы. Особенно кропотливо этим занимался сам Аз. В тот день, шестого июня, это происходило на плацу библиотеки, огромного архива, который принадлежал только им. Когда Аз подводил итоги этого года, а другим симболаров награждали за их достижения, Зара и скрылся, незаметно прихвати с собой гроздь винограда. Гуляя там до самого заката и не доев ягоды, он выкинул их где-то в старых стенах разрушенного лабиринта и отправился домой, чтобы снова упиться вином или, быть может, превратиться в Рода — камень родолит — и прогуляется по улицам Меречина. Погрузиться в эту ночную суету. Увидеть жизнь бедных и богатых, может, пробежаться по Двуречной улице. Летом там бывали очень роскошные ярмарки, даже мог быть большой салют. Именно здесь его не раздражали громкие звуки: крики, хлопки, взрывы, яркие вспышки всевозможные цветов, блёстки в воздухе, которые осядут утром на серый тротуар, создавая из себя блестящий ковёр, словно из какой-то сказки. Дети будут играться в конфети, наслаждаясь безмятежным детсвом, а взрослые думать, как это все вычистить. Он хотел бы сводить туда Киру. Показать, что он теряет, пока сидит вечно в офисе, словно канарейка в клетке у Аза где-нибудь в темном углу комнаты, куда он смотрит, только когда ему становиться очень тоскливо, и эта птица единственная, кто у него останется в таком случае. Тошнило Зару от того, что Кире это нравилось. Он отказывался понимать их “симбиоз”, не хотел принимать тот факт, что двенадцатый меняет всю роскошь жизни на на одного этого диктатора. Диктатор. Только так Зара и мог назвать двуресничную букву. Эта циничность и превосходство! Как так можно?! Даже сейчас сидя здесь Зару тошнило от этого урода. "Упадок сил у него", — говорил об Азе Бука. Выдав шипение через зубы, Зара опять ушёл в свои мысли. Ему плевать, что они решат! Он все равно на это никак не повлияет! Как бы не хотел. Как бы не пытался. Его мнение будет где-то недолеко от Яори. Ему уже все равно. Смысла нет. Надоело. — Хорошим будет вопрос: насколько эти дурни будут настырными, — сухо, к сажелению для Зары, продолжил его предположение Глаголь. — Убрать, — снова в дело вошёл Бука. — Всегда же можно сделать “несчастный случай”, “забытые долги”, “преступления”, но это нужно перетереть с Высшим обджектами. Этим уж точно будет плевать. Подумаешь, убрать пару работяг, ибо именно только у этих лодырей есть время что-то подобное проворачивать. — Мы этих придурков главными сделали в их отраслях! — хлопнул рукой по столу Бука и оскалился, — А они собственных рабочих заткнуть не могут! Никакого контроля над ситуацией! Эта халатность выйдет им боком! — Бука, — тихо-тихо процедил Аз, который все это время не издал ни звупка. Слушал и взвешивал. За ним уже не стоял Кира. Двенадцатого он уже давно отправил за дверь, когда здесь только начинались обсуждения. Не для его ушей и мозгов такие обсуждения. Да и стоять ему тут незачем. Пусть оставит эти презентации и бумажки на следующий раз. — Посдержаней будь. Хочешь этим заняться? Вижу, что ты в праведном настроении! Ёшка и Зара переглянулись между собой, “огибая” Жеветю, который, в свою очередь, не понимающий повертел головой по сторонам, подобно только проснувшейся сове. Нет, Ёшка никогда не поймет их делово-дружеский взаимоотношений. Пусть он просто промолчит. Седьмой мог предполагать, что он будет одним из свидетелем решения этого вопроса, но никем образом не будет участником решения, поэтому немного расслабившись на стуле, он положил руки на живот в расслабленной манере и посмотрел в открытое окно. Там был как раньше, так и сейчас свет. Скучный однообразный белый свет. Поскорее бы вылететь отсюда. Лучше даже на поляну ИНМТ, чем в этом душном помещении. Вокруг такие же белые обои, хотя-бы чёрный кафель и мебель