Тело Делайлы

      Я зависла между мирами, как сломанная нота в тишине. Мое тело безжизненно лежало на кровати, лицо бледное, губы чуть приоткрыты, будто я пыталась сказать что-то напоследок. Но слова уже не имели смысла. Жизнь покинула меня, а я… осталась. Невидимая. Невесомая. Нечеловечески спокойная.       Я смотрела на себя, словно на чужую. Ту, кто прошла через огонь и боль, отдала всё до последнего вдоха. Ребекка со слезами на глазах осторожно взяла моего ребёнка на руки, как будто боялась навредить даже прикосновением. В её движениях была и любовь, и невыносимая печаль. Она что-то говорила, но звуки не доходили до меня. Я была по ту сторону, где звуки глохнут, а чувства затихают.       Эрес стоял в стороне. Его лицо застыло — ни слёз, ни эмоций. Только глаза. В них был ужас, такая тьма, что даже сама смерть казалась менее пугающей. Он смотрел на меня так, будто всё внутри него умерло вместе со мной. Давина тихо плакала, прижав руки к лицу, а Кол стоял, отвернувшись, сжатыми кулаками. Все вокруг двигались, дышали, чувствовали. А я просто была.       Я думала, что смерть — это конец. Что наступит пустота, покой. И да, было нечто похожее — не боль, не страх, не страдание. Только тишина. Но… в этой тишине что-то дрожало. Как едва заметная трещина в стекле, как щекочущее предчувствие. Зудящее чувство тревоги, которое я не могла объяснить. Что-то должно было случиться. Что-то надвигалось. Медленно, неотвратимо, как шторм за горизонтом.       Я чувствовала это каждой частицей призрачного сознания. Мир не закончил дышать с моей смертью. Наоборот — он задержал дыхание. Будто перед тем, как закричать.       Темнота, холод и привкус смерти во рту — я думала, что после последнего вздоха наступит покой. Но стоило мне оказаться в этом искажённом зеркале мира, как прошлое снова вцепилось в меня когтями.       Я стояла на безвременном берегу — между жизнью и забвением. Лёгкий туман стелился под ногами, и всё вокруг было блеклым, будто само небо выцвело. И тут… я услышала его.       — Нравится?       Голос, от которого содрогалась каждая клеточка, даже теперь, когда я была призраком собственной жизни. Я резко обернулась — и замерла.       Майкл.       Он шагал ко мне медленно, с хищной уверенностью, будто смерть не изменила его ни на грамм. Те же горящие злобой глаза, та же холодная ухмылка, которую хотелось размазать по стенке.       — Оно того стоило? — бросил он, и каждый его шаг отдавался гулом в груди, где уже не билось сердце.       Я не двигалась. Не поддавалась. Только смотрела.       — Стоило твоей жизни? Ты могла бы жить… и жить. Но связалась с Клаусом. И чем всё закончилось? Твоей смертью, — усмешка в его голосе была острее лезвия.       Я фыркнула, сжимающаяся ярость зашевелилась внутри.       — Так и знала… Что-то должно было случиться. А я уже думала, ты варишься в котле Аида.       — Только после тебя, — прорычал он и кинулся вперёд.       Рука, как стальной капкан, сомкнулась на моей шее. Я задыхалась. Я, мёртвая, задыхалась. Он сжимал всё сильнее, и воздух, которого быть не должно, вдруг стал моим проклятием. Я судорожно цеплялась за его запястье, чувствуя, как мне не хватает даже не кислорода, а свободы.       — Как только я выберусь отсюда… Я доберусь до своих детей. Я прикончу Клауса. Но сначала… сначала умрёт твой сын! — прошипел он, и слюна бешенства ударила мне в лицо.       И тогда послышался новый голос. Холодный. Женский. Лишённый жалости.       — Он не должен выжить.       