Монастырь всех грешных

“Если сделать хотя бы одно исключение из правил,

Хьюго правила не любил. Точнее, мои милые читатели, объясню проще. Он терпеть их не мог. Целых три месяца своей жизни он потратил на то, чтобы укрываться в Монастыре, где каждое утро начиналось с пения псалмов, а вечером слышались лишь тихий шелест ряс монахов. Старое здание Монастыря Святой Екатерины, как ему казалось, скоро развалится, он до сих пор помнит, как ему на голову недели две назад чуть не упал тондо с изображенной Святой Екатериной внутри. Он не понимал духовности и правил монастырской жизни - для него это перечень ограничений, правил и свобод. Однако среди всех правил есть и свои исключения. Понимать он начал только недавно, сначала он не хотел внимать, что его держит в этих серых стенах. Хьюго бы уже давно мог ускользнуть от служителей Господа и городской стражи. Ему было плевать на монахов, что трудились день ото дня, с лицами полными благодати и состраданий. Ему было плевать на Квирина, который пытался приучить его к монастырскому труду. Ему было плевать на Гектора, который пытался дать ему поработать на складе. Ему было плевать на сестру Адиру, которая пыталась приучить его вести церковные приходы. Ему было плевать даже на...Парень не хотел этого осознавать, он был погружен в свой эгоизм и не пытался признаться самому себе, что его держит сын настоятеля. Хьюго как обычно занимался ничем, единственное, что он смог сделать, это помочь монашкам перетащить несколько мешков с греческим зерном на склад. Сейчас же он сидел на скамье и слушал мессу среди прихожан, которые хотели получить прощение Господа и снискать его благодать. Хьюго как обычно не вслушивался в слова Квирина, он смотрел лишь на Вэриана и пытался запомнить каждую деталь его лика. Юноша был на вид спокоен и безмятежен, он выражал сдержанность и покорность Господу, эти яркие голубые глаза были не видимы за полузакрытыми веками. Губы же ему напоминали сады Эдема, такие нежные, мягкие, бархатные и недоступные для человечества. Движения рук же было столь грациозным, что ангелы смело могли закрыть свои лика от стыда, завидуя белой завистью. Пусть злые языки тоже горят от стыда, никто не имел права взирать на его юношу. Он искал его. Он вновь его увидел. О горе! Увидев его однажды, он хотел его видеть тысячу раз, он хотел его видеть непрестанно. И - можно ли удержаться на этом адском склоне? - он перестал принадлежать себе. В полумраке монастыря, средь всех этих свечей, танцующих в ритме вечности, Вэриан казался воплощением небесной красоты, и Хьюго не мог себе признаться, что остался лишь из-за него. По окончанию мессы горожане и горожанки расходились, унося за собой чистые сердца и очищенные души. Однако Хьюго, по обычаю своему не побежал вперед всех прихожан, чтобы уйти в мужскую часть Монастыря и скрыться от любопытных глаз. Он задержался, чтобы полюбоваться юношей, а когда почти все ушли, пошел за ними. Вдруг до его ушей донесся злой возглас Квирина, который снова отчитывал Вэриана. Хьюго спрятался за колонной и наблюдал за ними издалека. — Идиот, когда ты начнешь думать головой? Каждый раз делаешь ошибки, когда же ты запомнишь, курья голова, что сначала подают хлеб, а потом вино. Ты понимаешь, что оскорбляешь плоть Христову? Сначала едят плоть, а потом запивают её кровью, а ты что сделал? Подал кровь, а следом плоть? — Квирин был в гневе от того, что его сын так оскорбляет Господа. Он держал сына за руку, крепко сжимал худое запястье, оставляя следы от пальцев. Он ногтями буквально впивался в нежную кожу сына, оставляя кроваво-синие оттенки. — Прости, отец, я забылся, — Вэриан не поднимал свой взор с пола, он, если честно, и слушать то отца не хотел, просто понимал, что его ждет за непослушание. — А свои опыты забыть не можешь...