Древнее и неприкосновенное

Хальбарад сидел в их с Арагорном общем кабинете — его собственный был дальше по коридору, но использовался исключительно в качестве телефонной будки — и крутился на стуле, закинув одно колено на подлокотник и откинув голову. Потолок вращался, все три телефонных аппарата на столах трещали и подпрыгивали, а Хальбарад чувствовал, что его уже тошнит от счастья. Словно он объелся сахарной ваты и прокатился на карусели, повторив несколько раз подряд. Впервые попав в Город уже взрослым, он именно так испробовал детство местной ребятни на вкус, потом его рвало обрывками розовых облаков и даже это приводило в восторг.       Масштабный арест, финал сложной многоходовой операции, длящейся три года, — вот от чего у доблестного полковника «Возмездия» кружилась голова. Он не последнюю роль играл в этом спектакле, и сегодняшний бенефис в доках прошёл при полном аншлаге. Хальбарад делал то, что у него лучше всего получалось: бросал мордой в грязь ублюдков разной степени мразности. Больше не нужно было соблюдать осторожность, фальшиво улыбаться, усыплять бдительность, запутывать следы. Сегодня Хальбарад скалился им всем в лицо и с наслаждением наблюдал, как краска сходит с холёных щёчек. Невольно вспоминалось утро понедельника, когда он сам убеждал излишне прыткого лейтенантика придержать коней и не ссориться с третьим участком. Хальбарад рассмеялся, чувствуя абсолютное счастье.       — Ты сейчас на хвост себе наедешь, — сказал голос от дверей, принадлежавший Арагорну.       Хальбарад крутанулся ещё раз и попытался встать, но понял, что именно это и сделал — наехал металлическим колёсиком вертящегося полукресла на собственные волосы, небрежно собранные в простой хвост. Ругаясь, он принялся выпутываться из ловушки. Арагорн, сжалясь над товарищем, подошёл, заставил замереть, прихватив за клок на затылке, и вытащил кончики волос из колеса.       — Заплетись, мустанг-иноходец, — буркнул Арагорн, перебрасывая копну волос с торчащими во все стороны «петушками» через плечо друга.       — С делами закончу и поеду, — весело кивнул Хальбарад. — Ждёт меня гривочасалка в казематах первого участка. А ты куда голову нашего определил?       — Осгилиатский изолятор, — ответил Арагорн, устало опускаясь в своё кресло и потирая переносицу       — Ты сейчас оттуда? Морозил тебе мозги старик?       — Нет, я… — Арагорн чуть помедлил, словно раздумывал, говорить ли вслух. — Я отвозил лейтенанта, то есть капитана уже, домой.       — К себе домой? — переспросил Хальбарад. Он наклонился к столу и изобразил на лице живейший интерес. — Что он тебе предложил за свободу своего папочки?       Арагорн не ответил. Он поморщился, поднял трубку ближайшего трезвонящего телефона и тут же бросил её на рычаг. Потом выдвинул ящик стола, вытащил среди бумаг завалявшиеся порошки от головной боли, отошёл к окну, где на подоконнике стоял графин, высыпал обезболивающее прямо на язык и запил. Постояв минуту с закрытыми глазами, он наконец вернулся за стол.       — Я понял, что не ошибся, — сказал Арагорн, откидываясь в кресле. Голос его звучал устало, но в нём слышалась гордость.       — В капитанских погонах? — с сомнением спросил Хальбарад.       — И с ними тоже, — кивнул Арагорн. — Боромир сегодня проявил невероятную выдержку.       — Хочешь сказать, он даже не всплакнул, когда ты на папашу его браслеты надевал?       — Арест он произвёл сам. Обвинение зачитывал сам, конвоем командовал сам. А отца своего лично проводил до фойе и передал в руки констеблей.       — Нет, отец, я тебя не брошу! — воскликнул Хальбарад, распластавшись грудью на столе и протягивая дрожащую руку в сторону Арагорна. Лицо его исказило выражение тоски и печали. Арагорн смотрел на разыгрываемую сценку с выражением скептического веселья. Потом вдруг сделался серьёзным и мрачным, мазнул взглядом по зелёному сукну и отвернулся.       — Сейчас у меня пройдёт голова и я займусь протоколами. А ты дуй в первый участок, тебя там узник ждёт.       — Подождёт, — отмахнулся Хальбарад, снова начиная крутиться в кресле. — Хочешь, я помогу тебе с бумажками?       — Насколько же сильно ты боишься встречи с Имрахилем, — печально сказал Арагорн, глядя на друга, — что готов помогать мне с бумагами?       — Не боюсь! — возмутился Хальбарад. — Просто там сейчас переполох, а я заявлюсь, они вообще по потолку бегать начнут, пусть всё уляжется, устаканится. К тому же, выпустить княже, надо и остальных допрашивать и расписки готовить, а то вопросы будут. И опять бумаги. — Хальбарад вздохнул с выражением вселенской тоски и усталости, потом бодро кинул себя вместе с креслом к печатной машинке.       В штаб первого участка полиции Хальбарад приехал в пятом часу утра. Он был в приподнятом настроении, бодр, несмотря на бессонную ночь, воодушевлён и весел. Тревога вчерашнего дня совершенно рассеялась, ощущение правильности принятого решения окрыляло, к тому же это решение, оказавшееся таким простым, избавило от неприятных разговоров и объяснений. Громкий арест завершился, газеты уже печатали свежий выпуск с шокирующими фото и огромными заголовками. Хальбарад представил, насколько ошеломляюще хорош на этих снимках всегда фотогеничный княже, и решил, что не пожалеет монетки на газету.       Но самое приятное состояло в том, что княже всё ещё был заперт в камерах первого участка — не фотография в рамке, а живой секс-символ Гондора в наручниках. Хальбарад представил, как изощрятся в передовицах журналисты. Лев в клетке! Последний принц Гондора закован в цепи!       — А у кого ключик? — про себя мурлыкнул Хальбарад, спускаясь в подвал, где располагались камеры. — А ключик-то у меня.       Арестованные в порту сидели практически бок о бок, и управляющие с господами, и главы рабочих и матросских артелей, капитаны рыболовецких траулеров, уличённые в контрабанде и мошенничестве. Мест на всех не хватало, и после того, как штурмовой отряд под командованием Хальбарада привёз сюда чернь, к ним подселили и белоручек.       Хальбарад прошёлся по коридору между камерами, наслаждаясь проделанной работой. Он не испытывал жалости ни к матросам, арестованным на погрузке запрещённого товара, ни к холёным белым физиономиям их хозяев, теперь покрытым испариной нервного пота.       Ночь у всех была тяжёлая. Деньги, влияние, власть и связи всех этих людей остались за пределами решёток и чернь смекнула это очень быстро. Господа в большинстве своём сидели прямо на каменном полу, без одеял, у многих отобрали даже их одежды, бархатные пиджаки трещали на широких спинах работяг, а лакированные штиблеты сверкали носами из-под перемазанных в мазуте брюк.       — Ну что, господа наркоторговцы, тунеядцы, благородные алкоголики, — громко сказал Хальбарад, наслаждаясь шорохом испуганно вскакивающих тел. — Все ли серьёзно поразмышляли над своим поведением? Кто первый желает покаяться? — и он резко развернулся на каблуках, дойдя до конца коридора. Тяжёлый хвост длинных каштановых волос, небрежно заколотый карандашом, стегнул его по плечу. А взгляд упёрся в последнюю камеру на другой стороне ряда.       В камере у стены на скамье сидел князь Имрахиль. Спина его была идеально прямой, голова чуть откинута назад, из-за чего взгляд сидящего становился высокомерным, брошенным сверху вниз. Длинные тёмные волосы блестящей волной рассыпались по его плечам, оттеняя алебастровую бледность и точёные черты. Взгляд зеленовато-синих глаз был холоден и равнодушен. Остальные обитатели этой камеры сидели по углам, чтобы дать князю пространство свежего воздуха. На скамье для него было постелено одеяло, а у ног стоял небольшой масляный обогреватель.       — С какой такой любви и нежности, нежданной от моих ребят, вы грелкой разжились, княже? — спросил Хальбарад, подходя к клетке.       — Я сказал, что замёрз, — глубоким и по-эльфийски музыкальным голосом ответил Имрахиль, глядя на Хальбарада всё с тем же холодком. От этого взгляда стало холодно уже и Хальбараду. — Констебли отнеслись ко мне с милосердием. Но это, полагаю, не ваш заразительный пример.       Традиции общения на людях подразумевали насмешливую грубость Хальбарада и презрительное высокомерие князя, что делало их горячие рандеву под покровом ночи ещё более пикантными. Ледяной взгляд теплел и подёргивался поволокой желания, а грубые речи сменялись вздохами и стонами. Хальбарад чувствовал огонь предвкушения, стоя перед решёткой камеры и глядя в бледное, строгое, и от того ещё более красивое лицо князя.       — Встаньте, когда с вами офицер разговаривает, — приказал он.       Имрахиль несколько мгновений оставался неподвижен и смотрел на Хальбарада не моргая. Потом поднялся, всё так же держа спину прямой, а плечи — расправленными, и сделал несколько шагов к решётке. Это напоминало движение айсберга на беззащитный пароходик.       Рост князя, как утверждали таблоиды, составлял прекрасные два метра и два сантиметра. Без учёта тех восхитительных двадцати пяти сантиметров, о которых журналисты могли только догадываться. Одет князь был в брюки молочного цвета, высоко сидящие на поясе и облегающие бедра, что добавляло его фигуре изящества, подчёркивало узкую талию и ширину плеч. Рубашка из струящегося голубого шёлка с пышными рукавами и строгий жилет в тон брюкам придавали ему вид деловой и царственно роскошный. Хальбарад залюбовался. Он против воли сглотнул, чувствуя, как рот наполняется слюной.       — Надеюсь, вам есть что сказать, гарон офицер, — произнёс Имрахиль, свысока глядя на Хальбарада. Он проследил лохматый бардак на его голове и не удержал презрительный смешок.       — Найдётся. Уж поверьте, ради этого жопу оторвать не лишним было, — огрызнулся Хальбарад. — Отведите этого хлыща в допросную, — скомандовал он своим подчинённым, дежурный загремел ключами.       — Эй, начальник, — грубым и всё ещё не очень трезвым голосом, несмотря на целую ночь в камере, сказал один из заключённых, соседствовавших с князем. — Ты это, базар-то фильтруй. Не видишь, с кем разговариваешь? Это ж этот, как его, — матрос икнул и вцепился рукой в прутья решётки, чтобы не упасть, хотя и так уже сидел.       — Благодарю, — с мягкой прохладной улыбкой сказал Имрахиль, едва поворачивая голову в сторону своего защитника. — Я сумею поставить нахала на место.       «Позади твоей круглой жопки в этих охренительных брюках», — подумал Хальбарад в продолжении фразы и широко оскалился.       Имрахиля вывели из камеры, при этом он брезгливо приподнял руки, избегая прикосновений. На запястьях у него поблёскивали наручники, но отпущены они были на максимальную длину цепи и казались скорее изысканным украшением, чем ограничением свободы. Хальбарад подумал про себя, разглядывая эти наручники, где констебли нашли совершенно новый, ещё блестящий полировкой комплект, смахивающий на чистое серебро?       В нём зашевелился червячок ревности, когда он представил, как кто-то из капитанов, кому достался арест в порту, выбирает оковы для высокопоставленного преступника, заискивающе ему улыбается и касается его холодных рук, надевая браслеты и щёлкая ключиком.       — Кофе, месин, — сказал Имрахиль, на выходе из подвала заметив дежурного констебля.       — Княже, вы офонарели? — спросил шедший за ним Хальбарад, выныривая из своих мыслей. — Вы не в отеле!       — С ванилью и сливками. Без сахара, — сказал Имрахиль, одно мгновение глядя на Хальбарада с выражением прохладного равнодушия, и возвращая всё своё внимание дежурному констеблю. — Не очень горячий.       Он поднялся по лестнице вслед за провожатым, Хальбарад и констебль остались смотреть ему вслед. Вид был шикарный, как раз на прямую спину, широкие плечи и превосходно сидящие в бёдрах дорогущие брюки.       — Кофе нести? — осторожно спросил констебль.       — Двое, — рявкнул Хальбарад и прыжками через две ступеньки бросился догонять своего арестанта       Дверь допросной закрылась за ними, отсекая от всего мира, и мир сузился до тёмной комнаты с тяжёлым полированным столом и двумя креслами в пятне света от низко висящей лампы. Хальбарад от души шлёпнул по поджарому заду князя, когда тот собирался выдвинуть себе кресло, и сжал пальцы на ягодице, с удовольствием отмечая теплоту тела через тонкую ткань.       — Вспомните о приличиях, офицер, — осадил его князь, резко поворачиваясь. Хальбарад уткнулся взглядом в бриллиантовую булавку на его шейном платке.       — Ладно тебе, княже, нас никто не видит и не слышит, — махнул рукой Хальбарад. Он расстегнул мундир, снял его, бросил на спинку своего кресла. — В этой комнатке можно трахаться во весь голос, никто не узнает. Запись не ведётся. Впрочем, я не отказался бы от такой кассеты, — он рассмеялся, звякнул ремнём и вытащил из-под пояса брюк рубашку. — Давай я компенсирую тебе все неприятные воспоминания об этой ночи, а после, так уж и быть, ты меня заплетёшь. А то я о свои космы уже спотыкаюсь. — С этими словами он вытащил карандаш, держащий в пучке значительную часть спутанного хвоста, с шипением выковырял канцелярскую резинку и густые тёмно-каштановые волосы с первой примесью седины рассыпались по его плечам.       Имрахиль наблюдал за ним со сдержанным любопытством. Он сидел в кресле по другую сторону стола, скрестив руки на груди, и, вопреки обыкновению, не делал попыток вытряхнуть Хальбарада из штанов. И сам разоблачаться не спешил.       — Хочешь в кресле? — игриво спросил Хальбарад. Он распахнул полы рубашки, под которой была тонкая нательная сорочка, и приспустил штаны на тазовые косточки.       — Хочу, чтобы ты прибрал волосы, — сказал Имрахиль, впервые обращаясь на «ты». Он сунул руку в карман и вытащил какой-то комок из шёлковых верёвочек и лоскутка небесно-голубого атласа.       — Тебе же нравится, когда мои лохмы щекотят поясницу, — усмехнулся Хальбарад, ловя на лету брошенный в него комок и распутывая его.       Это оказались трусы провокационного фасона, с тонкой тесёмкой сзади, унизанной белым жемчугом. Этот интимный предмет гардероба Хальбарад сам подарил князю несколько месяцев назад во время одной из встреч в отеле, велев носить на свидания. Ему нравилось брать любовника, не раздевая до конца, а кроме того, внушительные габариты князя в этой легкомысленной вещи смотрелись вызывающе и очень горячо. Хальбарад поднял на Имрахиля полыхающий взгляд.       — Ты одел это на арест? — спросил он, чувствуя растущее возбуждение. — А сейчас ты вообще без белья, да? — Уж больно тонкой показалась ткань брюк во время краткого прикосновения к любимой заднице. Хальбарад бросил трусы на кресло и сел на стол перед Имрахилем, наклонился к нему для поцелуя, но был остановлен твёрдой рукой, прихватившей за челюсть. Имрахиль отвёл его лицо в сторону.       — Да, я надел это на арест, — раздельно и чётко сказал он. — Для тебя. Но ты явиться не соизволил.       — У меня были другие дела, — уклончиво ответил Хальбарад. Рука князя держала его лицо всего секунду, но в местах прикосновения пальцев уже начинал разгораться румянец. — Я подневольный пони, куда послали, туда и пошёл.       — Ты утверждал, что препятствий не будет, — напомнил Имрахиль. — Что ты будешь со мной в эту трудную минуту. Но сражаться мне пришлось эринкуа, адье.       — Слушай, тебе трусы зад натёрли, что ли? — непонимающе спросил Хальбарад, глядя в сверкающие, как холодные озёра, глаза князя. Голос Имрахиля непривычно вибрировал, даже обида так не звучала, когда Хальбарад внезапно отменял намеченную встречу. — Давай я тебя разомну и всë пройдёт.       — Вы позорите свой мундир, офицер, — сказал Имрахиль, приподнимая подбородок и принимая вид гордый и совершенно недоступный.       — Именно это я и собрался сделать, да, — хохотнул Хальбарад. — Опозорить мундир. Затем его и снял.       — Вы с этим опоздали, — покачал головой князь.       — Да после этого ареста столько бумажной работы, ты не представляешь! — вздохнул Хальбарад. — Я вот только час как вырвался от начальства! Летел к тебе птицей! Я знаю, что ты соскучился, но вряд ли обрадовался бы, разложи я мундир и тебя на нём прямо там в камерах, — хохотнул он, представляя себе картинку. — Хотя я соскучился именно так. — Он сбросил наконец с плеч рубашку и стянул через голову сорочку, представ полуобнажённым перед князем, наблюдавшим за ним с непривычным даже для него равнодушием.       Князь никогда не отличался пылкостью во время прелюдии, но ему нравилось видеть красноречивые подтверждения желания Хальбарада, вероятно страсть любовника ему льстила. Он терял голову позднее, когда начинал извиваться на простынях и хрипло выдыхать имя на каждом толчке, когда просил не останавливаться, просил нежности или грубости — и страсть переходила в уютную негу после разрядки. Вот тогда сдержанный князь вдруг вспоминал язык любви, к несчастью, именно тот, что Хальбарад терпеть не мог. Ему нужны были объятья и шёпот на ухо, смысла которого на утро не вспомнить. Хальбарад не мог ему этого дать, а князь, в свою очередь, с неохотой отдавал себя той игре, что предваряла жаркую близость. Каждый раз Хальбарад сызнова брал эту крепость, и ему нравилось ощущать себя завоевателем. Но сегодня что-то изменилось. Кончики пальцев руки княже, упершейся Хальбараду в грудь при очередной попытке поцеловать его белую лебединую шею, подрагивали, но глаза оставались холодными.       — Оденься, — сказал Имрахиль.       — Хочешь не на мундире, а чтоб я был в мундире? — непонимающе переспросил Хальбарад. — Наручников тебе мало?       — Оденься, — повторил Имрахиль, голос у него опустился на тон и похолодел ещё на десяток градусов. — Немедленно.       — Да что с тобой сегодня, — нахмурился Хальбарад и предпринял последнюю попытку. Он протянул руку к голове князя, чтобы зарыться пальцами в его иссиня-чёрные волосы, как делал часто — и князь в такие моменты едва глаза не закатывал. Но движение было перехвачено, запястье Хальбарада сдавили как тисками пальцы князя, а другая рука легла на горло. Цепь наручников натянулась в воздухе.       — Ладно, ладно, — Хальбарад подался назад, холодные руки тут же ослабили хватку. Он слез со стола, обошёл его и встал по другую сторону. Имрахиль снова скрестил руки на груди, глядя перед собой прямым и спокойным взором. — Ладно, я понял, нам надо поговорить, — вздохнул Хальбарад. Он боялся этого разговора больше, чем готов был себе признаться. — А мой голый торс и правда будет мешать тебе мыслить, — он потянулся за сорочкой и рубашкой. В этот момент в дверь допросной постучали. Хальбарад глухо выругался и ответил условным стуком, означающим приказ ждать.       Заправив рубашку в брюки, Хальбарад провёл рукой по волосам, отбрасывая их за спину, и открыл дверь. На пороге стоял сержант с подносом. Он принёс кофе, сливки в отдельном графинчике, шоколад. В одной чашке был кофе со сливками для князя, в другой горький чёрный для офицера.       — Что-то ещё? — спросил сержант, проходя и ставя поднос на стол. Обращался он как бы к Хальбараду, но взгляд всё равно отводил в сторону князя. В тёмной комнате тот будто бы испускал свет, его фигура притягивала внимание и помимо воли.       — Нет, можете быть свобо… — начал Хальбарад, но Имрахиль его перебил.       — Подготовьте бумаги об освобождении из-под ареста под расписку, — сказал он сержанту.       Тот бросил быстрый взгляд на Хальбарада, кивнул и выскочил из кабинета. Его поспешность объяснялась выражением свирепой ярости на лице офицера, и это уже была не игра на публику. Захлопнул дверь, Хальбарад вернулся к столу, упёрся в него ладонями, да так резко, что жалобно звякнули чашки на подносе.       — Ты что себе позволяешь?! — рявкнул он, приближая лицо к лицу князя. Тот и бровью не повёл. — Играешь ты здорово, нечего сказать, но палку перегибаешь! Не вздумай унижать меня перед подчинёнными!       — Стало быть, только тебе дозволено? — спросил Имрахиль. Ярость Хальбарада не произвела на него впечатления. — Ведь именно это ты сделал со мной.       — Ясно, — протянул Хальбарад. Его гнев утих и превратился в какую-то холодную и липкую злость. — Это всё-таки из-за ареста, да? Обиделся?       — Прозрел, — коротко, как камень, бросил Имрахиль.       — Кто там тебя арестовывал, капитан пятого? — Хальбарад припомнил физиономию офицера, в руки которому перешли бумаги, когда Арагорн их забрал на ступенях управления. — Ну да, он повыше меня будет, смазливее. Узрел разницу?       Хальбарад не смотрел в лицо Имрахилю, он нервничал, бесился, шагал по комнате от стенки до стенки, сжимал пальцы в кулаки, чувствуя приближающуюся головную боль и почему-то тошноту. А если бы поднял взгляд на князя, увидел бы, как в его светлых и холодных глазах гаснет последняя надежда.       — При всех твоих недостатках, я не думал, что ты ещё и трус, — сказал Имрахиль.       Хальбарад замер и повернулся к нему. Медленно подошёл к столу, не сводя взгляда, пытаясь понять, сказано это чтобы задеть или вправду.       — Ты ведь сейчас не серьёзно, да? — с неуверенной усмешкой сказал он. — Когда я твою задницу из Пустошей спасал, не был трусом, да? А по карнизу на двадцать пятом этаже к тебе пробирался? Да и вообще, к такой оглобле в постель лечь смелость нужна! — Ещё жива была безумная надежда закончить всё шуткой, Хальбарад рассмеялся над собственными словами, но в тишине этот смех прозвучал одиноко и быстро стих. Имрахиль на мгновение прикрыл глаза и опустил гордую голову. — Ты из-за ареста этого бесишься? Ну я же говорю, были дела, начальник управления сказал, что докам нужна твёрдая рука… И всё остальное твёрдое, поэтому тебе не досталось. Я правда хотел, я просил его…       — И лгун, — оборвал его Имрахиль. — Но лжёшь ты сейчас себе, а от того ещё более жалок.       — Слушай, ну не изнасиловали же тебя там! — воскликнул Хальбарад. — Синяков нет, никто твои белы рученьки браслетами не прищемил.       — Мне позволили застегнуть их самому.       — Ну вот видишь, с тобой как с принцем обращались. В чём я-то виноват?       Имрахиль помедлил с ответом. Он смотрел куда-то в угол комнаты, уже не скрестив руки на груди, но обнимая себя за плечи. Хальбарад невольно залюбовался видом тонких длиннопалых ладоней на голубом щëлке, будто бы принадлежащих мраморной статуе.       — Я отсчитывал минуты и слушал шаги офицеров в коридоре, — нарушил молчание князь. — Потом открылась дверь — и я повернулся навстречу, но… Там был не ты. — Он поднял взгляд на Хальбарада. — Если ты не можешь понять, что это значит, то мне не под силу объяснить.       А Хальбараду казалось, что он понял. Он будто бы оказался в том кабинете — роскошном, как всё, что окружало князя и как он сам — на пороге которого стояли незнакомые хозяину люди в чёрных шинелях с серебряными нашивками, с бумагами, наручниками и оружием. Можно было не сомневаться, что на лице князя не дрогнул ни один мускул, но глядя на него сейчас Хальбарад вдруг увидел — или ему показалось, что увидел — чего это стоило. Он вдруг стушевался и проглотил очередную дурацкую шутку. Вспомнил про кофе, взял свою чашку с чёрным, сделал глоток, поморщился, почувствовав, как сжался желудок. И пододвинул к князю его чашку.       — Ваше кофе, княже, — сказал он бесцветным голосом.       — Ваш, — коротко ответил князь, не прикасаясь к угощению.       — Чё?       — Кофе. Мужского рода. — Князь развёл руки, положил их на подлокотники, вновь выпрямил спину, становясь собой прежним, лишь на минуту позволив заглянуть за неприступную стену воспитания и высокомерия. — А ваше невежество — средний — уже не забавно.       