Майкл замер, и из тумана шагнула Эстер. Мать всех проклятий. Её глаза были мёртвы, как и мир вокруг. Она подошла ближе, и взгляд её упал на меня. Я судорожно хватала воздух ртом, злобно сверля её глазами. Ненависть во мне горела ярче, чем в момент смерти. Они пришли. Майкл и Эстер. Два корня зла. И я знала — моё посмертие только начинается.       — Отойди от нашей дочери!       Голос прозвучал, как раскат грома в беззвучном аду. Женский, властный, наполненный яростью и болью. В следующее мгновение Майкла подбросило в воздух, словно ветром, и он с хрустом впечатался в стену. Камень не выдержал — пошла глубокая трещина, пыль медленно осыпалась на пол, как пепел.       Я рухнула вниз, захлебываясь призрачным воздухом, кашляя как живая. Казалось, земля дрожит подо мной. Я подняла взгляд… и замерла. В противоположном конце комнаты стояла она. Мама. Кетсия. Волосы развевались, словно под водой. В глазах — буря из света и мрака. Лицо было искажено гневом. Гневом материнства. Отомстившей судьбой. Слева от неё из теней вынырнул Сайлас — такой же бесплотный, но ужасающе осязаемый. Одним движением он прижал Эстер к стене, заковав её в поток магии, словно в цепи из звёздного света.       — Даже смерть не спасёт тебя от расплаты, — прошептал он ей, и Эстер закричала, словно из неё вырывали душу.       Майкл поднялся, ярость полыхала в его глазах, но прежде чем он успел что-либо сделать, мама вскинула руку. Его тело выгнуло дугой, он завопил. Магия вошла в него, как нож в плоть, сворачивая его силу, сжигая изнутри.       — Ты тронул мою дочь, — проговорила она низким, опасным голосом, и голос этот был тяжелее, чем сама смерть. — Ты осмелился.       Он кричал. И кричал. Но она не отпускала. Я лежала, не в силах подняться, и смотрела, как мама сражается за меня, уже после того, как я умерла. И впервые с того момента, как остановилось моё сердце… мне стало тепло. Не от жизни — от любви. Настоящей. Безусловной. Моей. Маминой.       Папа заговорил на древнегреческом — его голос звучал, как барабаны судьбы, как раскаты бури над морем. С каждым словом заклинания в воздухе становилось всё плотнее, как будто сама реальность сгущалась вокруг нас. Эстер начала дрожать, её лицо исказилось в страхе. Тело её выгнулось, и с глухим скрипом заколыхалось под потоками магии. Она закричала, и из её глаз пошли тёмные слёзы. В следующую секунду кожа начала трескаться, а затем — медленно, мучительно — Эстер стала рассыпаться в пепел, словно от прикосновения солнца.       — Нет! — прорычал Майкл, бросаясь к ней.       Но было поздно. Она исчезла в клубах чёрного праха, а воздух дрогнул, будто вся Вселенная сделала вдох. И тогда отец повернулся ко мне.       — Эрида… — тихо произнёс он, подбегая ко мне и заключая в объятия. Его руки были такими родными, сильными, обжигающе живыми. — Ты не должна здесь оставаться. Ещё не время. Ты не закончила свой путь.       — Но как?.. — прошептала я, захлёбываясь эмоциями. — Я мертва…       Он не ответил сразу. Только отстранился, медленно, как будто каждая секунда была пыткой. Его глаза были полны боли и решимости. В них читалась последняя жертва.       — Прости меня. — прошептал он.       И прежде чем я поняла, что он задумал — адская боль разорвала мою грудь. Я закричала, а глаза расширились от ужаса: его рука, пропитанная древней магией, прошла сквозь мою грудную клетку, ища что-то внутри меня. Я пыталась дышать, но не могла — лишь рваный воздух, слипшиеся крики. Он что-то нащупал. Что-то, что принадлежало не телу, а душе.       — Прощай, Эрида, — сказала мама, её голос словно грянул в моём сердце. — Живи.       И всё исчезло. Всё. Мрак накрыл меня, как волна ледяной воды. Ни звука, ни света. Только пульс. Глухой, далёкий. И вдруг — вспышка. Как удар молнии. И дыхание. Настоящее.       Я возвращалась.