из темного дуба, но не более. Скудный интерьер, ничего не скажешь. — Я могу внести туда свой вклад, но никак не могу сейчас полностью посвятить себя этому, — никто не мог знать, чем занимается сейчас Бука, ведь излишнее любопытство Хоста и поднималось как “отсутствие работы”. Второй о чем-то на мгновение задумался, глаза забегали из стороны в сторону по столу перед собой, а потом резко перешли на И Краткого. — Я помогу! А вот этот пусть этим и занимается! Его же видели! Все перевели взгляд на одиннадцатую букву, которая сидела все это время в самом конце стола и пытался заглянуть в глаза Ёшки, стараясь его подбодрить, но седьмой все это время смотрел, куда угодно, но не на него. Это могло бы даже задеть его. Лицо коралла сразу стало из растерянного серьёзным, которое было готово слушать. На него посмотрели все буквы. И, наконец, Ёшка. Аз поправил свою позу на кресле: стал строже, выше и ещё более недоступным для переубеждений других. Он сейчас выносит приговор. Как судья, с беспристрастным лицом. — И Краткий, ты временно отстраняешься от своего “проекта” и своей остальной деятельности, — голос был металлическим, без единой неточности. Несколько букв в зале уже скучали по гневной тираде будних дней. — Будешь своими делами заниматься второпланно! В настоящее время будешь обязан закрыть все нюансы, касающиеся этого “недоразумения у обджектов”. Перед своим каждым действием среди обджектов будешь консультироваться со мной лично. Отчитываться о сделанных тобой действиях будешь также предо мной лично. Это все вышеперечисленное понятно? — Да, — сглотнула “лучшая буква алфавита”, виски заблестели от пота, который накатывал из-за всего напряжения в этот момент. Словно маленькое несчастной насекомое, которое находилось в руках великана, который в любой момент мог сжать руки и раздавить живое существо, не найдя банку, куда его можно было бы посадить. А что бы поменялось? Он бы сидел в стеклянной банке, где постепенно кончался кислород, который ему особо да и не был нужен, но все равно будто какая-то петля все равно затягивалась на горле. Так душно и тесно. Он бы смотрел на него через это стекло, через это толстое стекло. Банка, из которой только он мог его выпустить. Но зачем его опять ловить, если можно просто сделать дырки в крышке или просто отрезать крылья, но тогда его съедят или убьют. Только изоляция. Только одиночество. Только стекло, через которое он мог бы лицезреть свободу, недоступную ему. Жизнь, которая не повернется к нему. Сорванный цветок в горшке, стоящий на подоконнике для красоты, что может дать плоды, только если хозяин разрешит. Ещё более невольный. Теперь единственный выход — быть красивым и чистить воздух. — Прекрасно! Все свободны! — напряжение спало так резко, что можно было поперхнуться или потерять ритм пульса. — Но! Никто не должен знать об этом “вопросе свидетелей”! Выждав ещё пару минут тишины, Живетя быстро кивнул, и на дрожащий ногах поднялся со своего место, кинув всем тихое и быстрое “всем всего хорошего”, направился быстрым шагом, временами пытаясь замедлиться, дабы не “отсвечивать” на фоне других, к двери, которую немного приоткрыл, но и того было достаточно, чтобы он неловко протиснулся в проем. Он ушёл самым первым. Ёшка хотел бы уже подойти к И Краткому, но: — И Краткий, останься: нужно обсудить кое-какие детали, — Ёшка замер с одной поднятой ногой. Кажется, только Ёшка так отреагировал, поэтому Зара хлопнул его по плечу, чтобы тот отмер. Никто на это не обращал внимание, все шли по своим делам. За Живетей вышел Ижек, который уже давно не хотел тут быть. Выплыл, как маленькая тучка, будто не касаясь пола ногами. У него были свои дела: встретиться с Марселем, рассказать четырнадцатому об этом: ведь знал, что тот