Бутафория

А музыка была. Потом ее не стало. Наверное, она звучать внутри устала. А может быть, ее в природе не осталось. Осталась лишь одна смертельная усталость.        *** Протоптанная дорога, вырисовывшаяся на пути, вела к амбару, от которого они шли. Глубокий ров, наводка в роли найденного сбоку от него изжитого куска чепрачной кожи — неподалёку должны находиться люди. Правители, молча переглянувшись, решили, что делать нечего. В данный момент это самый приятный вариант, который, не исключено, способен к чему-нибудь привести. Ну не бесконечный же этот лес? Проходит от силы минут пятнадцать, и снегопад превращается в метель. Без шарфа легче не стало, но Зонтик о его пожертвовании не пожалел, хоть шею и обдавало стужей, пускающей пытливые корни под одежду. Притом слышно мало — завывал ветер, усердно пытающийся сбить их с пути и поскорее замести следы. Они попали в немилость здешней погоды, а потому накрывали лицо руками и держали оружие наготове. Как там говорят, у природы нет плохой погоды? Эта фраза представлялась наглой насмешкой. Если вскоре им ничего не встретится, то пойдут обратно: темнеет рано, и ноги отказываются нести за собой тело. Зонтика захватывает невыносимая усталость от эмоционального потрясения. Желудок гудит из-за рвотных позывов, скручиваясь в локсодрому, в глазах постоянно мелькают сторонние движения. И ведь не разберëшь, есть тут кто-то или это разыгралась нездоровая фантазия. Ах, если бы они не потеряли след из нитей! Жалеть бессмысленно... — Как ты себя чувствуешь? У тебя швы не разошлись?... — Зонтик говорит невнятно, но Пик основную суть улавливает. — Пойдёт, живой, — Тяжело дыша отвечает восьмой. Живым можно быть и при смерти — в их случае этот статус не так уж и плох. А он не просто живой, к тому же передвигается на двух ногах, что с каждым новым сугробом осуществлять сложнее. Пик скорее в кучке снега замёрзнет, чем признает, что ещë немного и конечности дадут ренегатскую осечку. Зашитое место слабо кровоточит. Кровь на холоде быстрее застывала и не успевала пропитать штанину. Приходилось молча терпеть. Трефовый ему, очевидно, не верит. Они — два тëмных пятна на белом холсте. Одно из них с трудом плетëтся вперед, цепляясь конечностью о конечность, а второе делает вид, что ему не так уж и сложно передвигаться. Пролетает ещё десять минут. Любая секунда на счету, но обратно они не сворачивают, ибо деревья расходятся на уровне нагретых частиц, а впереди виднеются геометрические силуэты. Это и пугает и счастливит одновременно. — Пик, т-ты видишь? — Зубы трещат друг о дружку, Зонтик прекращает закрывать лицо от снега и перекладывает топор в другую руку. Он не чувствовал пальцы и старался их разминать, чтобы разогнать кровь по сузившимся сосудам. — Похоже на деревушку, — Пиковый кивает, и они замедляют шаг, будто бежали по финишной прямой. Совсем чуть-чуть и тела коснётся лента из полиэфирного шëлка. Рано радоваться. — Что думаешь? Н-наверное, там кто-то живет? — Увидим. Оставайся начеку. Идëм тихо, понял? Зонтик согласно потряс головой. Он не отличался отменным шестым чувством, несмотря на свой номер, и решил довериться чуйке Пика. Пик и Зонтик лицезрят домики. Из некоторых окон с резными ставнями шел слабый, лимонный свет: говорит о присутствии жителей. Неужто нашли поселение? С первого взгляда оно не выглядело настолько большим, чтобы иметь свою типографию и печатать целые газетные выпуски, накануне прочитанные восьмым. После очередного сказочного везения подвох видится во всём. Ну не бывает так. Заблудиться и умереть от остановки сердца — самый правдоподобный вариант, как бы печально это не звучало. Ладно, возможно Пик ошибается в поспешных догадках и выводах... Жизнь — вещь удивительная, и у них есть все шансы на помощь и информацию. Нужно лишь сохранять максимальную осторожность и осмотрительность... Пусть там находятся живые люди. Вопрос в другом: доброжелательные ли? Они в лесу, где случайно нашли труп и чуть не оказались съеденными трансцендентным животным! Восьмой бы не сильно удивился, набредя их тандем на секту, языческое капище или каннибалов. Пик оглядывает себя и бросает взгляд на Зонтика. Их двоих разве что за бездомных попрошаек принять могут: неотесанные, грязные, истощенные и с топором, будто от бедности и голода готовы пойти на разбой. На правителей полноценных государств не похоже. — Для начала осмотримся вокруг, — Пик, обретя способность ходить, обретал и лидерские замашки, проскакивающие и в таком состоянии. Восьмому повезло, что он попал сюда вместе с Зонтиком: его роль ведомого устраивала. Пик уверенно крутил штурвал на себя. В контроле его потребность, а контролировать происходящее восьмой не мог, обречëно прилагая к этому все усилия. Шестой клон — единственный, кто обеспечивает Пику мираж главенства. Деревья на пути кончаются и им попадается