***

      Я резко сделала вдох, будто вынырнула из ледяной воды — резко, отчаянно, судорожно. Тело сотрясалось от трясущегося дыхания, легкие горели. Я распахнула глаза, не сразу осознавая, где нахожусь. Под руками — что-то холодное, гладкое и… твёрдое. Я резко поднялась и посмотрела вниз.       Гроб.       Я сижу в грёбаном гробу!       — Слава Зевсу, крышка открыта, — только и успела сказать я, прежде чем сзади раздался взволнованный возглас и звон разбитого стекла.       — О, боже! — ахнула Ребекка, а рядом Хейли выронила красивую вазу — ну конечно, именно сейчас она должна была разбиться.       Я резко обернулась. Мои глаза метались по помещению — высокие своды, витражи, запах ладана и пыли. Мы… в церкви?! А мой гроб… стоял на алтаре, как будто я какое-то божество.       Все взгляды в зале были прикованы ко мне — шок, страх, благоговейный ужас. Люди, которых я впервые вижу, явно не рассчитывали на воскрешение среди поминальной службы.       — Кто-нибудь, поможет мне выбраться отсюда?! — раздражённо бросила я, пытаясь выбраться, словно из старой шкатулки.       Меня тут же подхватили горячие руки. Эрес. Он прижал меня к себе так крепко, как будто боялся, что я снова исчезну. Его плечи дрожали, дыхание сбивалось. Он… плакал.       — Зевс услышал мои молитвы… — бормотал он, уткнувшись лицом мне в плечо.       Я моргнула, всё ещё не до конца веря, что живу.       — Ну и чего вы так напряглись? — пробормотала я, мягко отстраняясь, — Я же не первый раз умираю.       — И воскресаешь спустя пару часов, а не спустя два месяца, — проговорил Элайджа, появившись рядом. Его голос звучал тихо, но в глазах бушевал ураган эмоций.       Он аккуратно взял меня за руку, помогая встать из гроба. Моё тело дрожало, ноги с трудом слушались, но я стояла. Жива. Окутанная белым лёгким платьем, будто сама смерть меня облачила в саван невинности, только чтобы снова вернуть на землю.       — Надеюсь, мне не придётся каждый раз возвращаться из гроба, чтобы почувствовать, как вы меня любите, — усмехнулась я, бросив взгляд на замерших в шоке гостей.       — Подождите… как это — два месяца?! — воскликнула я, чувствуя, как у меня внутри всё переворачивается.       Я резко обернулась, ещё раз осматривая зал. Люди, стоявшие по периметру, начали медленно приближаться. Их глаза были полны страха, трепета, и… восхищения? Чёрт, да я только что воскресла в грёбаном гробу, а они тут глазеют на меня, будто я сцена из древнего пророчества. Христос воскрес!       — Ни одна ведьма не смогла тебя оживить, — тихо сказала Ребекка, подойдя ближе, — и ты не подавала признаков… чего бы то ни было. Мы думали, что это конец.       Я почувствовала, как внутри всё снова болезненно сжалось. Два месяца. Два месяца они жили с мыслью, что меня больше нет.       — А могут они уйти? — буркнула я, кивая в сторону собравшихся вампиров, ведьм и прочих, кто прилип, как мухи к амброзии.       Элайджа без лишних слов поджал губы и направился к ним. Я не знаю, что он сейчас им скажет — наплетёт ли какую-нибудь драму, или просто вытолкает их силой, — но, честно? Пусть торопится. Я вся застеснялась, ей-богу. Возвращение из мёртвых — не самое интимное мероприятие, а у меня даже губы не накрашены.       — А где Клаус? — оглядываясь, спросила я, ища глазами знакомые черты. — И Кол?       Хейли посмотрела на меня с лёгкой грустью в глазах.       — С малышом, — выдохнула она. — Они не смогли прийти. Тяжело…       Я кивнула, впервые почувствовав, как тяжесть момента наваливается на грудь. Не злость, не страх — а понимание. Они не были готовы. Возможно, боялись, что если увидят меня снова в гробу — это будет настоящий конец. Но это не конец. Я жива. И теперь всё только начинается.