никому лишнего рассказывать не будет, посидеть у Чепика, быть может, сейчас он встретится там ещё с Этэри. Не должен был его сейчас вызвать к себе Бука. У второго вряд-ли есть на него сейчас время. После этого “собрания” хотелось расслабиться. Ему сейчас нужно расслабиться. В помещение стало очень холодно. Градусник на стене возле двери был тому свидетелем. С двадцати одного до девяти градусов. Бр-р, всем, наверное, холодно. Кроме Ижека. Этот симболар был хладнокровен, как змея. Даже у него дома окна были неисправны, а на отопление ему было откровенно плевать: к нему все равно никто не захаживал, ну, кроме Марселя. Да и то, они обычно сидели у него. В дом десятого никто не любил захаживать, выражение “так себе” тоже подходило с большой натяжкой. Его обитель представлял собой небольшой, но и не маленький, двухэтажный дом с небольшим плацем у главного входа и высоким каменным забором с железными чёрными штыками, между которыми тянулся узор, наверху, вокруг всей территории. Скромный и практичный стиль готики у дома отдавал таким же холодом и жутким характером, как и сам его владелец. Вокруг постройки было поле в сорок гектаров, был также лес за самим домом. Его можно было даже посчитать задним двором. Внутри он был таким же мрачным и запущенным: местами обои слезли со стен, обнажая потрескавшиеся стены, по которым даже могли бегать, благо, только пауки, мебель была сломана, пол-плитка потрескался, где был древесины, там были видны дырки, что даже ковер не помогал. Только в главной комнате, зале, стоял целый чёрный рояль, на котором симболар играл, когда у того было свободное время. Грустные, мрачные, безумные ноты тянулись по всем коридорам и комнатам, а стены дрожали от волн. В темноте от этих звуков могли, казалось, жить самые разные страшные образы, которые бы вылезали из темных углов и бежали к хозяину дома, чтобы встретить его мрачный концерт, что был специально, похоже, только для них. В такие минуты становилось зябко везде, даже снаружи! Дом внутри мог казаться больше, чем снаружи. Ни души! Одна сплошная глушь! Но Ижека все устраивало и съезжать или продавать он не хотел, а зная десятого, если тот, что и решил, то переубедить его было практически невозможно. Это пренеприятное качество “роднило” его с И Кратким, но на одиннадцатого могло подействовать большинство, а с недавнего времени хватало одного только Ёши, на десятого ничего не могло подействовать. Однажды, когда одиннадцатого с какого-то перепуга настигла тоска, что он постоянно последний и сил на собрания один, он решил переставить стулья, чтобы он сидел напротив Живети и лучше видеть Ёшку. Ижеку это очень не понравилось, хоть он и мог понять Краткого, но поступать ему номер десять никак не хотел. Было бы росток решение: передвинуть обратно стулья. Зачем стулья? Просто сесть обратно на свое место! Но есть проблема: все стулья были подписаны. Если сидишь не на своём месте, то тебя перемещает на свое место. Это сделали Глаголь и Добро, чтобы не было драк, банально, из-за стульев! Когда же Ижек хотел передвинуть стул, оказалось, что он прибит гвоздями к полу. Для десятого это был настоящий удар. Он жалобно посмотрел на Краткого, который в это время о чем хихикал с Ёшкой. Сине-бирюзовый чуть не расплакался от обиды. — Почему? — тихо проскулил, на что Краткий лишь краем глаза посмотрел на него, поморщился, а потом снова отвернулся. “Какая тебе разница, плакса?”: было написано быстро на каком-то огрызке бумаги. Меж рёбер у Ижека зажало не столько от неприятного ему прозвища, как от того, что коралловый симболар стал таким грубым. Он мог его помнить любопытных и непоседливых ребёнком, а сейчас перед ним был взрослый, которому нужен урок за его поведение. Сколько он был в трансе? Все собрание