Ещё один повод вернуться

Надежное: как таинство

Непреложное: рас—станемся!

М. Цветаева

По кухне разносился аромат съестного. Данковский вдруг осознал, как ему хочется горячей пищи, просто сесть за стол и пообедать, а не перекусывать на ходу всем, что под руку попалось, отвлекаясь на еду только когда голова кружится и руки начинают трястись. Бурах возился у плиты, будто нарочно избегая зрительного контакта. Наконец, он обернулся. – Ты уже всё решил, ойнон? – Да, – Данковский помедлил. – Поеду. – Жаль, жаль, – Артемий небрежно вытер руки и, бросив тряпку у плиты, приблизился к столу. – Остался бы. Что тебе эта Столица? Ты нам ой как нужен. – Тебе в смысле? – Данковский почувствовал опасность. Сейчас его начнут отговаривать. – Да при чём тут я! Городу… людям. Про Рубина говорили, что он людей не любит, хоть и служит им. Интересно, любит ли людей Бурах? Должно быть… А сам он, Данковский, любит ли? Возможно, некоторых. Пока бакалавр гонял в голове эти мысли, гаруспик наблюдал за ним, сидя напротив, и не мешал. Пауза затянулась. Бурах вздохнул. – Даниил, ваши линии скоро разойдутся. Оно и без линий очевидно, – гаруспик как бы невзначай накрыл ладонью руку собеседника. На долю секунды Данковского охватило желание вскочить и опрокинуть что-нибудь на пол, но вскоре оно уступило другому. Борясь с комом в горле, который прогнать можно было только одним способом – криком, он вдруг поймал себя на мысли, что это прикосновение большой горячей пятерни сельского знахаря чрезвычайно приятно. Воображение тут же дорисовало картину – алый рукав шинели, чёрные погоны, глаза цвета грозового неба с тёмной каймой вокруг радужки. Бакалавру вдруг захотелось, чтобы это мгновение длилось, он едва успел остановить себя, чтобы не перевернуть ладонь вверх и провести пальцами по запястью. Шумно выдохнув, он, наконец, высвободил руку и ответил: – Это только параллельные линии не пересекаются. А иные как разошлись, так, может, и сойдутся. Лишь бы не прерывались. Бурах опустил глаза. Ему вовсе не хотелось давить на больное, тем более на то, что Данковский желал скрыть – тщетно, поскольку в городе повсюду глаза и уши. Гаруспик встал и снова занялся своим варевом, хоть в этом не было необходимости – суп доварится и так, да только невысказанное само не явится, надо всё же обговорить. – Даже не спросишь ни о чём? – как бы невзначай бросил через плечо Бурах. – А чего теперь спрашивать? Чем ты думал? Известно чем – у тебя руки-ноги вперёд головы соображают, – выдохнул Данковский. И, помолчав, добавил: – Каждый сделал, что смог. Артемий так и не собрался с духом, чтобы прямо спросить, зол ли на него бакалавр. Да и какая разница – рядом им не жить и вместе не работать. Но Данковский, будто зная, к чему идёт разговор, избавил его от такого затруднения. – Думаешь, я чудовище – угробить весь город ради одной его части, пусть и выдающейся? Не говори, я… я тоже сделал, что смог. Не думай об этом, у тебя теперь и так забот полон рот, – Данковский кивнул на детский рисунок, приколотый к стене иголкой. Бурах улыбнулся. – Почти готово. Останься, ойнон, хоть пообедать. – Извини, собраться нужно. Поезд отходит в восемь, – ответил Данковский, с трудом превозмогая желание остаться и получить, наконец, свою тарелку горячего. – Прощай… эмшен. Выходя из дома, Данковский столкнулся с молодой женщиной из городских. Кажется, дочь капитана Равеля. Она, недобро глянув, сухо поприветствовала его и прошла внутрь, не ожидая ответа.