***

      Я пересекла порог особняка, будто возвращаясь в другую жизнь — ту, что оставила позади. Дом встретил меня тишиной, пропитанной воспоминаниями. Элайджа шел рядом, не задавая вопросов. Он остановился у двери напротив моей комнаты и едва заметно кивнул — детская. Но прежде чем я коснулась ручки, взгляд непроизвольно скользнул в сторону. У стены стоял алтарь.       Мои фотографии, сложенные рядом детские игрушки и письма… Письма ко мне. К мёртвой. Я поджала губы, будто пытаясь удержать навалившийся ком в горле, и быстро отвернулась. Это было слишком.       Я кивнула Элайдже, не в силах говорить. Он понял без слов, развернулся и ушёл, оставляя меня наедине с тем, к чему я шла сквозь боль, смерть и возвращение. Пальцы коснулись дверной ручки. Дерево оказалось неожиданно тёплым, будто впитало в себя дыхание жизни внутри. Я медленно открыла дверь.       Комната была залита мягким светом. У окна стоял он. Клаус стоял спиной ко мне. На руках — аккуратно укутанный свёрток. Наш сын. Он смотрел куда-то вдаль, туда, где заканчивался двор и начиналась неизвестность. Я застыла на месте. Не знала, что делать — позвать или просто подойти. Но он, будто почувствовав что-то, медленно обернулся.       Я увидела его лицо. В нём не было ярости, как прежде. Не было безумия. Только вековая усталость, что сидела в его глазах, как неизлечимая рана. Он посмотрел прямо на меня. Моргнул. Сделал шаг. Второй. И уже через секунду оказался совсем рядом, в считанных дюймах.       — Снова галлюцинация?.. — прошептал он, вглядываясь в моё лицо, будто боялся, что я исчезну, как дым.       Я ничего не сказала. Просто взяла его свободную руку и медленно приложила к своей щеке. Тепло. Сердцебиение. Жизнь. Клаус замер. Глаза расширились. А потом…       Впервые за всё время я увидела, как он заплакал. Не сдержанно, не по-мужски, не в полоборота. А по-настоящему. Со слезами, с дрожью в губах и дыханием, которое сбивалось от эмоций. Он обнял меня так бережно, будто я была хрупким сном. Между нами оказался наш сын. Живой. Настоящий.       Я стояла, прижавшись к нему, ощущая его запах, знакомое биение сердца и маленькое тепло между нами — нашего сына. Всё внутри меня дрожало, будто после сильного мороза, и только его объятия удерживали меня от того, чтобы просто упасть на колени и разрыдаться.       — Ты настоящая… — прошептал он, уткнувшись носом в мои волосы, будто хотел убедиться окончательно.       Я не ответила. Только кивнула, крепче прижавшись. Он всё понял. Малыш зашевелился между нами, издал тихий хныкающий звук, и Клаус сразу посмотрел вниз.       — Он… красивый, — едва выдавила я.       — Как ты, — выдохнул Клаус и аккуратно передал ребёнка мне на руки, будто доверяя мне самое ценное, что у него было.       Я посмотрела на крохотное личико, на тёмные реснички, на крошечные пальчики, и сердце сжалось. Он был такой… живой. Теплый. Мой. Наш. И ради него я прошла через ад. Слёзы наполнили глаза. Это было уже не боль — это было слишком много чувств одновременно.       — Прости маму, что оставила тебя, — прошептала я, коснувшись губами тёплого лба малыша. Внутри всё сжалось от вины и нежности одновременно. — Но теперь я рядом. Всегда и навечно.       Я подняла взгляд на Клауса, и, заметив его замешательство, нахмурилась:       — Как вы его назвали?       Он отвёл взгляд, на миг став тем самым мальчиком, которого вечно бросала судьба.       — Мы… — он кашлянул, будто надеялся, что я забуду вопрос, — ещё не решили.       Я замерла. Медленно моргнула.       — Ребёнок два месяца без имени?! — воскликнула я, возмущение прорвалось наружу, словно гнев греческой богини внутри меня. Малыш тут же всхлипнул, будто разделяя моё негодование. — Тише, — шепнула я, начав покачивать его на руках. — Всё хорошо, мамочка теперь рядом. Мамочка выберет тебе имя. Самое достойное из всех.       