Ижек не еле-как сидел на месте. Постоянно куда смотрел, а на виске у него пульсировала вена. Все сжало тисками от обиды и злости, которую он, признаться, давно не ощущал. После окончания очередного подведения итогов, он медленно вышел из зала, а как оказался у входа в офис, он резко набрал скорость и, хлопнув выходными дверями и напугав своим резким порывом Киру, исчез сразу же из виду. Через несколько часов, когда большая половина букв сидели у Чепика и свободных практически не осталось, у уважаемого И Краткого зазвонил телефон. — По какой причине звонишь? — голос был хриплым от недовольства и лени. В помещение было тогда жарко. Чепик не успевал отключить отопление из-за чего была невыносимая жара. На столе Ёшки и Краткого стояли два стакана с водой со льдом. — Господин И Краткий, у нас тут потоп! — завопил Садовник. — Да у нас тут грибы, вместо растений вырастут! — Я сейчас! — сказал одиннадцатый, видимо, своему слуге и своему другу, который уже весь разморился, сидел на стуле обмахивал себя газетой. Появилась буква сразу же у себя. С опозданием одиннадцатый заметил, что по колено стоит в разведенной водой земле. ——————————————————— — Садовник! Что происходит?! — завопил господин на всю оранжерею. Все клумбы, грядки и другие под вечным присмотром ранее ухоженные "проекты" были затоплены. Там воды было Краткому почти до самого рта, а самому Садовник уже почти до самых глаз. — Не могу знать, сэр! — запыхавшись, отчитывался рабочий. — Тут все затопило! — Я не слепой! Быстро все это убрать! — скомандовал Высший трём "подплывшим" бревесам. Так громко, что аж голос сорвался. ——————————————————— После этого эти двое эти двое могли ещё долго пререкаться друг к другу, но в конечном итоге, после отключения Ижеком воды во всем офисе во время знойной жары, другие Хосты отодрали-таки стул от пола и поставили так, как должно быть. Ижек снова сидел напротив Живети, а у Краткого была теперь кресло-качалка. Зато теперь он сидел ровно и не вертелся. Если все же начинал вертеться, то он незамедлительно себя наказывал за этом себя сам. Точнее, его стул его же и наказывал, а вместе с ним и пол. После этого с Ижиком дела подобного типа не имели. Уж больно они нежелательно заканчивались для обеих сторон. Старались с ним выйти хоть на какой-то доброжелательный компромисс, но не более. Нельзя же было Ижека назвать каким-то Плюшкином. Он был добрым, но по-своему. Мог где-то странновато улыбнуться, начать разговор, казалось, с середины или конца, словно он уже вел его с кем-то до этого, или вообще закончить чью-то чужую мысль, которая вообще к собеседнику не относилось. И вот, пусть тот бедолага мучается: к нему это сейчас обращаются или нет? Нет, у него совсем не было каких-то злобных побуждений: не хотел опозорить, оскорбить, обидеть или напугать. Очень у него был “шатким” характер. Вот-вот развалиться. Но что бы за ним скрывались? Что бы то ни было, никто этого узнавать не хотел. Уж больно это было заразным. В проеме, прямо после, как Ижек вышел, показался Кира, который все это время ждал Аза. Он засиял, как только увидел первого, но сразу же поник, когда увидел с ним Буку, который о чем-то, похоже, очень важно с ним беседовали. Это, вероятно, тревожило и двуресничного, ибо не обращал он внимание ни на кого рядом с ними. Его лицо даже стало чем-то на грани грусти, но яркой мимики на самом лице все еще не было. Кира так постоял пару минут, потом на него посмотрел Зара. Девятый улыбнулся и в приветственном жесте кивнул, на что двенадцатый смирился его равнодушным взглядом и, удостоив его только этим, вышел и пошел к себе ровно на пост, попутно ещё встретившись с Чепиком и Лалам, с которым он кое-как разминулся в коридоре. — Он еще злится, — понурой протянул