Хочу тебя увидеть

5:32: от: Неизвестный номер              Больше не возвращайся в квартиру сам. Это может быть опасно.       Антон неверяще сообщение несколько раз перечитывает: он думал, что на вчерашнем их одностороннее "общение" закончится, ведь собеседник, кем бы он ни был, все следы своего существования в этот же вечер стер, заставив парня несколько раз подумать о своей возможной скрытой шизофрении. И это в нем больше удивление вызывает, нежели страх от того, что человек за ним тщательно следит. Кажется, об этой стороне он вообще не задумывается. Первой мыслью в голове назревает главный вопрос, что мучает его все это время, и он не медлит с тем, чтобы его задать: 11:07: от: Я       вы кто?       Антон время сверяет — думает, что оппонент вполне себе может еще спать, раз легли они, наверняка, в одно время. А может, это не один человек, а целая команда, которая отслеживает каждый его шаг, проверяет каждые его действия и о нем все, вплоть до того, с кем он переписывался и когда в последний раз ходил в туалет знает? Он уже ни в чем не уверен — ему страшно, он хочет узнать ответы. 11:08: от: Я       что это было вчера? 11:08: от: Я       пожалуйста, объясните мне ситуацию, я вообще не понимаю… 11:09: от: Я       и в каком смысле «сам»? уверен, вы знаете, что вчера я заходил с другом и полицией. тогда что вы имеете ввиду? с вами?        Он последнее сообщение набирает и отчаянно утыкается лицом в руки, понимая, что ответа скорее всего не получит. Вспоминать события прошлого дня начинает, прокручивая в голове момент со стрельбой по новой. И снова это состояние тревожное возвращается, внутренности готовое перемолоть, все наизнанку выкручивая.        Немного ранее       Антон просыпается когда солнце уже в небе стоит высоко-высоко. В квартире стояла гнетущая тишина, и он поздно вспоминает, что Дима должен был уже улететь. Он на самом то деле правда очень хотел, чтобы он полетел к Кате, его девушке и, учитывая их давние отношения и факт их скорого окончания универа — будущей жене. Ей там плохо — чем-то серьезным болеет, а Антон мужик — он сильный, он справится. Преступника ведь поймали уже, да и полиция гарантировала ему безопасность. Чего бояться, верно?        Потягивается сладко, осматривается — будто стены эти в первый раз видит, ей богу. Квартира, конечно, не как у него самого — классическая многоэтажка, с годами изрисованным детьми подъездом, но и не захолустье. Они с Димой далеко не соседи, но тем не менее парень у него бывает чуть ли не чаще, чем у себя. Антон предлагал как-то переехать к нему, все же не чужие люди, да и друг его экономить сможет — все-таки квартира полностью принадлежит ему, в отличии от его, съемной. Но Дима напрочь отказался, не желая даже думать о том, чтобы на шее у кого-то сидеть. Он хотел все сам, все же это новая жизнь в новом городе, новые возможности и много всего другого красивого, как он как-то рассказывал блестящими от воодушевления глазами. И этому Антон несказанно рад, потому что во-первых, его друг и вправду развивался: усердно работал и работает до сих пор, соответственно квартиру на свои деньги снимая, а во-вторых, они бы после этой перестрелки вместе на улице оказались, и жизнь их стала бы напоминать больше выживание, чем проживание. Так что можно сказать, что все сложилось удачно, если это слово вообще сочетается с ситуацией, в которой он сейчас находится.        В универ он, естественно, не пошел. И имеет на это полное право — наверняка и студенты, и преподаватели видели по новостям то, что с ним произошло. Ему даже звонили его однокурсники, спрашивая о его самочувствии и сохранности, пока он находился в отделении. Конечно, он этим был не удивлен — серой мышкой Антон никогда не являлся, друзья на каждой паре всегда имелись, и новыми знакомствами он не пренебрегал. Даже Добровольский ему писал, мол, оставайся дома столько, сколько тебе будет нужно. И это на самом то деле было мило, даже трогательно, осознает он сейчас.        