Он начал успокаиваться, всё ещё всхлипывая, и я почувствовала, как с каждой секундой между нами растёт незримая, но нерушимая связь. Я посмотрела по сторонам — взгляд остановился на аккуратной, почти святой кроватке, что стояла у окна. Осторожно подошла и бережно опустила ребёнка внутрь, словно укладывая само сердце.       Он зевнул, крохотный, уставший, будто тоже вернулся из другого мира вместе со мной. Я села рядом, чуть касаясь пальцами его животика, чтобы он чувствовал — я здесь.       — Он ждал меня… — прошептала я, больше себе, чем кому-либо.       Позади меня подошёл Клаус, медленно, не спеша, как будто боялся разрушить этот хрупкий момент. Его рука легла мне на плечо, тёплая, уверенная. Мы молчали. Только дыхание малыша наполняло комнату жизнью.       — Я чувствовала его даже на том свете, — произнесла я чуть слышно. — Его сердце. Его силу.       — Он твой сын, — ответил Клаус.       — Наш, — поправила я, взглянув ему в глаза. — И он достоин великого имени.       Теперь я знала, как его зовут. И имя само сложилось во мне, будто ребёнок шепнул мне его во сне. Но озвучу его я… позже.       Сначала — просто быть рядом. Живой. Настоящей. Мамой.       Малыш мирно посапывал в своей кроватке, а я не могла оторвать от него взгляда. Хоть Клаус и уверял, что он — вылитая я, правда была очевидна: ребёнок унаследовал его глаза. Яркие, сине-зелёные, как шторм над океаном. Живые, наблюдательные. Почти пугающе осмысленные для такого крошечного создания. А эти короткие светлые завитушки на голове — совсем как у Клауса в детстве, наверное.       — Интересно, — пробормотала я, прищурившись, — хоть что-то он унаследовал от меня?       Я усмехнулась, даже не ожидая серьёзного ответа. Но рядом тяжело выдохнули.       — Характер, — с оттенком обречённости проговорил Клаус, будто это был приговор, а не дар.       Я повернула голову и посмотрела на него. Он стоял, скрестив руки на груди, с той самой гримасой, которую обычно носил перед тем, как принять участие в какой-нибудь древней войне. Словно уже предвкушал, какой ураган этот мальчик однажды устроит. Я рассмеялась.       — Сочувствую нашим нянькам, — хмыкнула я, а Клаус усмехнулся краем губ.       Мы оба знали: этот ребёнок не будет обычным. Он был рождён в вихре магии, крови и судьбы. Его появление сопровождалось смертью и чудом. И если у него действительно мой характер — значит, мир лучше приготовится.

***

      — Марсельчик, дорогой, присмотри за Натаниэлем, ладно? — протянула я, с ленивой улыбкой бросив взгляд на вампира.       Он скривился, как будто я только что назвала его «зайчиком».       — Я же просил… не называть меня так, — буркнул он, но уже подходил к малышу.       — Ох, мой сыночек, — с чувством вздохнула я и обняла его, не давая отвертеться.       Марсель ответил на объятие, усмехнувшись, хоть и старательно сохранял вид «сурового вампира». Уже год, как я называю его сыночком — и пусть он отнекивается, но мы оба знаем: ему это чертовски нравится. А вот от «Марсельчика» у него прямо аллергия — и, признаться, именно поэтому я не перестаю.       — Я пойду. Обещала Бекке помочь с выбором свадебного платья, — сказала я, хлопнув Марселя по плечу. — Постарайся, чтобы он не устроил революцию, пока меня нет.       Он кивнул, и уже через секунду сидел рядом с Натаниэлем, ловко помогая тому есть. Мой мальчик ворковал и лепетал, улыбаясь своему старшему брату, будто тот для него весь мир. И это было… невероятно трогательно.       Я на мгновение остановилась у двери. В этой картине было что-то очень личное, нежное. Кто бы что ни говорил, Марсель — не кровный сын Клауса, и тем более не мой. Но он — часть нашей семьи. Настоящей, сложной, упрямой, пережившей смерть, предательство и возрождение. Клаус принял его как сына, и я… Я за этот год полюбила его всем сердцем.       Они вдвоём были моими мальчиками. Старший и младший. Братья, такие разные, но такие родные.       