***

Бакалавр поймал себя на мысли, что пробыв две недели в городе, затерянном посреди степи, ее саму он толком так и не увидел, если не считать однообразного пейзажа в окне поезда. Отсюда она казалась совершенно безжизненной. Насекомые, грызуны, птицы… одонги. Понятно, что жизнь там, конечно, есть – особенно для тех, кто разговаривает с травами и видит что-то значимое в переплетении корней, как Бурах. Но прикоснуться к этой жизни Данковскому не удалось и не слишком-то хотелось. Этими мыслями он занимал себя, сидя в генеральском купе. Самого Блока не было, томительное ожидание только поддавало жару внутреннему ликованию: три дня до Столицы они будут рядом, а там – хоть трава не расти. Травы, как здесь, там действительно не будет. Может, там морок проклятой цветущей твири отступит, сырой столичный воздух голову остудит. Хорошо бы. Переживать расставание будет проще. С досадой Данковский поймал себя на мысли о неизбежном, хотя сам же обещал себе в пути к ней не возвращаться, прощание же он велел себе принять как должное. И вот внутри снова что-то затрепыхалось, холодный комок шевельнулся в солнечном сплетении. Отвлечься от тягостной мысли не удалось, Данковский признал поражение и, упершись локтями в стол, опустил лоб на ладони. Кожа перчаток показалась неожиданно мягкой, но недостаточно холодной. Бакалавр вдруг осознал, что страшно хочет спать. К ужасу для него, в таком состоянии его застал генерал Блок. Данковский вздрогнул, когда дверь купе приоткрылась, и мгновенно выпрямился, но глаза, быстро отвыкшие от света, его выдавали. – Не хотел вас потревожить, доктор, прошу прощения, – произнес Блок, скидывая шинель. – Решил, что вы будете так добры составить мне компанию в дороге. – О, разумеется, с удовольствием, – выпалил Данковский и откинул со лба прядь волос – неосознанно, будто пытаясь хоть на секунду скрыть лицо. Бакалавру чудна была природа смущения, которое вдруг овладело им, как и само чувство, которое он давно не испытывал, а за минувшие две недели, кажется, вовсе позабыл, что это такое. – Располагайтесь же. Попробуйте отдохнуть, – генерал жестом пригласил устраиваться поудобнее. – Не беспокойтесь, я просто немного задумался, – отмахнулся Данковский, хватаясь за любую возможность не снимать плащ и перчатки. Это его последняя броня, вынесшая все удары недружелюбного степного города, и расстаться с ней сейчас – значит, признать, что всё теперь совсем кончилось, стало быть можно расслабиться. Однако расслабляться нельзя – ни на три дня, ни на три часа. В тесном и неуютном, но всё же в обособленном помещении вдвоём с человеком, с которым хочется быть рядом, но придётся разлучиться совсем скоро. "Не жили хорошо, нечего и начинать", – примерно так говорил себе Данковский, когда представлял этот момент. Момент настал, а он всё равно оказался не готов, и сидел теперь перед Блоком сонный и растерянный в своём нелепом облачении, покидающем город тоже не без потерь. – Повидал Бураха перед отъездом, – сказал Данковский просто ради того, чтобы хоть что-то сказать. – И что он? – Блок смотрел слишком заинтересованно для человека, задавшего вопрос только ради того, чтобы поддержать беседу. – Уговаривал остаться. – Вижу, ему не удалось, – генерал улыбнулся, не