С дивана нагретого неохотно встает, и вспоминает, что одежду он вчера так и не сменил. К рюкзаку, что до сих пор в коридоре одиноко стоял, не спеша подходит. И в этот же момент за ним увязывается его кот — видимо, в комнату Димы на кровать залез, сразу как только тот ушел, ведь он животное гордое, и на полу спать не станет. Прямо с рюкзаком, на небольшой тумбочке, лежал свернутый листок, а поверх него какие-то ключи, от квартиры видимо. Глаза закатывает, думая, что Позов старых фильмов насмотрелся, и быстро разворачивает записку, где немного кривоватым почерком написан текст: "Знаю, что ты, придурок, телефон по ощущениям вообще не проверяешь, так что приходится писать тебе вручную, хотя мог бы просто отправить СМС. Ключи я оставил, но учти — они у меня в единственном экземпляре, так что не просри пж. Духовка у меня работает с перебоями, так что если вдруг надумаешь что-то готовить — используй газплиту. Ты наверное знаешь, но соседи у меня все семейные, с детьми, так что по вечерам желательно не шуметь. Маме твоей сам гостинцы куплю по дороге, не хотел тебя будить. Скажу, что от тебя. Вроде все. И, пожалуйста, Шаст, будет осторожен. Если что пиши, я на связи."       Антон улыбается, чувствуя от письма чужую заботу, и письмо обратно на комод с ключами кладет. Шутки шутками, но друг у него невероятный, лучший-лучший, хотя ему бы не помешало немного посидеть с прописной книжкой, ведь буквы его он различает чисто потому что каждый день их видит, конспекты его себе переписывая. Для других это был бы арабский нечитаемый шрифт, нерешаемый ребус, секретный шифр и много других словосочетаний-синонимов к описанию "кривой почерк".       Рюкзак пальцами цепляет, и вновь в гостиную проходит. Переодевается быстро — не смотрит даже, во что, просто первое попавшееся натягивает, чтобы одежду эту, будто всю пропитавшейся атмосферой криминала и больниц в стирку закинуть. А лучше выкинуть вообще — может, спокойнее станет. Но к осуществлению ни того, ни этого, не приступает — просто на пол мятой кучей бросает, чуть Сэра Македонского, что до сих пор подле его ног ошивается, не задев. Последний же мяукает недовольно, и обиженно возвращается обратно в комнату, из которой вышел — досматривать свой сон, наверное.       В глаза бросается телефон, который не проверялся еще с тех пор, как к нему Дима в участок заглянул. Он просто поставил его на беззвучный, потому что в один момент звонков и сообщений для него одного стало слишком много, что он просто устал. Чужая жалость ему была ни к чему, а раз рядом уже находился его лучший друг, то и не надо было ничего.        Старенький айфон в руки берет, время первым делом проверяет. В голове только оседает мысль, что ого, уже одиннадцать часов утра, как в глаза бросается то самое, единственное уведомление с зеленого приложения «сообщения», что выделялось среди кучи других цветастых мессенджеров. Внимания на бесконечные вопросы от знакомых и незнакомых людей он не обратил вообще, вместо этого сразу же открыв диалог с загадочным спасителем, либо же человеком, хотя бы попытавшимся таким выглядеть…       Настоящее время       Антон от переизбытка нахлынувших чувств прямо так на улицу и выбегает, успев разве что только кроссовки свои натянуть. И ему совершенно наплевать, что на улице так-то самый разгар зимы и метель, и что вне стен квартиры, если уж есть у кого такое сильное желание, пристрелить его будет гораздо проще. Он уже пробежал несколько кварталов, когда запоздало вспомнил, что его спасительный айкос остался в кармане куртки дома. В маршрут, которого, собственно, не существовало вообще, добавляется заход в магазин, один из которых он уже заприметил — тот находился на первом этаже примерно похожей с его нынешним местом жительства многоэтажки, убитый, грязный, но каким-то чудом еще работающий.        