темно-малиновый, все ещё держа Ёшку, который, похоже, хотел ещё подождать Краткого, но Зара его потянул за плечо на себя, назад. — Пошли отсюда. — Но, Краткий! — ему было тревожно за своего друга, это и понятно. — Его надо подождать или хотя бы-... — Ёшка! — Зара развернул его к себе лицом. — С ним все будет хорошо, он в таких ситуациях как рыба в воде. А нам бы следует сейчас отсюда исчезнуть, ибо проблем у нас будет вдвое больше, чем у него. Понимаешь? Седьмой колебался. Он нервно поглядывали то на Краткого, который в этот момент ещё силе за столом, и на других Хостов, то на Зару. Крутились “за” и “против” в голове. Его другу может стать очень плохо, но другой друг говорит, что все хорошо. В этот момент фиолетовый очень пожалел, что не изучал взаимоотношения Краткого и Зары. Он не мог сейчас понять, кто кому желает зла, а может просто хочет подбодрить. В итоге два зрачками остановились где-то в пустоте, погружаюсь в свои же мысли, симболар не заметил, что его очень-очень тихо позвал по имени одиннадцатый, но это явно заметил девятый. Коралловая буква повернулась в их сторону в полуоборот и продолжала шепотом звать Ёшку. Заре нужно было выпроводить отсюда младшего. Усатый давно тянул его на дно: не позволял общаться с другими симболарами, не давал читать “неправильные”, по его мнению, книги. Однажды Зара хотел пригласить его на вечерок к Чепику, но тут опять ввязался Краткий, который быстро переманил интерес парня на посиделки у себя. Сказал, что ему это очень важно: показать ему совершенно новый вид растений, якобы, без него он не может решиться явить их другим симболара. Конечно, в пользу своего сердобольства, Ёшка согласился пойти с одинадцатым. Младший еще при их первой встрече сделал вывод, что Краткий с ним делиться большим, чем с другими буквами. Для Зары это был не секрет. Ботаник всегда был замкнутым в себе, странным с самого начала. Конечно, любитель перекура мог его помнить совсем маленьким, когда он только появился в алфавите. Он был гиперактивным и любопытным малым, но со своими тараканами. Этого малыша долго содержал в помещении, звуки он также слышал только из разных радио или других аудиокассет. Когда же он впервые вышел на улицу и услышал пение птиц, ему стало очень интересно откуда этот звук исходит. Откуда он у птицы? Было бы логично предположить, что она так говорит, как и другие симболары. Но, во имя Кириллицы, ему пришло в голову мысль, что мелодия идёт откуда-то изнутри. В каком-то смысле это верно. Он нашёл ответ на свой вопрос. Который ему дали после того, как он разделал бедное животное и не нашёл в её потрохах ожидаем кассету. Ответ ему дал Ведя, когда Краткий притащил ему вспоренную им же птаху прямо в кабинет. Лала, который там в тот момент сидел, чуть не вырвало, но он сдержался. Любил одиннадцатый проводить свободное время с Эном, которого, желательно, нигде не вспоминать и не упоминать. Это была не проблема, ведь, кто о нем знал достаточно, сам не хотел о нем думать. Об этом маленьком инциденте, который повлек за собой череду уроков, что алфавит ещё долго не забудет. Изменений, которые, скорее всего, обратно “изменить” не получится. Зара с тошнотой оставил эти мысли и, встряхнув Ёшку за плечи, повёл его за собой, пока это не стало совсем невыполнимой задачей. — Пошли отсюда, нам надо сделать небольшой перерыв после всего этого, — сейчас надо бы придумать, куда седьмого можно было увести, чтобы его не нашли и не начали доставать разными расспросами. Виной этим расспросов должна была быть его дружба с Кратким. — Краткий присоединиться к нам, когда они закончат! — Но, Зара! Я не могу сделать перерыв! — тараторил младший упираясь ногами в пол, в то время, как его толкали в спин. — Я должен вернуться на ИНМТ! Мы ты оставили