пустой охранный пост. Безлюдно... Сзади раздаётся характерный хруст снега. Пиковый король, держащий уши в остро и наделенный чутким слухом, хочет инстинктивно развернуться. Он слышит около себя выкрик. Слишком замедленная реакция!... Зрачки грозно сужаются, он сдавливает кинжал в потерявших чувствительность пальцах и последнее, что видит — Зонтика, которому зажимала рот чья-то рука с инородным куском ткани. Топор выпадает из ослабевших рук и летит в опасной близости от ботинок. Зонтик!... Восьмой не успевает что-то предпринять, как его хватают таким же образом, но вместо ткани, пропитанной черт знает чем, здорово дают по затылку. Знают, сволочи, куда бить. Пик слишком измождëн, и сопротивляться не может: не хватает сил на примитивный план действий. В голове мелькнула вспышка душераздирающего гнева. Перед глазами тускнеет, в голове не успевает пронестись ничего путнего. Душа в пятки уходит... Пик проваливается в затмевающий сумрак, опадая на зябкий снег. *** Зонтик, пребывая в мутном, полусонном состоянии, ничего не осознаёт. Трефового зверски прокатывают по полу. Он ударяется несчастным лбом о твëрдую поверхность и тягостно стонет, на долю секунды уверовав в своë нахождение в Зонтопии. Прямо как тогда, в тюрьме, по больному месту, где у него остался белый выпуклый шрам. Глаза не открываются, в глотке сухо, расшибленное место саднит, а остальные тело ноет. Его сковывало, двигаться невозможно тягостно. Как же омерзительно... Что с ним, где он... Тут ничего не видно и немного теплее, чем на улице. До него отдалëнно доходят голоса. Весь его страх словно засунули под несколькокилограммовое одеяло. Нереально. Организм бросает попытки проснуться и тянет, тянет и тянет за собой, пока он не проваливается в сонное марево. Проходит сон беспокойно, редкостно брыдко. Секунды превращаются в часы, голову посещают бредовые мысли, никак с ситуацией не связанные... А потом его пинают. Достаточно мощно, чтобы проснуться. — Эй! Вставай! — незнакомый тембр голоса ударяет в голову. Мужской, высокий, как сквозь плотную толщу воды. Недобро, угрожающе... Его опять пинают. — Хватит, хватит... — мычит треф, проглатывая слова. Он разлепляет глаза и фокусирует зрение. Руки, связанные бечëвкой, затекли, запястья тëрлись о жёсткий материал. Шестой отлепил щëку от пола и та отдала горячей болью. Он замирает, смотрит вокруг. Зонтик не узнаёт это место. И Пика нет... Страшно. Страшно.... Страшно! Трефовый внезапно начинает задыхаться, дрыгает ногами и совершает попытки принять сидячее положение. От него тут же отпрыгивают. Люди... Их несколько... Зонтик оглядывается: горы сена, тусклый свет, пробивающийся из окон, заколоченных дощечками... Несло свежестью и сырой древесиной. Он так себе и представлял места, где людей замучивают до смерти. — К-кто... Кто вы?!... — Зонтик пятится назад и сталкивается с холодной стеной, спину леденит. Черты лица дурно узнаются в полутьме. Перед ним стояло два парня и одна девушка. Шестой елозит стопами о пол, крутит головой... Пик... Где же Пик? Они что-то сделали с ним? Как, как так вышло?! Это конец? Его окружили со всех сторон! Зонтик надрывно вспоминает, что видел в последний раз, будучи в сознании... — Мы? Это кто ты, — цедит парень, который пинал шестого. Он сжимает руки в кулаки и надвигается на Зонтика, присаживаясь на корточки. Смотрит голодным ястребом, точно каждую косточку готов пересчитать, изнутри исклевать. Острые скулы, каштановые волосы и глаза, образующие эффект алого сияния во мгле: Отвечай! Стоит ему рявкнуть и трефовый начинает хныкать, крутить головой в разные стороны. Сердце отдаëт пульсирующий болью. От паники Зонтик готов сделать что угодно, чтобы его не трогали. Что от него хотят?! — Я-я-я не знаю!... — Еще немного и шестой упадет в обморок или станет заикой до конца своих дней. — Как это ты не знаешь? Ты что, издеваешься надо мной?! — Посмотри, он напуган... Иди сюда, — низкая девушка в атласном платке кладëт руку на предплечье паренька и деликатно тянет в свою сторону. Он дëргает плечом, набирает воздуха в легкие и, не найдя чем возразить, отходит, склоняясь к ней и кидая подозревающие взгляды на Зонтика. — Он может быть опасен, как ты не понимаешь?