Стать худшей версией себя

      Когда Рицу просыпается, в комнате уже светло. Вокруг много звуков, намного больше, чем он привык слышать в тот ранний утренний час, когда его глаза по привычке открываются. За окном свистит ветер, и от самых сильных его порывов стекло трепещет и ходит в старой деревянной раме. Что-то скрипит снизу, что-то сверху, дом, кажется, не замолкает ни на секунду, и его голос врастает в их дни естественным неотделимым элементом. Яркая полоса света разрубает полумрак комнаты. Она похожа на след, оставшийся от взмаха солнечного меча, как будто солнце само прорезало шторы, чтобы разбить скопившуюся в доме темноту. Рицу прячется под подбородком брата, утыкаясь носом в его шею, где свет его не достанет, и дремлет ещё немного. Руки вокруг него сжимаются, пряча от всего вокруг. Брата такая мелочь, как свет, не тревожит.       Позже Рицу просыпается снова. Окно звонко дребезжит, солнечный свет пересекает верхнее покрывало, играя на золотистых нитях вышивки. За окном, тяжело пыхтя, проезжает редкая машина. Прежде, чем встать, Рицу лежит ещё немного, отрезанный долгожданными объятиями от внешнего мира.       Вафли и сливочный крем уже готовы, когда скрип лестницы предвещает приход брата. Чайник тоже вскипел. Кухня успела хорошо прогреться, и в свитере, который Рицу надевает по утрам, когда только вылезает из постели, становится уже жарковато.       — Доброе утро, брат.       — Доброе утро.       Брат усаживается, прячет ноги под котацу и широко зевает. В основном вещи здесь, преимущественно крупную мебель и старую технику, за дополнительную плату оставили предыдущие хозяева. Что-то всё же пришлось докупить отдельно. Дом стал более разнопёрым, чем раньше, но уютным. И брату нравится, так что Рицу нравится тем более. Даже когда ветер свистит меж щелей в досках. Рицу приоткрывает окно совсем немного, чтобы впустить свежий осенний воздух. В городе Сезонных Заготовок значительно холоднее, чем в городе Приправ, но Рицу умеет находить в этом плюсы. Здешний свежий воздух будит брата куда быстрее, чем Рицу когда-либо мог, а ещё они чаще жмутся друг к другу в поисках тепла.       Они завтракают, сидя ближе друг к другу, чем их приучали, соприкасаясь локтями. Под котацу их ноги переплетены, и теперь это такая обыденность, что сердце Рицу наполняется теплом. Они неторопливо обсуждают планы на день, брат пересказывает короткий вчерашний диалог с престарелым соседом. Чай в кружке брата постепенно остывает, пока он отвлечён рассказом, Рицу допивает вторую за утро чашку кофе. Всё хорошо. Всё так, как Рицу представлял себе в самых болезненно ярких фантазиях.       — Как дела в городе Приправ? — внезапно спрашивает брат, когда предыдущие темы закончены, а чай наверняка уже совсем холодный.       — Что ты имеешь в виду? — осторожно уточняет Рицу.       — Ты вчера говорил с Шо-куном? По телефону, пока я был в ванной.       — Да. Мы иногда созваниваемся, — признаёт Рицу, и в животе скручивается очень неприятное чувство. Он даже не планировал скрывать это от брата, просто всё никак не мог найти подходящего момента, чтобы упомянуть этот факт вскользь. К счастью, брат не выглядит сердитым. — Ему можно доверять, он давно был в курсе. Про меня. И он никому ничего не скажет, я уверен. Прости, я вообще-то не хотел скрывать, что мы всё ещё общаемся.       — Я знаю, всё в порядке, — говорит брат.       Рицу облегчённо выдыхает.       — Если ты всё слышал, почему не спросил сразу, как вышел?       — Мне показалось, что было не время.       Ах, да. Брат так хорошо выглядит, когда убирает мокрые волосы назад, и его лицо полностью открыто.       — Ну извини, — совсем не раскаиваясь, усмехается Рицу.       Брат продолжает смотреть на него. Рицу тянется к его руке и переплетает их пальцы. Привычка постоянно скрываться, умалчивать обо всём подряд и очень тщательно фильтровать выдаваемую в простых разговорах информацию засела глубоко в его костях очень рано. Рицу с ней вырос. А потому избавиться от неё оказалось даже сложнее, чем жить в историях, наполовину сплетённых из лжи. Но он правда хочет попытаться. Ему повезло, что брат понимает его лучше остальных, как бы сильно порой Рицу ни пытался спрятаться от его пробирающего насквозь взгляда. Рицу так сильно любит его. Он всё ещё не может до конца поверить, что у него и правда всё получилось.       — У Шо всё в порядке. Вообще-то он не общается так уж тесно хоть с кем-то, кого мы ещё знаем, но он скажет, если что-то случится. С ними. Ну ты понимаешь.       — Ты про маму и папу? — спрашивает брат прямо.       — Да. Он будет держать нас в курсе, так что не переживай. Пока нам лучше сосредоточиться на том, чтобы обустроиться здесь.       — Ладно. Но я не про них спрашивал.       — А про кого?       Рицу хмурится, пытаясь наперёд предположить, кто ещё мог бы интересовать брата. Кто-то из его друзей? Подруг? Рицу помнит их имена и лица, но никогда не уделял им особенно много внимания. Внезапно он начинает жалеть об этом.       Однако вместо того, чтобы назвать имя, которое могло бы ещё долго беспокоить Рицу, брат говорит:       — Про твоего бывшего начальника. Он ведь в порядке?       Грудь, уже готовая выдержать очередной огонь изматывающей и бесполезной ревности, сковывается льдом.       — Мой начальник? А что с ним может быть? — спрашивает Рицу, стараясь скрыть внутреннее смятение.       Глаза брата словно заглядывают ему в душу, и от них ей не спрятаться нигде. Она съёживается перед ним, и всё её непривлекательные складки наверняка видны ему, как на ладони. Всегда были.       — После твоего ухода у него возникли большие проблемы. Его обвинили в мошенничестве. Ты разве не знаешь?       — А ты-то откуда знаешь?       — Видел в новостях на прошлой неделе. Когда ты пошёл говорить с владельцем, а в магазине был включён телевизор.       — Ах, да. Точно.       Чёрт бы побрал эти вездесущие телевизоры и продавцов, которые пялятся в них прямо на сменах! К этому разговору Рицу был не готов, и заготовленных ответов у него нет. Зря. Инстинктивно он ищет путь извернуться и соврать что-то убедительное и то, что незаметно уведёт тему от его роли в этом как можно дальше. Но он же хотел больше не врать брату. Он хотел, чтобы эта необходимость осталась позади и чтобы в новой жизни они были счастливыми вместе, безо лжи и пряток. А теперь ему снова нужно выкручиваться, чтобы брат не узнал, что Рицу всех подставил. Потому что если он узнает, то разочаруется в нём, а это самое страшное, с чем Рицу когда-либо сталкивался. Брат бы никогда не одобрил того, на что пришлось пойти ради их счастья. Он не такой.       Лишь бы только он не передумал. Лишь бы только и дальше оставался рядом. Всё только-только наконец наладилось!       — Так что с ним?       — Он… У нас был стратегически важный отдел. Там любая ошибка обходится дорого, так что и ответственность тоже очень высокая. Может, когда я ушёл, они наняли кого-то не того, и тот напортачил, а отвечает-то всё равно всегда начальник. Я не следил, что там у них, если честно, после своего ухода.       Взгляд брата словно смягчается, и он сжимает руку Рицу так, что на секунду кажется, что это сработало.       — Дом, о котором говорила мама, был по большой скидке, но на него у тебя денег не было. А потом они вдруг резко появляются, а мы бежим на другой край страны, никому ничего не сказав. И теперь никто не знает, где ты. Я не дурак, Рицу.       Рицу будто снова пятнадцать, и он замирает, потеряв дар речи. В отличие от того, разбуженного посреди ночи брата, сегодняшний не выглядит так, словно к его лицу прилипла застывшая жуткая маска и он готов забыть имя Рицу, стоит только сказать что-то неосторожное. Лишь это даёт достаточно сил, чтобы не залепетать перед ним, как тогда. На самом деле то, как ситуацию видит брат, даже хуже, чем есть на самом деле, и Рицу не может допустить, чтобы это видение укоренилось в его голове и исказило всё, что Рицу наделал, в ещё более неприглядном свете.       — Клянусь, всё это я сделал только ради нас! Я просто хотел, чтобы мы могли быть вместе. Если ты думаешь, что я сделал это только ради денег, то ты ошибаешься.       — Я даже не думал об этом, если честно, — говорит брат, моргая в замешательстве.       — Хорошо, — чуть успокоившись, теряет запал Рицу. — Я бы никогда не поставил что-то выше тебя. Мне нужен только ты.       — Знаю. Поэтому я ещё больше беспокоюсь за него. Это ведь из-за меня у него теперь трудности.       — Ты ни в чём не виноват! — горячо уверяет Рицу, а грудь стремительно наполняется лёгкостью от осознания, что брат не злится на него и не собирается уходить. — Это было только моё решение, ты же ничего не знал.       — Ты бы не решился на такое, если бы видел другой выход. Это я заставил тебя спешить и нервничать. Мне стоило подумать об этом больше.       — Нет, брат, — испуганно заикается Рицу.       Брат тонко улыбается и тянется рукой, чтобы зачесать назад его волосы.       — Я жалею не о нас, а о другом. Мне кажется, если бы я не был так нерешителен, ты бы не боялся потерять меня так сильно, и не было бы необходимости принимать поспешные решения. Прости, я не осознавал тогда, как тебе было трудно.       — Не взваливай на себя мои плохие поступки, — бормочет Рицу, присмирев.       — Я не против разделить их с тобой.       Рицу поворачивает голову и целует запястье брата, прикрыв глаза, пока загнанное сердце замедляется и наполняется признательностью и любовью. Мысли перестают бешено метаться в голове, как в разбуженном муравейнике, и уползать в тень тоже больше не нужно. Под кожей брата, где Рицу припал губами, пульс бьётся ровно, а его пальцы продолжают мирно перебирать волосы, так ласково и так успокаивающе. Привыкнуть и до конца поверить в то, что он в безопасности и раз оступиться — ещё не упасть в пропасть, так непривычно.       — Когда Сузуки Инк окончательно поглотит компанию, с него снимут все обвинения, — признаётся Рицу. — И его дядя не станет настаивать на продолжении дела, очевидно. Так что не беспокойся о нём, он куда более обеспечен и защищён, чем ты думаешь.       — Хорошо. Я рад.       — И ты совсем не разочарован во мне?       Рицу осмеливается спросить это, когда затишье на их кухне, наполненное молчаливым принятием, затягивается. Он должен узнать, пока момент ещё не ушёл, а сам Рицу достаточно осмелел, чтобы столкнуться с самым страшным и болезненным чувством, которое когда-либо видел в глазах брата.       — Почему я должен быть в тебе разочарован?       — Я подставил людей. Врал им в глаза, делал вид, что мы приятели, а на самом деле использовал их ради своей выгоды. Манипулировал, кем только мог. Даже… даже тобой.       Голос Рицу подрагивает, как стёкла в их спальне. Поднять глаза и проверить, как брат смотрит на него в этот момент, слишком тяжело, и Рицу не решается. В его взгляде он может увидеть что угодно, всё, что только Рицу может себе надумать, они как зеркало отразят его терзания, выплывшие из самых глубин, и Рицу не готов и никогда не будет готов встретиться с ними лицом к лицу. Рука, протянутая к нему, — это всё, за что он ещё может держаться.       — Ты мой младший брат, Рицу. Я знаю тебя и знаю, что ты сделал это не со зла.       — Но я сделал.       — Иногда ты делаешь плохие вещи и делал их раньше. Это я тоже знаю. Но в душе ты лучше, чем о себе думаешь. Ты всегда был самокритичен, Рицу. И я всё равно люблю тебя.       — Это ты думаешь обо мне лучше, чем я есть, — с мазохистским упорством настаивает Рицу.       А сердце вопреки словам сладко сжимается с каждым новым словом брата, сказанным со слышимой теплотой в голосе. Рицу тянется к нему ближе, утыкается в плечо, пока рука обвивается вокруг его головы и пальцы запутываются в его волосах. Угол неудобно разделяет их, впивается в живот, но Рицу не двигается, а брат продолжает обнимать его, уткнувшись носом в макушку. Есть в этом что-то светлое, чистое и словно далеко забытое.       — Тебе стыдно, и я знаю, что на самом деле тебе их жаль. И ты бы поступил иначе, если бы мог. Ты всегда, когда оступаешься, всё равно возвращаешься на правильный путь. Я верю в тебя. Всегда буду верить.       — И ты примешь меня даже такого?       — Ты единственный Рицу, который у меня есть, — тепло и смешливо выдыхает брат ему в волосы, и вопреки тому, как счастливо и хорошо себя чувствует Рицу, глаза начинают слезиться. — И я не променял бы тебя ни на какого другого.