Там на прилавке лежала только одна пачка мальборо, но это уже ебать-нихуя-себе. Либо у людей в этом районе вкуса совсем нет, либо это настолько заблудшее место, что они уже товары по одному покупают, чтобы лишнее не оставалось. В любом случае, Антон не жаловался, и к одной пачке сигарет и зажигалке добавляется еще и пара бутылок дешевого спиртного — на названия он даже не смотрел, ему сейчас не важно.        И лишь в магазине, в относительном тепле, он наконец почувствовал свое тело, что уже кричало ему о своем скором обморожении. Посмотрев на себя в отражении неработающего холодильника с напитками, картина ему показалась не сильно ужасающей, скорее прискорбно печальной: с кудрявых волос капал вниз уже таящий снег, а открытые участки кожи покраснели и, ожидаемо, неприятно горели. Удивительно, что кассирша вообще никакой реакции на это не дала — и не такое видела, наверное. Лишь товары спокойно пробила и в пакет — спасибо, что не дырявый — все запихнула, к парню протягивая.       Кинув на прощание нечто отдаленное на слова благодарности, наружу вылетает, сразу же пачку табачного вскрывая. Достает одну, поджигает, и, наконец, затягивается столь желанным. Чувствует, как легкие заполняются спасительным дымом — после его легкого айкоса, конечно, такая сигарета дается ему нелегко, как в плане ее крепкости, так и в плане отвратительного вкуса, от которого он уже успел отвыкнуть. Но отпускать потихоньку начинает — с каждой затяжкой возвращается холодный разум. Совсем не похоже это на него было — вообще какие-то нервотрепные эмоции испытывать. Он привык плыть по течению и жить по принципу "не получилось — ну и хуй с ним", но в данном случае описать ситуацию как просто "не получилось", наверное, невозможно.        Домой ускоренным шагом идет — очень холодно на улице, в самом то деле — а в пакете звенят стеклянные бутылки крепкого. Если очень постараться, наложить множество звуковых фильтров и изменить тональность, то получится новогодняя мелодия. Мило, не правда ли?        Заходит в незапертую квартиру и укол вины чувствует, что вот так вот подверг опасности чужое имущество. Но его не было не так уж и долго, а соседи, как Дима говорил, люди семейные — наверняка с детьми сейчас сидят, либо на работе убиваются, чтобы ее как раз таки и обеспечить. Плечами пожимает, дверь в этот раз на ключ закрывает, и проходит на кухню, если ее можно было так назвать — она объединена с гостиной, так что, наверное, отдельной комнатой для еды она не считается. Раскладывает свои "безобидные" покупки, в этот раз придирчиво осматривает то, что он купил. "Зерно" отблескивает своими золотыми вставками и, в целом, выглядит неплохо, как и вторая бутылка, название которой он даже прочитать не смог — то ли английский, то ли итальянский вперемешку с немецким каким-нибудь, не поймешь. Открывает ту, что неизвестным именованием красуется, и заливает целиком в свою огромную кружку, в которой он обычно кофе заваривает, когда к другу приезжает. Кажется, у Димы где-то лежали специальные посудины для шотов — они далеко не ЗОЖ-ники, все же — но по ощущениям, эта его чашка для начала зайдет очень даже хорошо.        Он так и делает, начинает пить прям так, большими глотками, но в конечном итоге закашливается и чуть не выплевывает все содержимое на пол. Взял себя на слабо, получается, и не смог со своим же челленджем справиться — позор. Глаза слезиться начинают, а легким становится тяжело находить кислород для функционирования. Кажется, это уже конечная стадия алкоголизма, и если он умрет так, то это будет гораздо печальнее, чем в случае смерти от пули. Но то, о чем он думает, не случается, и он снова возвращает возможность дышать — значит, повод продолжать. В этот раз он медлит, пьет аккуратнее намного, не закусывает ничем правда, потому что просто нечем. А тем временем потихоньку, шаг за шагом, спокойствие расползаться по венам начинает, разум притупляется, и наконец становится хорошо-хорошо.        