Лучше бы помнил, что мы воссоздаем распятие Спасителя, — Квирин всё ещё сжимал руку сына, ему было плевать на других алтарников, которые наблюдали за этой сценой. — Хорошо, отец, как скажите, — Вэриан предпочел замолчать, пусть его отец успокоится. — После того, как уберетесь на алтаре, ты будешь стоять два часа на греческом зерне прямо на общем дворе. Знай, что тебе будет за то, что ты забывчив, — Квирин в своих глазах выглядел победителем, нет, даже не так, он был уверен в своей правоте и хотел, чтобы все это осознавали от капелланов до собственного сына. — Слушаюсь, padre, — Вэриан всё так же не поднимал взгляд на отца. Квирин довольный собой отпустил руку сына и ушел прочь из апсиды, оставляя за собой мрачную и холодную ауру. Юноша в этот момент потирал свою руку, на которой остались следы его дорогого padre. Некоторые младшие алтарники, включая и Йонга, подошли к нему и начали спрашивать в порядке он. Вэриан лишь шикнул на них приставляя палец к губам. У алтаря нельзя говорить, только бегло прошептать что-то и лишь о Боге, и то нежелательно. Алтарники поняли, что это не их дело и начали убираться. Вэриан же жестами руководил уборкой, Йонг иногда подходил к нему и пытался завести диалог, но тот лишь злобно на него смотрел и отправлял убираться. Если быть честным, то он не хотел так поступать с Йонгом, он любил его как младшего брата, которого у него не было, просто злость на отца была сильнее дружеских чувств. Хьюго смотрел на это, выпучив глаза. Квирин ему казался добрым дядькой, конечно, со своими странностями в голове, у кого же их нет? Однако он не видел, парень никогда не видел такого отношения к Вэриану. Да и, если быть честным, он не особо привязывался к людям, чтобы следить за их взаимоотношениями. Вэриан просто был исключением из правил. После уборки алтарники разошлись кто куда, кто в дормиторий, кто во двор помогать монахам и монашкам, Вэриан закрыл Царские врата и пошел вместе с Йонгом во двор. — Вэриан, может не пойдешь туда? — Йонг выглядел обеспокоенным, он волновался за своего друга, которого считал старшим братом, и совершенно не хотел, чтобы его наказывали — Рано или поздно я бы всё ровно туда пошел. Не беспокойся, не тебе отбывать наказание, — Вэриан говорил это с равнодушием, он уже привык, что его часто наказывают. — Почему он так жесток с тобой? — Йонг всё никак не хотел успокаиваться — Любопытство сгубило кошку, — Вэриан повернул голову к Йонгу и приподнял уголки губ в лёгкой улыбке. Хьюго вышел из-за колонны по пошел за ними. Вэриан и Йонг, услышав шаги, повернулись на источник звука и увидели перед собой парня, которого, впрочем, недолюбливали из-за слишком похабных шуток или из-за неуместных слов. — Вэриан, я слышал о твоей ссоре... — Хьюго не успел договорить, как его перебил сам юноша. — И что? Опять хочешь поглумиться надо мной, Роттвейдж?* Иди снова монашек гоняй, а от меня отстань, — Вэриан начал огрызаться — Да, Хьюго, иди куда шел! — воскликнул Йонг, пытаясь толкать руками Хьюго в сторону. Однако сдвинуть его с места он не мог из-за недостатка физических сил. Хьюго продолжил стоять, смотря то на Йонга, то на Вэриана. — Нет же, послушай, я знаю, что его Высокопреподобие выкинул все твои снадобья, порошочки... — Да. И что с того? — Я соберу тебе всё, что нужно, просто напиши мне список. — Роттвейдж, ты с ума сошел? Зачем тебе это? — С того, что отношение его Высокопреподобие к тебе несправедливо. — Мой padre понимает, что такое милосердие и когда для него есть место. — И всё же, если позволишь, то я достану для тебя всё. — Зачем тебе это надо? Ты лучше занятие найти не можешь? — Мне скучно в этих стенах, да и мрачно тут. Я не против снова выйти прогуляться по Соллельной площади, Вэриан с недоверием смотрел на Хьюго, он не понимал, что за игру тот затеял. Посмотрев на Йонга, который взглядом умолял согласится, ведь понимал, что рано или поздно Вэриан не выдержит и сам сбежит из Монастыря за всем, что ему надо. Только его отсутствие заметят и снова накажут. Юноша, выдохнув и взвесив все за и против, выдал: — Хорошо, но есть условие - не кради. Это грех. Я сам дам тебе деньги. — Вот и хорошо, “Веснушка”. Как пожелаешь, как там в восьмой заповеди говорилось? “Не кради”? Хорошо, будь, по-твоему, — Хьюго был доволен собой, его глаза сияли от счастья. — Не называй меня “Веснушка”! Ты всё время даешь мне прозвища, мешаешь познавать правильный путь, подшучиваешь надо мной. Окстись, почему именно я, а не другие? Хьюго смотрел Вэриану в глаза, он бы хотел рассказать о том, что чувствует. Что хочет прижать его к алтарю. Касаться его губ и чувствовать их мягкость, нежно целовать каждый пальчик на его руках, молиться ему на коленях, будто он Господь. Зажать в своих объятьях и никогда не отпускать, трогать его черные волосы и зацеловать каждую родинку, каждую веснушку на его теле. Хотел, но не сейчас. Не время. — Ты единственный, ради кого я могу сделать исключение.