сводя глаз с собеседника. – А вы сами-то разве не думали? – Думал, – признался Данковский. – Не то. – Я бы на вашем месте подумал ещё, Даниил. Всё же в Столице… "Небезопасно", – едва не произнёс Блок, но запнулся, желая подобрать слово менее пугающее. – … Ничего хорошего меня не ждёт, да? – отозвался бакалавр. – Могу лишь предположить. – Знаете, генерал, я привык всё проверять лично. К тому же… вот парадокс: пациенту легче знать, чем он болен, нежели жить в неведении. Неопределённость пугает, а называешь ему диагноз – хоть бы и смертельный – говорит: "Спасибо, доктор, теперь хоть знаю, что недолго мне осталось". И – что удивительно – успокаивается. – Могу понять. Лучше получить отвратительный приказ, чем мучительно ждать хоть какой-нибудь. Неопределённость пугает больше. Данковский, наконец, осмелился прямо взглянуть на Блока. – Вы считаете, стоило поступить иначе? В конце концов, комиссар… Блок вздохнул. Бакалавру показалось, что внутри у полководца, всегда такого собранного и спокойного, что-то дрогнуло. – Я выполнил бы любой приказ. Если вам интересно, чего хотел бы я сам… – Простите, я не... Я нисколько не сомневаюсь, – выпалил Данковский. – Я бы хотел, чтобы вы нашли, что искали. Может быть, ради этого стоило отвести гражданских в степь и разнести весь город. К счастью для Данковского, в этот момент принесли чай. Бакалавр почувствовал, как к горлу подкатил комок, а в носу предательски защипало. Теперь же он мог хоть на несколько секунд сделать вид, что занят своим стаканом. Влажный блеск в глазах можно списать на первый глоток горячего питья. Данковский еле заметно поморщился, когда кипяток обжёг язык и нёбо. Ему вдруг захотелось снять перчатки. Пожертвовать частью брони, чтобы ещё ненадолго избежать взгляда Блока и этой его бессовестной прямоты. – Каждый сделал, что смог, – проговорил он, высвобождая руки. – Я ещё не сделал, – отозвался Блок, и это заставило Данковского поднять глаза. – Я хотел бы уберечь вас от всего, что может ждать вас там. Но я не смею, не имею права вам предлагать… хоть мне и нужны медики, и я был бы рад принять вас. – Оставьте, Александр. Я не стану скрываться, гадая, с чем столкнусь завтра, и ждать, пока обо мне забудут. Была не была! – Спасибо, – Данковский накрыл ладонью руку Блока, большую и теплую, шершавую на ощупь. Генерал склонил голову набок. – У вас ледяные руки. Пейте чай скорее. Позже, вспоминая этот эпизод, Данковский размышлял, что это было – нерешительность генерала или же его невероятная прозорливость. Блок мог взять его озябшие руки в свои, они могли сплести пальцы, возможно, он успел бы скользнуть пальцами по запястью у края манжета. Нет, Данковский смущённо убрал руку и обхватил ладонями подстаканник, осознав, что действительно очень замёрз. И всё же это короткое прикосновение он унёс с собой, будто запомнил кожей. Пронёс через холод подвалов Комиссариата, трепетно хранил в маленькой неприветливой комнатке общежития, похожей на ящик для перевозки какой-то птицы или животного. Вспоминал это ощущение внезапного тепла в перерывах между лекциями в училище, где коллеги шарахались от него, как от больного песчанкой, и – непременно! – именно с этим ощущением писал на фронт, пока можно было писать.