В конечном итоге в таком состоянии аффекта, он умудряется поставить на небольшом телевизоре Димы канал с какой-то второсортной музыкой, и начинает танцевать, — правда, танцем эти хаотичные движения телом назвать было тяжело. Но смысл этого ведь не в красивых движениях, а выбросе энергии, работе мышц и внутреннем удовлетворении, разве не так? И плевать ему было на то, что теперь уже его соседи громкую музыку не любят — до комендантского часа еще далеко, а сейчас еще все по закону — себе то он не мешает.        Сейчас он уже с трудом, но без лишнего нервяка произошедшее осмысливает, логику к каждому действию чужой стороны придать пытаясь.       В моменте, кажется, когда вместо активного рока медленная и спокойная музыка играть начинает, в голове возникает сумасшедшая, и, наверное, максимально глупая идея. И влияет на это то ли слова в песне про смысл жизни, то ли красивые виды с высоток, что так удачно вставили в клип. Но он, собственно, не медлит, ведь нужно жить здесь и сейчас, выполняя все свои планы сразу же, как они придумываются. Опять-таки, Антон ведь мужчина, он смелый малый, — читать как "под градусом" — а потому куртку на себя накидывает, да тапки Димкины на ноги напяливает.        На лестничную площадку выходит, и вместо того, чтобы спуститься вниз, почти на сто восемьдесят разворачивается и в сторону крыши резво срывается, за один шаг по две ступеньки преодолевая. Благо, здесь можно спокойно попасть на верхнюю открытую поверхность, даже двери для надежности нет — любой при должном желании может попасть в это многоквартирное здание сверху, и безопасность своего дома смысл теряет. Осознание этого Антона поежиться заставляет, но тем не менее задуманного он не оставляет, выходя наружу.        Вид открывается невероятный: вечером город оживает будто, и все вывески, незаметные днем, начинают светиться и пестрить разными цветами, притягивая к себе взгляд. Отдаленно слышатся чьи-то споры, громкая музыка с заведений доносится аж с других кварталов, и Антон очень тем, кто живет в той стороне, сочувствует. Хотя, если посмотреть с другой стороны — наверняка там каждый день какой-то движ происходит, и люди, в отличии от него самого, «в потоке» жизни находятся, что состоит из множества новых знакомств и нескончаемого веселья. Район, в котором жил он до переезда к Диме, славился своей спокойной атмосферой, где жильцы из уважения друг к другу никому не мешали, в основном в окружении своих семей и стенах своих квартир находиться предпочитая. И на самом то деле именно из-за этого отец Антона в свое время имущество именно здесь взял — не хотелось, чтобы их маленький сын слышал несуразную брань за окном и видел чужие попойки.        Зато сейчас он стоит, выпивший пару бутылок сомнительного качества алкоголя, а в голове одни лишь маты, потому что без них предложения составлять уже кажется невозможным. Отец, наверное, не одобрил бы.       Вечерний ветер с его уже отросшими кудрями словно играет, — скоро нужно будет записаться на стрижку — под свободную куртку забираясь, оставляя за собой на чужой коже мелкие мурашки. Проходя сквозь оставшийся от других тяжелый мусор, подвывает будто, а нетрезвый мозг составляет этот звуковой набор в что-то похожее на "больной идио-о-т". Глупо хихикнув, мысленно с ветром соглашается, и в этот же момент на край крыши запрыгивает. Держать равновесие сперва оказывается тяжело, но после он приноравливается даже, делая пару шагов вдоль бетонного ограждения.        Телефон достает, сверяет время — достаточно поздно, его таинственный незнакомец должен был уже проснуться, а для сна еще было рано. Отлично. от: Я            не знаю кто вы но читая ваши попытки защиты мне кажется я нужен вам живой       Если бы не Т9, встроенный в гаджет — разобрать хоть слово в этом сообщении было бы тяжело. Удивительно, как сам искусственный интеллект смог понять, что именно хотел написать этот парень. от: Я            так вот я уверен вы это уже знаете но я стою на краю крыши и думаю спрыгнуть  от: Я            с осознанием охоты на самого себя тяжело жить знаете ли  от: Я            от осознания неосознания почему это все происходит еще тяжелее       Ответа, как и ожидалось, не последовало. Сказать честно, на сообщения подобного рода мало бы кто ответил — подумали бы, что парень просто свихнулся.        