— парень активно жестикулирует, а девчушка скромно прячет руки за спиной и отклоняется в противоположном направлении. — Угомонись уже, — в разговор вступает третье лицо. Он всё это время молчаливо стоял возле них и укоризненно наблюдал за происходящим. После его слов агрессор затихает, а девочка прячется за головным платочком. Видимо, главный... Зонтик ничего не понимает. Он бегло оглядывает людей, пытаясь запомнить перед своей скорой смертью. Страшно упустить их из виду хотя бы на жалкие пару секунд. Жить-то хочется. — Я не стану прикрывать твою спину перед отцом. Это... Боги... — главный массирует переносицу. Он упирает руки в бока с критичной миной. Высокий, патлатый, с раскидистой спиной... Наверное, сильный: И где тот второй, о котором ты рассказывал? Зонтик затаил дыхание. Второй? Это они ведь о Пике, да? — В соседнем сарае. Я на него столько верёвки истратил, шебутной больно, — бурчит младший на слова оппонента. Шестой выдыхает. Точно о восьмой говорят. Живой... — И-извините, с-с ним все в порядке? — Вопрос вырывается сам собой. Трефовый, заикаясь через каждое слово, обращает на себя три пары глаз и сжимается всем телом, в упор поджав ноги. Он ожидал самого худшего. — А тебе какая ра... — С ним всё в порядке, — Старший его перебивает. — Ну ты серьёзно?! — Я повторяю, у-спо-кой-ся! Что ты за буффонаду здесь разводишь? Я сейчас пойду за ним, а ты... — Третий тыкает указательным пальцем ему в грудь: А ты чтобы извинился и привёл к нам. Объясняться будешь сам! Балда.... Живого человека связал... Проблем не оберëмся! Додумался же! — Но отец сам сказал! Из-за их конфликта неприметная девушка совсем сливается со стенами. — Он не говорил каждого встречного в сарай тащить! Не оправдывайся отцом, о твоих заскоках каждый второй знает. Так что слушай сюда... Если с него, — кивок в сторону Зонтика: Хоть ещё одна волосинка упадет, то ты у меня попляшешь. Не дай бог это повторится. Ясно... Он в сарае. — Шибко он мне нужен... — Я ведь тебя знаю... И с друзьями твоими мы это обсудим. Говорили же не лезть не в свои дела... Зонтику мало что понятно из их слов, но разговор он впитывает в себя сухой губкой. Без Пика жутко, с чужими людьми — только хуже. Не зря восьмой сказал, что надо быть осмотрительнее. Но всё произошло так сумбурно... Нх... Не успели вовремя среагировать. Теперь его куда-то поведут. Избавятся? Жертвоприношение устроят? Что делать? Молиться? Биться в истерике? Голова взрывается. — Катерина, за мной. Нечего тебе на это смотреть, — голос третьего смягчается, и, судя по всему, Катерина, смотря в подол шерстяной юбки, семенит следом. Они покидают помещение через невысокую дверь. И вот шестой остался один вместе с... Этим. Зонтик не смеет делать лишних движений. Паренёк недовольно стучит стопой по полу и корчит злобную гримасу. Чувство безопасности он не внушал. Зонтик замечает: топора среди сена нет, вещей, в том числе — Тоже мне... — цикнув, он подходит к шестому и вновь присаживается на корточки, рывком переворачивая его на живот. Под весом другого человека к полу давило, как тесто скалкой, волосы обтирались о доски. Зонтик ойкает и слышит лязг метала за спиной... Шестой пугливо застывает, пока не понимает, что ему освобождают руки. Чрезвычайно тревожно. — Подъëм, — командует парень и встаëт с трефа. Зонтик сглатывает, потирает розовые запястья, крутит их и упирает руки в половицы. Как больно... Треф еле-еле поднимается с пола. Перед глазами мелькают чёрные точки, кружится голова. Он шатается и его тут же грубо берут за одежду, потянув к выходу. Парень открывает дверь ногой, и они вываливаются наружу. Ослепляющий свет бьёт глаза с лопнутыми капиллярами, Зонтик жмурится. Раз сейчас светло, то он там, предположительно, пролежал целую ночь. Не удивительно, что всё болит. Трефового чуть ли не сталкивают с небольшой деревянной лестницы. Не падает Зонтик только из-за того, что его бессовестно придерживают за рукав. Шестой, дыша через зубы, смотрит вокруг: дома, здания иного характера и деревья вдалеке... Относительно пусто. Тех, кого он видел, нет. Зонтик не отказывает себе в том, чтобы рассмотреть паренька получше: глаза вытянутые, маленькие, пальцев пять... Напоминал человеческого подростка с дальнего севера. Примерно ровесник, едва младше по виду. Может быть, так оно и есть... Он, что и раньше было ясно, не в карточном мире. Из существующих вариантов оставался реальный, и то мало верится... Они с Пиком об этом не говорили. — К-куда мы идём? — Шестой повторно потирает руки. Бедные суставы... — Куда надо, — трефовому приходится замолкнуть. На вопросы ему отвечать не хотят. Намекали, мол, не рыпайся, а то тебе же хуже будет. Так грубо... Возмущаться сил и желания нет. Неизвестно, что у него в голове. Мало ли он какую пакость трефу сделает? В теории Зонтик мог бы подобрать удобный момент и рвануть, куда глаза глядят. Идея у шестого как возникла, так мигом и позабылась У него не хватит сил, нет ничего с собой и, самое главное, Пик где-то здесь. Зонтик без него никуда убегать не собирается. Он его одного не бросит. Дорога занимает не так много времени. Они остановились возле деревянного домика с двумя этажами и круглым окошком сверху. Прямо как в сказках, однако симпатичнее избушки на курьих ножках. — Сюда, — Хватка на Зонтике ослабляется. Дверь оказывается открытой и шестого легонько подталкивают внутрь. Он неуверенно ступает в помещение, становясь на миниатюрный коврик. По коже идут мурашки. Тут так тепло!... Холод, словно