****

Хьюго бродил по вечернему Виэлль-Корон, он ходил с тем списком, что ему приготовил Вэриан. Если бы ему однажды сказали, что он будет искать ингредиенты ради кого-то по собственной воле, то он бы рассмеялся в лицо этому окаёму. Однако сейчас он бродит по вечерним улочкам и ищет всё, что ему нужно. Однако его взгляд зацепился за знакомую фигуру, средь всех горожан и горожанок, проституток и воров, она была там...Женщина. Донелла здесь и смотрела на него, её холодный взгляд пронзал его. Она подошла к нему, она была высока - так строен был её тонкий стан. Она была бледна, словно снег, стара и красна как маков цвет. Белокурые волосы, собранные в нечто на подобие хвоста, быстра она как оса, в плотно облегавшем её талию корсаже, в блекло-коричневом раздувавшемся платье, сияя глазами, она казалась существом воистину неземным. — Хьюго, где ты пропадал? — Она смотрела на него с высока, ей нравилась та власть, что сейчас в её руках. — Я...Живу в Монастыре Святой Екатерины, — Хьюго смотрел на эту вековуху, он всегда знал, на её уме всегда что-то было. — Мило, не замечала твоих пристрастий к Господу, содомит... — Её слова были ядовитыми, обжигающими, она всегда знала в какую цель ей бить, она знала о его слабостях, она знала, что он... — Хорошо, буду говорить без утайки, я не смог достать сумку с короной. У меня её украли. — Какая умница, может мне тебя по головке погладить? Мне нужна эта сумка...подожди, корона? Там не книга? — Донелла была в замешательстве. — Нет, не книга, корона, — Хьюго пожал плечами. — Господь, спаси и сохрани, да где же она может быть... — Госпожа, я могу узнать, что это за книга? — Личный дневник мой давней знакомой - Уллы. Я тебе о ней говорила, она была не только проституткой, но и человеком большого ума. Мне нужны её записи. — Улла? А сына у неё не было? — Насколько мне припомнится она родила сына от какого-то мужчины, который был вроде бы отсюда. Может быть, она просто нагуляла ребенка, проститутки они такие. Что с ребенком и с тем мужчиной случилось - не знаю. Пропали. Впрочем, как и она сама. — В Монастыре живет настоятель Квирин вместе со своим сыном, его мать как раз звали Уллой, — Хьюго скрестил руки, ему, впрочем, всё ровно, что там хотела Донелла, ему был сейчас важен его новый объект увлечения. — Хоть одна хорошая новость за этот день. Тогда поройся в его вещах, если найдешь эту книжку - передай мне. Она будет красная, от всех других книг её будет отличать форма. Поскольку она венецианка, то её книги были прямоугольными, а у нас они квадратные. Написано все шрифтом, который отличался плавно выполненными буквами со сдержанной органичной отделкой, — Донелла знала, о чем говорила, когда впервые увидела книгу такой формы, она удивилась, ведь привыкла к квадратной. — Хорошо...попробую поискать, - он выдохнул, задумывался о том, чтобы забыть про это задание. — Не попробуешь - найдешь. Без исключений. Иначе я сдам тебя суду как содомита, забыл, что я знаю твой маленький секрет? — Донелла ухмылялась, как хищник, который загнал жертву в угол. Она прекрасно знала, что Хьюго любитель юнцов и часто манипулировала его слабостью. — Я понял, — Хьюго выдохнул, никто не должен знать об этом, а то его повесят на монфоконе, и всё. Донелла ушла, она передвигалась так быстро, что через секунду её след простыл. Хьюго же остался смотреть в ту сторону, куда пошла эта вековуха, как же ему было противно от своей слабости, за то, что им манипулируют как маленьким ребенком. Ничего, всего найти книгу, на этом можно будет усмирить свою череду исключений.

Дальше вами будут управлять исключения”