Месяц назад Эрес, наконец, решился — встал на одно колено и сделал предложение Ребекке. Она, конечно, попыталась отыграть равнодушие, но я видела, как её глаза сияли, когда она сказала «да». С тех пор всё завертелось, и я, как лучший друг и ведьма в одном лице, объединилась с Хейли, чтобы организовать свадьбу мечты.       К слову, Хейли нашла свою стаю полумесяца. Они скрывались на болотах, как я и говорила. Я же помогла снять с них проклятие — теперь они могли быть людьми не только в полнолуние. И, как итог, у Хейли появился свой оборотень-суженый — Джексон. Не скрою, я за неё искренне рада. В её взгляде наконец-то появилась та самая мягкость, которую я когда-то сама почти потеряла.       Но, вернёмся к главному — платье.       Я переместилась с помощью магии прямо в свадебный салон. Пространство было пропитано ароматом белых лилий, роскошные ткани касались пола, а в воздухе витал восторг грядущего торжества.       — Я тебя заждалась, — надула губки Ребекка, сделав грациозный оборот в одном из платьев. — Ну как тебе?       Она выглядела очаровательно… но платье — нет.       — Слишком простое, — нахмурилась я, изучая силуэт и ткань. — Ты у нас не просто невеста, а королева вечности. Нужен вау-эффект.       Я подошла к вешалкам, пальцами скользнула по кружева́м и атласу. И вот — нашла. Словно оно само позвало меня. Искрящийся шёлк, тонкая вышивка древними рунами, лёгкий шлейф — платье для бессмертной.       — Вот. Это — твоё, — сказала я и вручила подруге.       Ребекка закатила глаза, но взяла платье так, будто знала — я права. Ушла в примерочную с видом «ладно-ладно, посмотрим», а я села в мягкое кресло, улыбаясь. Этот день будет идеальным — у неё, у нас всех. Мы это заслужили.       Пока Ребекка скрылась за занавесом примерочной, в салоне повисла тишина, в которой можно было услышать даже биение сердца. Я любовалась пространством вокруг: зеркала в золотых рамах отражали бесконечные вариации белоснежных платьев, лёгкие ткани колыхались от малейшего движения воздуха, будто вздыхали в предвкушении великого дня.       И вот занавес отъехал в сторону. Когда она вышла — я на миг лишилась дыхания. Платье сидело на ней идеально. Оно подчеркивало тонкую талию, струилось вниз лёгкими волнами, будто соткано из лунного света. По подолу и лифу шла изящная вышивка — древние символы защиты и вечной любви (которые я сама вплела в ткань и принесла в этот салон). И в этот момент Ребекка больше не казалась просто невестой — она была легендой, богиней, шагнувшей из древнего мифа.       — Вот это я понимаю, — сказала я, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.       Ребекка подошла к зеркалу, разглядывая себя. В её глазах отразилось что-то глубокое, нежное… и немного тревожное. Как будто даже для бессмертной это было нечто слишком важное, слишком хрупкое.       — Ты выглядишь так, будто сам Олимп склонит голову, — пробормотала я.       Она усмехнулась, но в голосе проскользнула дрожь.       — Я боюсь, Делайла, — тихо вымолвила она, всё ещё глядя на себя. — Я прожила сотни лет. Теряла, убивала, снова теряла… И теперь боюсь, что счастье — не для нас.       Я подошла ближе, взяла её за руку.       — Может, ты и жила в мире боли, но сейчас — ты в мире, где есть мы. Где есть Эрес. Где есть будущее. И ты, Ребекка Майклсон, его заслужила как никто другой.       Она кивнула, сжала мою руку и, наконец, улыбнулась — по-настоящему. Улыбкой девушки, которая верит, что может быть счастливой. И в эту секунду я поняла: этот день будет не просто свадьбой. Это будет символ новой эпохи. Эпохи, где мы перестали быть проклятыми, а стали живыми.       — Пошли, — сказала она, — нам нужно подобрать ещё туфли.              — Только не скажи, что хочешь что-то «удобное», — закатила я глаза, уже предчувствуя весёлую ссору.       Смех Ребекки разнёсся по салону, и на душе стало тепло. Пусть мир и полон теней, но сейчас, в этот день, мы были на светлой стороне.