тяжëлая пелена, отступил назад, а тело машинально расслабилось. Красные щеки закололо. Выглядит место сносно, по сравнению с тем, что трефовому довелось видеть в последние дни. Зонтик не ожидал, что его приведут в дом. Рассчитывал на что-то несоизмеримо хуже. — Чего стоишь? Разувайся, — говорит паренëк, снимая обувь и с каким-то даже педантичным осуждением разглядывая Зонтика, вставшего истуканом посреди узкого коридора. В его конце угадывалась небольшая кухня. Из проëма перед ней, слева, выбегает женщина в длинной юбке и коричневом фартуке. Трефовый вздрагивает и двигается с места, ступая спиной к двери. Она к ним подбегает, охает и принимается кланяться головой. — Проходите, походите! Мы сейчас Вас накормим, напоим, согреем... Простите бога ради, ой простите только, — Зонтик и слова вымолвить не успевает. Женщина схожа с чумной юлой, которая всë крутилась, крутилась и крутилась... Ступор усиливается. Его хотят прибить или желают всего самого хорошего? Эта доброжелательность пугала. Треф был жутко растерян. Как бы поступил Пик? Его отсутствие волновало Зонтика больше всего. Восьмого вообще собираются сюда приводить? — Гриша! Негодник! — она хватает так называемого Гришу за ухо и дёргает, сводя пышные брови: Вот придëт скоро Антон Павлович, тумаков отвесит по самое не балуй! Что за Антон Павлович?... — Айай, мам!... — Не мамкай мне тут! — Женщина пыжится, дуется, а после смотрит на застывшего Зонтика и махает рукой. Тон, какой бывает у заботливых матерей, проскакивает среди всей брани: А Вы не обращайте внимания, разуйтесь, руки вымойте и проходите в гостиную. Это налево! Трефовый слушается, шустро стаскивая ботинки с замëрзших ног. Сердце с перебоями колотится в груди, и он ступает к пластиковому бочку с водой, на который наткнулся глазами. Как-то всë быстро, суетливо, странно... Просто взять спросить или возразить у него рот не открывается. Как кукла на ниточках. Шестому не по себе: в глазах искрит, пляшут стены и расходится потолок. Зонтика окутывает глубокая дереализация. На секунду ему чудится, что он разучился двигаться, потерял контроль над телом. Зонтик вертит вытянутый кранчик и суëт трясущиеся руки под струю воды. Он берёт мыло из специальной ёмкости, ненасытно потирая белый ароматный кусок меж истерзанных ладоней. Пощипывает. Вода жгëт холодные руки и омывает синие пластины ногтей. Ругань в коридоре продолжается в более тихом формате, чтобы Зонтик не слышал. До трефа долетают несвязанные обрывки фраз с неинтересным содержанием. Он поверхностно посмотрел на мать с сыном и дрогнул крыльями носа, наскоро отряхнув руки. Шестой, аккуратно оглядываясь и ожидая подставы на каждом шагу, прошмыгнул в указанную комнату. Он осматривается: старенький диванчик, широкий стол, полки, гаврюры, ковëр и печка с облицовкой кафельной плиткой — уютно и обжито. А пахло так, что урчало в пустом желудке. Зонтик в замешательстве. Мелкие бытовые вещички мозолили глаза. Всякие свечки, семена в упаковках, блюдца, зажигалка и прочее... Он не знает, что будет дальше, так что... Если что-то... Украсть? Что-то полезное. Ему с Пиком нужнее, они со смертью за ручку ходят. Нет... Зонтик пристыженно опустил голову, нижние веки затряслись. Ну не умеет он так... Его насильно сюда притащили, а он!... Он не может сделать хоть что-то полезное! Слабак!... Треф на эту зажигалку смотрит с презрением. Подходит, протягивает руку, заставляет себя взять. Он держит её в руках и помещает обратно. От пропажи одной зажигалки никто не умирал. Зонтик от этой мысли пытается отказаться. Не вор же он... Одного дело из заброшенного дома вещи взять, там не живёт никто. Другое отсюда... Принципы мешают. Он старается отвлечься, чуть не плача. Надо куда-нибудь сесть... Рядом стоял диван с мягкими подушками — вариант выше всяких ожиданий. Вместо того чтобы на нём уместиться, шестой, притянутый невидимым магнитом, подходит к картинам, снизу от коих висело тонкое зеркальце. Также меж них находилось пару рамок с черно-белыми фотографиями, состоящих из шести человек. Целая семья. И все по внешнему виду схожи: прибежавшая в коридор женщина в более молодом возрасте, та самая троица, которую он сегодня увидел, мальчик и высокий, усатый мужчина в форме. Враждебности на лицах нет... Они выглядели счастливой, дружной семьей. На остальных картинах изображены пейзажи и натюрморты. Шестой всегда ценил искусство. Передача эмоций, чувств и окружающего мира через живопись — нечто. Творчество его цепляло, но глаза... Глаза оказались прикованы к собственному отражению в круглом зеркале: грязные, растрёпанные волосы, бледная кожа и красные синяки под пустыми, потускневшими глазами. Лицо осунулось, от лба до носа пролегла линия засохшей крови. Губы задрожали. Кровь... Опять кровь. Как на убитом им живом существе, как на Пике, которого рядом нет, как на