***

– Я буду писать вам. Блок смотрел куда-то в сторону. Слова Данковского будто вырвали его из потока мрачных мыслей, и генерал повернулся в его сторону, едва заметно улыбнувшись. – Что ж, пишите. Знаете, солдаты ждут этой почты пуще предстоящего боя. Читают письма друг другу, потом эти листочки с собой носят. Буду теперь, как они. На перроне, среди гомона, табачного дыма и запаха креозота, солдаты прижимали к красному сукну шинелей жён и подруг, детей и матерей. Вот пожилая женщина перекрестила долговязого юношу, на котором военная форма болталась, как мешок. Где-то ныл озябший ребёнок, рядом зарыдала женщина, и мурашки бежали по спине от её криков, будто от воплей, доносившихся из заколоченных домов в чумных кварталах. Данковскому нестерпимо хотелось взять генерала за руку, но останавливало присутствие адъютанта и ещё двоих офицеров. – Я обязательно вас найду, когда вернусь. – Я дождусь, – выпалил бакалавр. Он хотел сказать ещё что-нибудь, но слова не шли на ум. Что-то банальное, вроде "берегите себя", – язык не поворачивался. В два слова всего не вместишь, да никаких слов не хватит! Мучительно Данковский перебирал слова, и всё казалось каким-то мелким, пошлым, всё было не то. – Вы уж будьте так добры. Ну всё, пора, – Блок хотел было двинуться в сторону вагона, но помедлил. Данковский снял перчатку и протянул ему руку. – До свидания, Саша. Рукопожатие длилось не больше дозволенного рамками приличия. Бакалавр смотрел, как он отдаляется и исчезает в вагоне, и будто баюкал на груди левую руку, сжавшую снятую перчатку. Броситься следом, одним прыжком взлететь на подножку? Догнать и обнять? "Тьфу, чёрт, чего только в голову не придёт. Взрослые же люди", – сетовал про себя Данковский. Он не запомнил, как тронулся поезд, как солдаты махали из окон родным, и какой-то мальчишка, бежавший за вагоном, едва не сбил его с ног. В голове пульсировало: "Прощайте, Даниил". "Прощайте" – вот же слово нашёл! Будто с концами, будто не обещал только что вернуться и найти. Данковский негодовал, в то же время кричать хотелось больше от гнева – от злости на самого себя. К чёрту бы этих военных, хоть бы они и бросились на него втроём, вздумай он обнять генерала на прощание. Бакалавр вспомнил вкус отвратительной степной твириновой настойки и пожалел, что не прихватил бутылочку на память.