ЗБШ, и я боюсь, как бы он там что-нибудь не сделал плохое! — Что за ЗБШ? — переспросил малиновый, когда он все же смог вытолкнуть Ёшку из зала. — Низший симболар Шилича, — уточнил фиолетовый немного смущённо. Должен ли все это был знать Зара, — Краткий его позвал для испытания. — То есть, Краткий уже и других симболаров сюда вмешивает? — вот сейчас одиннадцатый его удивил. Как у того наглости хватило в свой инди-проект впутать других букв да ещё и их рабочих?! — Шилич сам в курсе, где его работник вкалывает? — Ну думаю, что он даже этим интересуется, но я не уверен, — замялся Ёшка, он уже не так уверенно говорил. Краткий не хотел, чтобы слишком много информации распространялось за пределы их общения. Вот только, какая именно информация не должна было распространяться? — Ладно, я пошёл! — Стой! — если бы сейчас седьмой не отвернулся, Зара мог увидитесь выражение лица, которое кричал, что он сейчас мог чертыхнуться. — Может, я с тобой пойду? — Зачем? — этого Ёшка и мог только бояться: другим буквам тоже может стать любопытно, что они там делают. — Агх, если там этот ЗБШ, могу биться об заклад, что он такой же упертый, как и сам Шилич, — рассуждения темно-малинового могли быть даже очень верными. Зачастую Низшие некоторыми чертами были похожи на своих “господинов”. — Я имею в виду, что если будет буянить, то я его “успокою”. А буянить он, скорее всего, очень даже будет! Если сейчас этого не делает. У Ёшки было пару секунд поступить взгляд в пол, пока его мысли маленьким ураганом крутились у него в разуме на первом плане. “За” и “против” снова взвешивались на весах совести Ёшки. Ох, неужели у Хостов, когда они принимали какие-то важные решения, всегда так? Да и вообще у всех? От всех этих “а вдруг”, “а может” у симболара уже начинала опять болеть голова. Как же всё сложно! Все это так просто выглядит со стороны! А может Зара ему и вправду поможет и ничего такого не будет? Ну, появиться он один раз на, хотя-бы, час и все! Просто, если надо будет, успокоит ЗБШ! — Ну, хорошо, — неуверенно начал Ёшка, выходя из своего транса мыслей. — Да, можешь идти со мной! Повисла какая-то неловкая пауза между двумя симболарами. Зара какой-то подозрительно, приподняв бровь, посмотрел, от чего седьмой себя уже сто раз проклясть, со стыда, успел за свою излишнюю эмоциональность. Он что-то не так сказал? Да, вроде б, так. Но почему же он на него так смотрит? Зара, поняв, что эту неловкую тишину Ёшка не прервет, моргнул и предложил уже идти на выход. У него был отпуск, а у Ёшка распоряжение. Они могли свободно покинуть офис, пока. Пока у Аза не “пригорит” от Краткого. ——————————————————— Боль прошла по всему позвоночник и там осела. По лезвию ножа танцевали последние толики скромного света, которые остались от солнца на небе и которые смогли просочиться на землю через тучи. Когда здесь уже наступило утро. Была же ночь? Или было так темно из-за туч? Начали они на заходе солнца, потом забежали куда-то под дождь, а после его вышвырнул этот одноглазый урод куда-то Далеко-далеко на другой конец свет. Он здесь пролежал целую ночь или все это время был день? Испытание уже закончилось? Здесь было много деревьев. Пахло елью и металлом. А что за металл в лесу? Нож посмотрел вниз: за ним по траве тянулся тёмный кровавый шлейф. Под спиной было что-то липкое, а в самой спине колом стояла нестерпимая боль. Но почему же он не кричал? Почему голосовые связки отказывались работать? Он мог помнить свое “путешествие” по небу, как он неудачно приземлился на траву спиной, а после тьма. И вот же он проснулся и лежит. Недалеко от него лежит камень, который был окроплен его кровью со всех сторон, но чуть-чуть не хватало до земли. И вот его тело “просыпается”! Вместо кола в спине появляется