том... Ох... Вспоминать не хочется. Он проводит рукой от макушки до подбородка. Зонтик себя не узнаёт... Трефовый мотает головой в разные стороны и больше не желает смотреть в свои же затравленные глаза. Ему бы восьмого увидеть. И домой. На вершину своей башни, чтобы больше никогда никуда не выходить. Он без понятия, что начнется сейчас. Слова женщины о еде и тепле ведь блеф?... Его как в обманчиво-комфортную клетку заманили. За стеной слышится звук открывающейся двери и новый голос, вмешавшийся в разборки. Зонтик подсобирается и дëргано поворачивается в обратную сторону. Стоять спиной к проходу — не лучшая идея. Чувство опасности обострилось в один момент... Он теперь точно не сядет. Зонтик готовится бежать. С большей вероятностью он споткнëтся о ковëр или упадет на ровном месте — его не трудно догнать. Но не стоять же. Надо было не заходить сюда, наверняка они и дверь закроют, чтобы не выбежал... При мысли о двери Зонтик слышит, что она хлопает ещë раз. Оттуда исходит стук и два голоса. Один из них трефовому предельно знаком. Это же он! Это Пик! Здесь!... Позабыв о своих опасениях, он летит к выходу, миновав дверной проëм и уставившись в коридор. Восьмой, толкая того патлатого парня из сарая, злобно шипит в сторону Гриши и мужчины, чьë лицо треф видел на фотографиях. — Пик!... — Пиковый король замечает трефа по трудно слышимому зову, поворачивая к нему голову до хруста шейных позвонков. Оголтелые глаза с яростным отливом при виде шестого больше не пестреют алыми оттенкам. Морщинка на лбу разглаживаются, и Пик перестает расталкивать всё и вся в разные стороны. Восьмой, отойдя от оцепенения, грозовой молнией проскакивает меж других и, хромая, разворачивается к ним лицом. Пик спотыкается с непривычки, но трефовый успевает прийти на помощь и придерживает его. Восьмой хватается за тумбу для дополнительной опоры, нащупывает рукой вилку и хватает её. Не без помощи трефа он возвращается в стоячее положение и направляет предмет зубцами в сторону недругов. — Если приблизитесь хоть на метр ближе, то мало не покажется!... — Прищурив глаза и обнажив клыки, он успевает посмотреть на каждого. Женщина испуганно накрывает рот узорчатым полотенцем, а сыновья стоят рядом, готовясь к действию. Высокий, закрывший собой мать, был с расплывшимся фингалом под глазом и вдребезги разбитым носом. Зонтик помнил его более целым перед тем, как он отправился за Пиковым королем. Отец сего семейства, молча и взвешенно оценив обстановку, поднимает руки вверх. — Я вас прошу, успокойтесь. Мы не желаем зла, мы просто хотим поговорить... — Зубы мне не заговаривай, — забористо проговаривает восьмой. Зонтик, стоящий сзади, весь содрогается. Кроме вилки у них нет ничего для защиты, а рыться в ящиках момент неподходящий. Этот горемычный столовый прибор им ничем не поможет. Мужчина делает шаг навстречу. — Я сказал стоять! Он останавливается, держа ладони раскрытыми. В нëм таилось впечатляющее спокойствие и недобрая аура. Такая подковыристая, шишковатая... — Мы ничего вам не собираемся делать, — мужчина будто объяснял маленьким, несмышлëным детям, почему зайчики зимой меняют цвет шубки с тёмного на белый, повторяя одно и то же, как мантру. Постфактум нахождения порознь, нахально краденых вещей и ночи, проведённой в обветшалых сараях, ни Пик, ни Зонтик ему не верили. Это настолько очевидная и наглая ложь, что аж гадко. Переговорщиков хренов. Пик натянут: потратят время на раздумья и запустят необратимый механизм. Срочно, срочно необходимо придумать, как поступать... — Сначала ты отдаëшь наши вещи, а затем они, — Пик, фыркнув, указывает на тех, о ком шла речь — на остальных: отсюда уходят, — Восьмой ставит ультиматум. Пик не уверен, что услышит согласие, но попытка не пытка. Дверь перекрыта четырьмя фигурами, идти на переговоры единственный выход. Ежели этот мужичок останется один, то они нормально поговорят, чтобы узнать геолокацию и иные интересующие моменты. Да и вдвоём одного завалить больше шансов. Король мысленно целился в окно над плитой. Туда рванут, пробить должны. Ответ приходит без промедлений. — Я согласен, — Усатый махает рукой в сторону двери: Уходите. Скажете Галине Петровне, что я к ней послал. Олег, принеси их вещи. — Ну как же, Антошка... — Мать разводит ладонями и жалобно глядит на "Антошку". Гриша супится и с мрачным видом щурит узкие глаза. — Уходите, — говор авторитетный, армейский. Не был он похож на обычного семейного человека. Никто возражать не стал. Женщина что-то пролепетала и потянула сыновей на выход, хватая шубу с вешалки и на ходу натягивая сапожки. Уходить они не хотели, но, как получается, отца слушались беспрекословно — поголовно боялись. Дверь со скрипом захлопывается, впуская ветер, в тот же миг съеденный теплом. Так и стоят. Ни одна сторона не идëт на контакт, тишина раскаляет провода. Трефовый в ходе переговоров