***

– Вы… – Здравствуйте, Даниил. Он появился на пороге – такой невозможный и такой… далёкий что ли? Данковский сперва не поверил: он машинально опустил взгляд на свои ладони, желая проверить, сон ли это, и проснуться. Но Блок стоял здесь, в коридоре общежития, где воняло отходами жизнедеятельности многочисленных кошек и чем-то горелым, где, кажется, ни секунды не бывало тихо, и совсем не вписывался в этот убогий интерьер. В своей красной шинели, гладко выбритый и аккуратно причёсанный, он явился откуда-то из другого мира, из прошлой жизни, и Данковский в растерянности только и смог пробормотать: "Чего вы хотели?", как ответил бы любому визитёру, нарушившему его и без того неспокойное существование. – Забрать вас отсюда, – твёрдо ответил генерал и, помолчав, продолжил. – Разве вы забыли? Уже не ждали меня? Блок шагнул вперёд, и Данковскому не оставалось ничего, кроме как предложить ему войти. – Я… вы простите меня. Вы даже не предупредили, – бормотал бакалавр, провожая его в свою комнату. – Я же обещал. Дверь захлопнулась. В тусклом свете настольной лампы Данковский казался тенью с черными провалами вместо глаз и болезненно белым лицом. Пожалуй, генерал иначе представлял себе этот момент. Он подался вперёд, но бакалавр с неожиданным для тени проворством скользнул к окну, чтобы приоткрыть захлопнувшуюся форточку. – Тут холодно, – будто извиняясь произнёс он. – Но этот запах… Хотите папиросу? Я сейчас сделаю чай. – Не нужно чаю, – Блок извлек из-за пазухи бутылку вина. Будто плотный занавес опустился между ними, став неприступной стеной – Блок не знал, как это описать и какова причина такой перемены, но едва ли не кожей чувствовал ту неловкость, с которой Данковский говорил и двигался в его присутствии. Как было признаться, что почти перестал надеяться и уже ничего и никого не ждал? Данковский не верил сам себе: казалось, одно мгновение – и всё исчезнет, погрузится в темноту, которую тут же взорвёт яркий свет, как на допросе. Не зная, куда деться от этого тревожного чувства, бакалавр закурил и плотнее закутался в плед, накинутый на плечи – единственную доступную сейчас броню. Бокалами послужили металлическая кружка и кофейная чашка тонкого фарфора, невесть как оказавшаяся в этом хлеву – прямо как её владелец. – Завтра я пришлю людей, они помогут вам перевезти вещи, – несколько глотков вина, и генерал, кажется, отбросил прочь остатки неуверенности. Как бы ни представлял он себе эту встречу, как бы ни отличалось всё происходящее от его ожиданий, стена – не стена, пришёл он именно за этим. – Что вы такое говорите, генерал. Вы всего не знаете… вам не нужно быть здесь, – с момента их встречи Данковский ни разу не присел. Он будто не знал, куда себя деть, курил одну папиросу за другой и почти не притронулся к вину. – Отчего же? Бакалавр не знал, что ответить. Ему вдруг показалось, что силы в одно мгновение покинули его, и рассказывать что-либо он совершенно не в состоянии, да и смысла нет. – Вот что, Даниил. Я не должен находиться здесь точно так же, как и вы. Это мы исправим завтра, – голос Блока звучал настойчиво и, как показалось Данковскому, слишком громко. Он прижал ладонь ко лбу и, наконец, сел на кровать. Генерал подвинул ближе к нему фарфоровую чашку. – Выпейте. Не хотите говорить – и не нужно, просто выпейте со мной. Холодное вино обожгло горло и заставило вздрогнуть, когда холод, кажется, разлился внутри грудной клетки. В носу защекотало. – Ну, за встречу. Я ждал её, – Блок приподнял над столом железную кружку. – За встречу, – эхом отозвался Данковский. Ему захотелось откинуться на кровати и провалиться в сон, чтобы проснуться – а этого ничего не было. Как ни в чём не бывало собраться, выпить пустого чаю и отправиться в училище. Он совершенно не был готов к этому чувству, к любому хоть сколь-нибудь значительному чувству – кажется, способность выражать эмоции покинула его, и он в недоумении пытался умом понять, что теперь должен делать. – Вы мне, кажется, совсем не рады. Простите, что не предупредил. Дурной сюрприз получился. – Нет, что вы, – рассеянно попытался оправдаться бакалавр. – Просто… неловко вас встречать вот так, и здесь… Пауза. – Ну прекратите же! – Блок улыбнулся. – Я обещал вас найти, вы обещали дождаться. Кажется, мы оба справились. Есть, что отметить. – Я едва не…mea culpa, иногда я думал, что не дождусь, – выдохнул Данковский, потянувшись к столу, чтобы поставить чашку. Неужто, стало чуть легче? Едва фарфоровое донышко коснулось потертой столешницы, Блок перехватил его руку и сильно, но мягко сжал ледяные белые пальцы. Тёплая шершавая ладонь – почти как тогда, почти забытое ощущение. Данковский вздрогнул – то ли от неожиданного прикосновения, то ли от осознания того, как вообще он мог забыть этоощущение, – но руку не отдёрнул. Почувствовав это непроизвольное движение, Блок разжал ладонь, позволив бакалавру действовать на своё усмотрение. Тот не нашёл ничего лучше, чем схватиться за чашку. Едва заметный блик, трепещущий на золотой каёмке. Едва ощутимый укол где-то между рёбрами. Еле уловимое чувство из прошлого.

***

В солнечном луче, проникшем сквозь неплотно задёрнутые шторы, плясали пылинки. В полумраке комнаты, снаружи которой разливалось светом и звуками весеннее утро, Данковский курил, сидя в постели, Блок лежал рядом, и рука бакалавра покоилась на его груди – генерал кончиками пальцев водил по ладони, очерчивая линии. – Он говорил мне про линии. Про то, что наши с тобой скоро разойдутся, – выдыхая дым, Данковский припомнил эпизод прощания со степным лекарем. – Что-то он все-таки видел. – Это и без этой их степной мифологии было понятно, – возразил Блок. – Я тогда ответил, чтокак разойдутся, так и сойдутся, лишь бы не прервались, – продолжил бакалавр, будто не слышал реплику генерала. – Хоть в чём-то я был прав, а не он. – Конечно, ты был прав. Большая горячая рука сжала тонкие длинные пальцы, два из которых – Данковский молчал об этом – были сломаны. Генерал вдруг начал напевать мелодию, в которой бакалавр узнал популярную солдатскую песенку со словами "теперь я вижу путь, я должен лишь идти".