***

      — Натаниэль, стой на месте ради Зевса! — зашипела я сквозь зубы, не теряя при этом улыбки, пока мой гиперактивный сын петлял между рядами гостей, как маленький ураган в белой рубашке.       Гости притихли, затаив дыхание — вот-вот начнётся обмен кольцами. Эрес и Ребекка стояли под аркой, глядя друг на друга так, будто во вселенной остались только они. Лепестки роз кружились в воздухе, музыка играла едва слышно… И всё было идеально. Почти.       Пока не вмешался мой сын.       Натаниэль, воплощение хаоса и энергии, носился по залу, как будто в нём завёлся внутренний олимпийский вихрь. Его белокурые кудри взлетали от скорости, а на лице сияла самая счастливая, проказливая улыбка на свете. Один в один — Клаус. Только мини-версия с чересчур сильным духом противоречия.       — Мамочка догоняет! — радостно взвизгнул он, юркнув между колонн.       Я — богиня, ведьма, мать — тщетно пыталась поймать своего ребёнка, стараясь не споткнуться о длинное платье и не врезаться в гостей. Те, кто сначала пытался сохранять серьёзность, уже еле сдерживали улыбки. Кто-то даже достал телефон и начал снимать — вот вам и вечная память о свадебной церемонии.       Элайджа, стоя сбоку, тихо усмехнулся и покачал головой, а Хейли сдержанно прикрыла рот рукой, чтобы не засмеяться. Даже Кол, этот царевич сарказма, хмыкнул:       — Похоже, кто-то решил стать главным событием вечера.       И в этот момент, будто по сценарию комедийного спектакля, Натаниель подбежал прямо к алтарю, заглянул снизу на Эреса и Бекку и невинно спросил:       — А у вас поцелуй уже был?       Все рассмеялись. Даже Эрес, не отрывая взгляда от Ребекки, наклонился к малышу и подмигнул:       — Почти. Но ты явно решил добавить магии в этот момент.       — Мамочка всегда говорит, что без шторма нет настоящей сказки, — пожал плечами Нат.       И вот тогда я поняла: может, всё и не по плану, может, мой сын и устроил хаос… но именно такие моменты делают наши жизни настоящими. Настояще-смешными, настояще-трогательными. Настоящими — до мурашек.       Краем глаза я заметила, как из-за колонны выходит Клаус. Его улыбка была до ушей, а в глазах — тёплая искра, которая появлялась у него только в двух случаях: когда он смотрел на сына… и на меня.       — Ну что, мелкий анархист, — проговорил он, подходя к алтарю и подхватывая Натаниеля на руки, — ты снова решил украсть шоу у своей тёти?       Натаниэль захихикал, обняв отца за шею:       — Ага! Я думал, это моя свадьба!       Клаус сделал вид, что глубоко задумался, покачивая сына на руках:       — Хм… Учитывая, что ты уже устроил бег с препятствиями, светскую суматоху и громкое заявление — похоже, ты почти справился. Осталось только поцеловать невесту, но мы это отложим до лет двадцати… пяти. Или тридцати.       — Или никогда, — хмыкнула я, подходя ближе.       Клаус лукаво взглянул на меня:       — Вот видишь, Натаниэль, твоя мама готова запереть тебя в башне, как настоящего принца. Так что бери пример с папы — хитрость, обаяние и немного шантажа, и все двери открыты.       — Папа, я хочу корону! — заявил Нат с серьёзным выражением лица.       — Конечно, — усмехнулся Клаус, целуя его в висок, — раз ты уже устроил спектакль на свадьбе, то титул тебе обеспечен. Лорд Хаоса, Первый Его Имени, Принц Нового Орлеана и Неудержимый Ужас Всех Детских Садов!       Натаниэль захохотал так звонко, что даже Ребекка не удержалась и рассмеялась прямо посреди церемонии, глядя на своего племянника с нежностью. Клаус передал сына мне, слегка коснувшись моей руки — короткое касание, полное тепла и гордости.       — Он всё же в тебя, — шепнул он, с лёгкой усмешкой. — Я же говорил: сочетание стихийной магии и дерзкого характера — неудержимая смесь.       Я посмотрела на Натаниэля, который уткнулся мне в шею и всё ещё хихикал.       — Нет, Никлаус, — ответила я с нежностью. — Он — лучшее от нас обоих.