дрель, которая сверлит одну конкретную точку в позвоночнике. Крик замер где-то в горле, а изо рта выходит только сухой хрип. При попытке инстинктивно встать, можно услышать хруст костей. Боль из спины частично перебегает в голову и звонком отдаёт во все части головы. Кнайфу казалось, что его рвут или раздавливают. Чтобы это не было, пусть оно закончиться и убьёт его! Тело замерло, казалось, специально в самой болезненной позе. Глаза закатывались и через мутную плёнку ничего не видели. В голове играли чьи-то голоса. Он уже умирает. У него предсмертные галлюцинации? Рот широко открыт и не может схватить ни грамма кислорода, а руки дергаются в мелкой дрожи, ноги, как колья, воткнуть в землю и “капают” ее вместе с травой. Все тело будто хочет сломаться на две части. Больно. Очень больно. Хруст и ещё один. Хруст. Он уже не видит неба, а только траву, которую он испортил своей же кровью. Из носа течёт кровь и затекает в рот, но там её встречает порция красного изнутри. Невозможно дышать. Лёгкие заажло между грудной и позволчником, а ребра сжали их, словно капкан. Царапают до самых альвеол. Душно, очень душно. В своей нескончаемой смерти, ты не можешь ни дышать, ни видеть. Ты просто сломаешься. Оно падает? Тело упало на землю? Руками цепляясь за землю, ты стараешься себя заземлить. Этот свет теперь вырывает ему глаза. Кнайф дёргается, но не может кричать. Кровь размазывается по красивому газону, очерняя её жестокостью и собой. Теперь по ней не так приятно ходить. Все больше и больше в землю жадно впитывается крови. Гниль, которую потом сожрут черви, а то, что останется будет “съедено” растениями. Тело обджекта будет ненапрастно здесь умерщвлено. Зубы сжаты до хруста, в горле поселилась давящая пустота перед криком, который сам и задушил обджекта, словно обвиняя его в том, что не открыл рот вовремя. Из глаз маленькими ручейками стекает кровь. Все вокруг застелило красным, а на свет глаз больше не реагируют, но еще пляшет по холодном лезвию, бросая “солнечных зайчиков” по листьями недалеко стоящих деревьев. Где все? Этой мысли было суждено застыть, как той же крови, в голодом кислородом мозге. И после было ничего. Кровь заполнит последние рабочие органы собой, а воздух в месте с жизнью покинет это тело, для того, чтобы жизнь вернулась обратно в оболочку. И так снова, и снова, и снова. Вечный цикл? Просто одолжение от Хостов. Тут все равно нечем заняться. Но как красиво вокруг. ——————————————————— Голоса принадлежали Брялку и Бутылычу, которые шаталась по лесу уже битый час. Испытание затянулись и они попытались найти те самые маки, которые когда-то принёс Лампчке Кнайф. — Бутылыч, — позвала мохнатая, встав столбом на одном месте и даже не зарычала на своего спутника, когда тот нечаянно врезался в неё. — Что такое Брялочек? — спросил сосуд, проследив за взглядом подруги. — А вот и Кнайфич, — но нашли только тело своего сотоварища, распластанное на опушке в траве с огромной луже крови. Зубы были стиснуты, а зрачки давно расширились, и роговица подсохла. Руки вцепилась в землю, а ноги “пошли” под землю. Где-то на теле уже сидели мухи, а опарыши, наверное, облюбовали разорванную до костей спину. Бутылыч поспешил закрыть брелку глаз, но та уже видела предостаточно. Уши опустились, а коленки задрожали. Её сейчас вырвет. Но та, дрожа и обернувшись хвостом, “спряталась” у Бутылыча в объятьях. — Всё хорошо, Брялочек, — пытался утешить свою подругу и себя, заодно прогоняя мысли и воспоминания из головы, что он сам всего лишь пару часов назад с Кнайфом общался. — Он уже умер. — Мы пос-стоянно погибаем, — девушка явно плакала. Её голос дрожал, — а не замечаем, насколько ужасна наша смерть! — Скоро это все закончится! — утешал Бутылыч, немного покачивая меньшую, — я