Вздыхает, взор в небо устремляя. Он не уверен даже, видит ли сообщения его оппонент, и тем более не уверен в том, что ему вообще есть до него какое дело. Может, из вежливости чистой помочь пытался — не важно совсем, откуда номер его взял и как он знал о его передвижениях.        Снова пару шагов делает, для надежности руки по бокам поднимая. То ли ветер слишком сильный, то ли количество алкоголя в его крови очень большое, но качает его ощутимо — по ощущениям кажется, будто он та самая "танцующая" воздушная кукла около кафешек, что ручкой машет в сторону дверей. Сейчас, правда, таких редко увидишь — мода постепенно уходит, хотя такой вид рекламы для маленького Антона всегда была самой лучшей, что он тянул своих родителей в сторону заведения, куда указывал аппарат. И не важно, в какое — как-то он затащил их в дешевую кальянку. Опыт, конечно, оказался запоминающимся.        Оступается, чуть не летит вниз, но падает на левое колено и в последний момент успевает зацепиться рукой за край, не дав себе упасть. "Опасян" думает он, но виду не подает, потому что образ самоубийцы-мученика нужно держать до последнего, раз уже начал. Подниматься на ноги снова страшно, но от подобного рода занятия его спасает пришедшее сообщение, от неожиданности заставившее Антона чуть ли не подпрыгнуть. Он так и стоял, на четвереньках, на толстом ограждении крыши, и зажимал в руке телефон — непонятно, как он его не выронил после такого жесткого приземления на колени — и думал, не слезть ли лучше, раз неизвестный уже ответил. "Не лучше" мысленно отвечает он сам себе спустя мгновенье и открывает нужный диалог, искренне надеясь, что его не послали куда подальше, потому что если тот и вправду просто рандомный человек из сети, то после таких сообщений от Антона он как минимум должен будет отправить ему наряд психологов и скорой. от: Неизвестный           Что ты хочешь знать?        Действительно ответил. Антон от такого даже тушуется — не думал, что получить ответы будет так просто. Думает недолго, и снова к диалогу возвращается. Писать одной рукой и в таком положении трудно, но у него ощущение, что если подвинется — потеряет весь "вайб" и настрой разговора, а потому стоит, стиснув зубы, и печатает ответ. от: Я            кто вы такой? может, отец?  от: Неизвестный            Твой ангел хранитель.       Не отец, значит. Его главная догадка ломается с хрустом, и теперь становится даже жутко, что кто-то незнакомый по ту сторону телефона все время за ним наблюдает. от: Я             допустим. что это было вчера? почему меня убить хотят?       Антон и не замечает, в какой момент начинает использовать знаки препинания. Видимо, разговор обрел серьезный настрой, а в таких случаях не важно, под градусом ли ты, болеешь или умираешь ли ты — все равно обретешь способность писать писать правильно. Ответа, тем не менее, все еще не следует. В сообщениях, черт бы их побрал, не показывается, печатает ли что-то человек, и за это Антону хочется побиться головой о бетон, на котором он стоит.  от: Неизвестный           Ты в этом не виноват. Просто стечение обстоятельств.  от: Я          разве я не заслуживаю знать, почему за мной охотятся? пожалуйста, я хочу разобраться в ситуации. скажите мне, это из-за делов отца? другой причины я не вижу.   от: Неизвестный          Отчасти. Но он был хорошим человеком, и именно за это он и поплатился. Может, когда-нибудь ты узнаешь ситуацию целиком, но сейчас я могу сказать тебе только это.  от: Неизвестный          Слезь, пожалуйста, с крыши.       