Хальбарад почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Почему-то это едкое замечание значило для него гораздо больше даже обвинений во лжи и трусости. Никогда, ни разу за тысячу встреч среди бела дня на людях и ночью наедине Имрахиль не поправлял его. Арагорн и тот не упускал случая, но делал это уже машинально, просто потому что зануда, а князь только улыбался, когда Хальбарад коверкал слова или употреблял их неверно. Что-то оборвалось в тот миг, когда кофе среднего рода стало причиной раздражения. Хальбарад молчал, глядя в темноту на дне своей чашки, Имрахиль тоже не говорил ни слова.       — И это всё? — спросил наконец Хальбарад, обращаясь к кофе. — Из-за того, что я с тобой в злого полицейского не поиграл — всё?       — Я так мало для тебя значу? — спросил Имрахиль. Хальбарад посмотрел на него и успел заметить удивление, даже ошеломление в его взгляде. Окончание слова «значу» он как-то странно скомкал, словно не знал, в прошедшем ли, в настоящем времени говорить. — И как долго ты собирался играть со мной?       — Я не играл, никогда, — сказал Хальбарад, с трудом проталкивая слова через враз пересохшее горло.       Он чувствовал необходимость сказать что-то важное, чему никогда не давал названия, но не мог произнести этого вслух. Тишина, повисшая в допросной, стала осязаемой и вязкой, наполнилась ожиданием, но оборвалась с новым стуком в дверь. Хальбарад бросился к ней как к спасению.       На пороге стоял уже знакомый сержант с бумагами. Он передал папки, торопливо проговаривая, в каких что лежит, какие бланки и образцы заявлений, протоколы вчерашнего ареста и прочее. Хальбарад кивнул, взял у него чернильный прибор, велел вынести поднос с кофе. Чашка князя так и осталась нетронутой.       Дверь за сержантом Хальбарад закрывать не стал. Он ощутил себя вдруг узником, закованным в наручники, а не офицером, решающим чужую судьбу. Хотелось сбежать и спрятаться, взгляд зеленовато-голубых глаз резал его. Он подсунул князю бумаги на подпись, механически зачитал ему права и ограничения домашнего ареста, сообщил, что дату предварительного слушания объявят письмом. Потом вытащил из кармана ключ от наручников и положил его на стол перед собой. Это следовало сделать сразу, но Хальбарад просто забыл. Или не хотел думать.       Имрахиль взял ключ и самостоятельно, как и застёгивал, расстегнул наручники, с жёстким стуком положил их на середину стола между собой и Хальбарадом.       — Какой интересный фарс, — сказал он в привычной презрительно-прохладной манере, с убийственной вежливостью. — Я сам себя арестовал, сам освободил. Зачем этому городу полиция?       Он поднялся, одёрнул манжеты, сверкнув перламутровыми запонками, тряхнул волосами. Достал из кармана брюк длинную серебряную шпильку, украшенную сапфирами, и, отведя несколько прядей от лица, заколол их на затылке. Он всегда предпочитал собирать волосы днём, распускал их только после захода солнца, переодеваясь к ужину, на светский раут или в постель к Хальбараду. А тот как заворожённый следил за ним. Спутанная распущенная грива самого Хальбарада едва заметно колыхалась на невидимом сквозняке. Имрахиль прошёл мимо.       — Ваш карандаш укатился под кресло, — свысока заметил он. — Соберите волосы. Выглядит очень неряшливо. Я слышал, что нынче модно делать пучок из тех тесёмок, что вы в руке держите.       Хальбарад держал руку в кармане, перебирая горошинки жемчужин, нанизанных на шёлковую ленточку. Он спрятал трусы в карман, когда в первый раз открывал дверь сержанту, и теперь даже не думал о них, не сразу вспомнив и осознав, что же у него лежит в кармане. Но Имрахиль помнил. Хальбарад вскочил в первом порыве догнать его и вернуть подарок, но вдруг понял, глядя на комок лент и атласа в своей руке, что добавить придётся кое-что ещё. Те три слова, что он должен был произнести несколькими минутами ранее, но не смог. И много ли стоят эти слова из уст лжеца и труса?