уверен, что можно договорится с Кратким, чтобы мы оба смогли победить. За эти слова Брялок могла себя очень сильно поругать. Насколько могла быть мала вероятность, что на следующем исключении не будет исключения кто-то из них? Девушка почувствовала себя лицемеркой за то, что внушила другу ложную надежду. Они вдвоем не выберутся отсюда. Это же понятно. Слишком хорошо понятно. Это может даже очень сильно пугать. Все просто: только один! Слишком просто. Слишком жестоко. Слишком бесчувственно-просто. Настолько, что кажется нереальным. Как такое вообще может с ними происходить? Что с ними происходило до этого? Может, так всегда было до и жаловаться им не на что? Может, это самый милосердный для них вариант? Просто смерть — это единственный выход отсюда? Стать объектом? Не тюрьма ли это внутри пустой оболочки? А может быть все иначе, могло бы быть иначе? Все будет иначе? Как они тут оказались? Оказались на этой планете. Просто оказались, но откуда? Видит что-нибудь, кроме этого будто забытого пейзаж самим Суши Богом. Они видели? Звуки машин, крики соседей в окнах, вечную спешку в ходьбе прохожих куда-то. Это было. Было когда-то и где-то. Где же оно теперь? — Но, что будет потом? — сказала это так и тихо и какой хрипотой в голосе Брялок, что даже Бутылыч, который был очень близко, прямо над её головой-телом, не услышал и не переспросил даже. А может, он просто не знал ответа на этот вопрос и просто решил проигнорировать его, дабы над ним не думать сейчас и потом? Потом. Что же будет потом? Они останутся здесь или где-то ещё? Их отпустят домой? Какой дом? Напрягая все извилины, которые ещё уцелели в у неё в мозге, Брялок пыталась вспомнить свой самый первый день здесь. Но был ли он вообще? Стоило ей вспомнить “самый первый”день, как тут сразу же всплывал ещё один день, что был раньше предыдущего, а потом ещё один день, что был раньше этого, потом ещё один, и ещё один, и ещё один. Пока не коснулась своего страха. Это был будто какой-то неприятный сон. Тогда было раннее утро, как сейчас. Страх и нервозность, которые подавили её вечный гнев. Откуда же этот гнев и вечная нервозность? Она сидит на пне и смотрит на одинокую маргаритку, у которой, вместо привычного желтого диска, был глаз. Самый обычный глаз: чёрный хрусталик, темно-алая радужка. Но была особенность: по радужки шла спираль, которая могла даже загипнотезировать обджекта. Листья были оторваны, а по краям того, что осталось, шла на приятная хрустящая коричневая корочка. Пару лепестков отсутствовал, словно на ней хотели погадать, но гадали какой-то хаотично. Ее голос? Она умела говорить? Она её что-то рассказывала. Про какую-то заправку и ночь. Что за заправка? Но вспомнить уже ничего нельзя было. Любые звуки и воспоминания погрязли шум, который резал сознание на две части: до и после. Пришла боль от удара головой. Брялок лежала на боку, чувствуя, как шерсть на голове слипает теплая кровь. Все тело сразу парализовало. Она могла отсюда видеть Бутылыча, которому оторвали ноги. Он пытался ползти, кажется, он даже звал её, искал глазами. Он увидел её! Звал её! Но девушка будто разучилась говорить, зрение становилось то четки, то основа размывалось, а в ушах стоял шум, который закрывал собой все, что только можно было. Она просто лежала в траве. Что-то булькало. Быстро моргала, чтобы что-нибудь увидеть, но глаза настойчиво не хотели сфокусироваться. Словно не хотели, чтобы их хозяйка увидела, как её друга сейчас разорвала на куски одноглазая буква, “размазыаая” того по земле собой и своими острыми иглами. Эта же буква медленно поворачивается к ней и летит прямо на нее. Глаза закрываются. К сожалению, они откроются потом снова и явят неизбежное, что надо будет с горечью принять, как свою смерть.