Антон вздыхает горестно, чувствуя витающую в воздухе недосказанность, но допытываться решает перестать — все равно четко не ответят. Играть со своей жизнью вот так, стоя в нетрезвом состоянии — хотя, после желанного разговора к нему, по ощущениям, весь здравый рассудок возвращается — он уже и сам устал, так что без каких-либо проблем перекидывает ноги вниз и опускается на безопасный участок, используя бетонное ограждение уже как опору для спины, сев прямо на пятую точку и не беспокоясь о том, что он замарает свою одежду. В этот раз он вышел в своей куртке, чему он несказанно рад — копается в карманах в поисках своей "вонючки", как любит называть его сигареты Позов. Затягивается, выдыхает в небо — завороженно наблюдает за тем, как дым сливается со своим собственным дыханием и растворяется в ночи среди звезд. И думает о том, что он слишком расслабился, стал размазней.  "…он был хорошим человеком" — Антон этому верит, всегда верил. Не может же быть человек, работающий на благо народу, всегда собой рискующий для спасения чужих жизней, быть плохим? Тот, кто приходя с работы, всегда приносил ему разные вкусняшки, несмотря на то, что мама это запрещала? Просто приходил, раскладывал покупки на кухне, и, прождав, как мама отвернется — пихал ему в карманы самые популярные в то время шоколадки.        Антон, если честно, его лица уже даже не помнит — после развода мама выбросила все их оставшиеся общие вещи, напоминающие о ее счастливом времени. И он ее не винит — ей было намного тяжелее, она ведь с этим человеком прожила бóльшую часть своей осознанной жизни. Не помнит внешность, но помнит запах его неизменного парфюма, который он не менял с тех пор, как Майя подарила его на их первую годовщину — с тех пор он брал только один и тот же бренд, и даже если их не было в наличии в их городе, то заказывал с других стран, лишь бы получить. Помнит его голос, пропитанный заботой, убаюкивающий его каждый раз, когда сыну снились кошмары после просмотра страшных мультиков, которые случайно попадались ему на планшет в рекомендациях. Помнит, как он всегда забирал его со школы лично, несмотря на то, что у них уже тогда имелся личный водитель, — для удобства Антона, конечно же — потому что сыну это было важно. Помнит и множество других моментов, которые перекрыла в свое время детская, глубокая обида на папу, что он их бросил одних.        Сейчас он уже взрослый — от обиды не осталось и следа, но вместо нее пришли легкое разочарование и пустота.  от: Неизвестный          Ты в безопасности. Так было на протяжении многих лет — будет и впредь. То, что произошло вчера — лишь единственная ошибка, которую я допустил, но больше ничего подобного не произойдет, могу обещать с точностью. Живи свою обычную жизнь дальше, Антон, не оглядывайся в прошлое. Он бы очень этого хотел.       Собеседник Антона очень проницателен — читает его, словно открытую книгу, и от этого, уже в который раз за день, становится не по себе. Он блокирует телефон и кладет к себе на колени экраном вниз, снова свой взор зеленых глаз наверх устремляя.  — И как же жить после такого обычную жизнь? — тихо спрашивает он у темноты, словно уверен, что незнакомец его слышит, — Возвращаться домой, в квартиру, подаренной мне отцом, проходить на кухню, смотреть в окно и вспоминать, как когда-то осколки от него лежали везде, даже достав до моей фурнитуры? — он поднимается, отряхивается от пыли, — Нет, дружище, как раньше не получится. Если ты думал, что узнав, что ты за мной следишь — мне станет легче, то ты ошибаешься. Это, черт возьми, пугает намного сильнее, чем то, что меня хотят убить, оказывается, уже давно. И теперь ты обязан ответить на все мои вопросы, раз объявился в моей жизни. Но не сейчас — потом, потому что сегодня я уже выжат достаточно.        Поднимает с пола свой телефон, разворачивается на пятках. Снова осматривается — никого, кроме него, здесь не наблюдается. Но почему-то он уверен, что слова его до нужного человека дошли, и это чувство он никак описать не может. С него этих психологических разборов полетов на сегодня хватит. Антон о своем состоянии не врал — он действительно устал.       Идет в сторону лестничной площадки, и думает о том, что Дима уже должен был прилететь — скорее всего скоро позвонит, а к этому времени нужно успеть убедить себя, что все хорошо, чтобы потом было легче убеждать в этом друга…