вообще не участвует: он и слова внятно не скажет, не возразит. Для этого есть восьмой, что с людьми держать спокойный диалог не умел, зато отстаивать мнение — очень даже. Зонтик и Пик переглядываются. Синий след на подбородке Пика ни о чём хорошем не доносит, за что Зонтик взволновано цепляется. Восьмой тоже задерживается, проследив вдоль кровавой дорожки. Долго в гляделки не играют, сосредотачивают внимание на другом. Им было что сказать, но поговорят позже. Трефовый счастлив его видеть. Пик, пусть и оказывающий слабый внутренний протест радости, тоже. Олег, а именно так звали того, кому Пик надавал по самое не хочу, вещи заносит в рекордные сроки. К восьмому он, судя по выражению покоцанного лица, одиозен, симпатии не питает. — Давай останусь? Мы выйти не успели, мать уже распереживалась... Да и вон тот, фиолетовый, не пальцем деланный, — Парень передаëт вещи отцу, приблизившись с расчётом, что его слышно не будет. — Не останешься, — Пик отвечает первым, приподняв голову в вызывающем жесте. Услышал. Оппонент короля, к счастью, умел сохранять себя в руках. Видно же по нему, хочет желчную фразу выпалить. И ведь не может при папаше. Восьмой и сам сказал бы, да вот не в том он положении... — Ты слышал, — Антон взвешивает топор в руках, от чего Пик с Зонтиком напружиниваются. Олег сжимает челюсть. — Н... Ладно, — Олег, пытаясь принять максимально безэмоциональный вид, покидает дом, сверкнув пристальным, долгим взором из-за тяжёлой двери с подковой наверху. Они остаются втроём. — Итак... — Положи всё на пол и отойди к двери. Мужчина всё послушно исполняет и отходит назад. Пик уверен, что у него за пазухой что-то да припрятано. Антон не станет так глупо подставляться. Он не показывал признаков паники. Тот, как профессиональный охотник, понимал, что медведя отпугнуть сможет тогда, когда покажет, что опаснее и внушительнее соперника. Стойко держится. — Стой, я сам, — Пиковый король останавливает ступившего вперёд Зонтика. — Пик... — Зонтик изгибает брови. О какой самодостаточности шла речь? Он ходил с трудом и всё равно во всех вопросах оставался непреклонен. Пик подкрадывается к вещам, поспешно поднимая их с пола. Шестой своему товарищу по несчастью не повинуется и подходит поближе, чтобы перехватить рюкзак. Топор остаётся Пику, который неожиданно начал терять равновесие. Зонтик его ловит, придерживая. Не зря подошёл. А то он сам, сам!... Пик с таким раскладом не согласен, но не возражает. Треф помогает встать ровнее. — У меня кинжал был. Где он? — Я не знаю. Это всё, что принесли. — Я же сказал принести все наши вещи. Что не ясно в этой просьбе? — Восьмой пытался выловить предостерегающий блеск в карманах чужих штанов. — Я повторяю: я не знаю, где находится кинжал, — он выдыхает, подëргивая себя за кончик усов: Давайте лучше договоримся... Зонтик кладёт руку на плечо Пикового короля и мягко сжимает, призывая успокоиться. Неназойливый жест работает на ура, и Пик смалкивает. Не важно, есть у них кинжал или нет, в любом случае не отдадут. — Предлагаю пройти в другую комнату для продолжения разговора. — Иди первый. — Хорошо, — Он, вновь прилежно подняв руки, идëт в комнату. Антон садится за стол и складывает руки в замок, важно распрямив плечи. Неплохой момент, чтобы убежать отсюда или стукнуть его топором по голове. Убежать они не успеют, а воспользоваться оружием... Пик в жизни делал немало, но тяжесть убийства человека на его плечах не лежала никогда. Он, удерживая хватку на ручке топора, сомневается. Сопереживание — часть Зонтика, не часть Пика. Тогда почему осознание возможности такого исхода тяготит? Пик так подло не поступит. Ему не нужен противник в уязвимом положении и перепуганный до смерти треф. Он следует негласному правилу — атаковать только при прямой угрозе. Восьмой тянет задержавшегося на одном месте Зонтика за рукав в наиболее отдалённую часть стола, и они садятся напротив. Пика отпускает боль в ноге, и он горбится, сложив руки на груди. Сидеть приятнее, чем стоять в сомнительном состоянии. Трефовый, наоборот, весь вытягивается, прижавшись к спинке стула. — Я прошу меня выслушать и дать объясниться, — Антон тянется к карману и вытаскивает старенький портсигар. Короб спичек он берëт за пухлой сахарницей. Возле неë стояла ёмкость, играющая роль пепельницы. — Ну попробуй, — Пик всем видом показывает, что верить не собирается. Зонтик же настроен не так критично, кивнув и незаметно сморщившись. В Зонтопии табачной продукции не продавалось. Он столько лет не чувствовал горький запах сигарет... Никогда не питал любви к табаку — вредно. — Зовут меня Антон Павлович, — Мужчина проводит спичкой о короб и подносит к сигарете маленький огонëк: И вся эта ситуация — сплошное недоразумение. Спичка затухает и отправляется на клеëнчатую скатерть. Звучало картонно, не искренне. — Вас схватили по ошибке и мне жаль, что так вышло. — По ошибке?! Ты хочешь сказать, что вы взяли, схватили незнакомых людей и затащили их в сарай?! — Восьмой остервенело хлопает ладонями по столу, от чего Зонтик вздрагивает, а Антон сжимает сигарету сильнее, чем требуется. Он нервозно выпускает дым. — Пик, п-потише, пусть он расскажет до конца, — трефовый умоляюще смотрит на восьмого, который тут же привстал на одной ноге и приблизился лицом к лицу к нему. Зонтик не шевелился. — Зонтик, да неужели ты не понимаешь? Это — бред! Посмотри! Они нас усыпили и заставили ночевать в каких-то халупах, они нанесли ТЕБЕ вред, — восьмой сжимает руку в кулак, трясëт ей и разжимает. Как же...как же это злило! Треф не пойми чем надышался, а Пик, ударь его чуть сильнее, закончил бы летальным исходом! Зонтик угнетëн. Он всё понимает. И именно поэтому не видит смысла злиться. Или просто не умеет, пусть его до этого и шпыняли в пределах коробки, набитой сеном. Вид шестого приводит в себя. Ладно. Пик садится обратно на своё место, стучит пальцем по локтю и сдаëтся. — Ну давай... Удиви. — В это трудно поверить, понимаю, — Антон не выглядел действительно понимающим: Возможно, вы видели новости о том, что здесь происходит в последнее время. Зонтик прислушивается, восьмой напрягается. Рога на голове дëргаются. — В последнее время? — После своего вопроса Зонтик закашливается от сигаретного дыма, закрывая рот рукой. — О маньяке, который не так давно завёлся вблизи города. — Не слышали, — Восьмой бросает взгляд в сторону встревоженного полученной информацией шестого. — Мы ж... — Зонтик. Потом. Трефовый раздосадывается. Они же своими глазами видели труп!... Там, под слоем снега! Замëрзшего и искалеченного! А если у него была семья и дети? Если его ищут? Зонтик вынуждено молчит. Должно быть, у Пика есть причины не рассказывать об этом. Шестой мнëт штаны, покашливая. — Нет-нет, спешить некуда... Вы, молодой человек, хотели о чём-то сказать? —спереди кровожадные глаза, давящая интонация, а сбоку нота выжидающей остроты и скрип дубового стула. Зонтика словно к стене прижали и приставили ружье к затылку. Он слышит собственный глоток и течение жидкости в кровеносных сосудах. — Я... Я х-хотел сказать, что мы не очень следим за новостями... Пик коротко, одобрительно мычит, а Антон вглядывается в лицо Зонтика с тонким, дислексическим довольством. Трефовый вдыхает полной грудью. Пронесло... Нога восьмого начинает дергаться, и он ищет, за что зацепиться. Какой-то не чистый этот Антон. Запах сигарет доносится и до Пикового короля, что мешает ему сфокусироваться на проблеме. К тому же Зонтик раскашлялся, а этому хоть плюй в глаза — всё божья роса: Что за маньяк? И прекращай курить, отвратительно пахнет. — Понял, — Антон делает последнюю затяжку и без особого энтузиазма бросает сигарету в пепельницу: Удивительно, что вы не слышали. Зонтик на напряжённого короля смотрит с помесью благодарности и непонимания. — Я сейчас не могу показать газеты, но, должно быть, вы заметили, что у нас пусто. Деревушка и так небольшая, а тут... Каждый второй пропал, поэтому отходить далеко опасно. До взлома и проникновения пока не доходило. Человека с охранного поста утащили. Вот я и сказал детям сообщать мне о подозрительных личностях... Гриша, сын мой, ситуацию слишком близко к сердцу принял, вот и поймать пытается. Друзей своих на помощь подговорил... Зонтика парализует от его слов. Маньяк бродит в окрестностях этого места. — И как часто твой сынок людей вырубает и в сараи таскает? Почему вы вообще не уедете, раз тут так опасно? Я не вижу причины доверять кому-либо из вас. — Давайте на чистую воду. Я не знаю, откуда вы двое взялись, но мне проблемы из-за этого не нужны. Предлагаю выгодное условие: мы вам обеспечим кров над головой на какое-то время, а вы, в свою очередь будете молчать. Вы в лесу явно не грибы собирали. Понимаете, о чём я говорю? Пик хмыкает. Вот и раскрываются карты, Антон не особо волновался за их сохранность. Второй вопрос он почему-то проигнорировал. — Какова гарантия, что твой "сыночек" или тот маньяк, о котором идет речь, не прикончит нас, пока мы будем спать? — Гарантии никакой дать не могу. Замки имеются. Говоря о сыне, могу уверить, что я об этом позабочусь. Пик не знал, что отвечать. С одной стороны необъятный лес с больным маньяком и хищными существами, а с другой... С другой то, что было не менее сомнительным, но могло дать им тепло и закрытую на замок дверь. — Вы ведь заблудились? — Можно и так сказать, — Пик не стал огрызаться, но и большего не рассказывал. Антон ничего не говорит и помощь в нахождении "изначального пункта похода" предлагать не торопится... Теперь о местонахождении напрямую не спросишь. Поймут, что они даже наименования других населенных пунктов не знают и примут за бездомных, а не просто за заплутавших. На таких в органах посмотрят косо и пошлют, куда подальше. Так что и временное укрытие им не нужно, пусть дальше по лесу шастают. Придëтся выяснять осторожно... Не сразу. Или искать зацепки. — Что насчëт еды? — И это устрою. Только такой сервис не вечен, наглеть не надо. Пик на грани того, чтобы взбеситься. С ними делают такое, а потом заявляют, что наглеть не надо? Втащить бы хорошенько... — А если откажемся? После вопроса Антон глядит на них чертом, что проглядывалось через призму стекла непоколебимости. — Ваше право. Но я настоятельно советую согласиться. В лесу нынче небезопасно. У Зонтика создавалось впечатление, что из небезопасного здесь не только лес. Не лучше походить по другим домам и спросить обо всëм более приятных людей? Хотя... Нормальные люди будут обитать в такой глуши? Каждый второй не станет им предлагать место проживания... — Мы согласны, — Бормочет восьмой. Опять эта чертова фраза трубит в голове: выбора нет. От еë частоты тошно. Отказаться не получится, им в следующий раз может и не повезти. Не исчерпали ли они этот лимит везения? Сзади слышится скрип. Пиковый король, Зонтик и Антон шустро поворачивают головы в сторону звука. Из проëма выглядывала девочка с печальными глазами. Зонтик видел её в сарае. Катерина. — Катя, ты откуда тут взялась? — Я наверху была... — она пугливо пятится назад. — Кто это? — Пик показательно посвятил топором. Девочка маленькая, на вид хрупкая... — Это дочь моя, Катериной зовут. Катя, раз ты тут, принеси что-то гостям, они голодные. — Нет, мы не будем. Просто дайте еды, — Пик не хотел тут оставаться и есть их еду. Лучше они все самостоятельно сделают — надёжнее. Антон хмыкнул. — Тогда пойдëмте. Как вас называть? — Зо... — Никак. Ни к чему тебе знать. Зонтик тяжело вздыхает... Он не уверен, что эта информация многое бы дала Антону. Пик говорил так скорее из принципа, а не из-за того, что стремился к полной конфиденциальности. Антон, не скрывая желания поскорее от них избавиться, выдает мешок картошки, кулëк соли и сахара, чай и пару пакетиков макарон в целлофане. Он показывает, где брать дрова, обеспечивает их перекисью, мазью, бинтами, спичками и отводит к дому, помогая дотащить всë добро, ими выпрошенное. Они узнают, что недалеко стоит маленькая церквушка и имеется заледеневшее озеро вперёд по тропе в другой части леса. — Пик, ты в порядке? С тобой ничего не сделали?... — шепчет ему Зонтик о том, что долгое время морозило голову. Шли они сзади Антона. Речь перебивал снег под ногами и утяжелëнное дыхание. Трефовый поддерживал Пика, обхватив за плечо одной рукой, а во второй волоча внушительных размеров мешок. Пик вызывался дотащить его своими силами, но из-за больной ноги не получилось. Восьмой себя так отчетливо инвалидом не ощущал с момента, когда очнулся после кровопролитной схватки с лесным чудищем. Пику чудилось, что Зонтик сломается пополам. — Как видишь, функционирую. Давай потом обсудим. Он может услышать лишнее. Зонтик вынужденно соглашается. На пути так никто и не попадается... Пик краем глаза замечает, что среди домов проглядываются быстро исчезающие движения. За ними кто-то следит... Долго не гадает — Олег. Вне всякого сомнения, что он стоял за окном или дверью во время разговора с Антоном. Восьмой никак это не комментирует, наблюдает. Чего раньше времени кантору палить. Преследовал же Олег этим какую-то цель.... Восьмой настороже. Присутствие следящего чувствуется до прихода к дому и внезапно исчезает потухшей свечой. Увидел, что хотел или притаился хорошо... Это не повод ослаблять внимание. Зонтик, как видит Пик, этого не заметил. Дом смотрится приятнее заброшенной хижины, в которой они до этого ночевали. Маленький, крыша и стены есть... Сойдëт. — Тут раньше жила семья. Потом у них сын от пневмонии умер. Уехали, так и не объявились. Ключи и записку оставили под ковриком. Печь есть, остальное найдëте сами. Если что, обращайтесь. Им выдают ключи и быстро ретируются, словно избавляясь от мусора. Подобное поведение раздражает. Да даже Зонтик не выглядит довольным. Он выпускает Пика. Антон серьезно доверял незнакомцам целый дом? Наверное, хитроумная ловушка? Иначе это не объяснишь. — Не думаешь, что это слишком подозрительно? — Пик, самостоятельно поднявшись по ветхой лестнице, вставляет ключ в дверную скважину и со скрежетом поворачивает влево. Дверь отворяется. Он заглядывает. По отсутствию звуков и холоду — никого. — Я думаю, что здесь всë подозрительно... — Отвечает Зонтик, с трудом втаскивая мешок с картошкой и в помещение. Шестой продолжил: Ощущение, что он не хочет нам ничего хорошего... Поленья и остальное он затаскивает следом. Пика не подпускает, пока у самого от нагрузки безбожно темнеет в глазах. Зонтик пытается отдышаться. — Ещë бы хотел. Ты где очнулся? В Сарае? Пик проснулся в другом месте, но это тоже был сарай. Его многочисленно связывали, а он рвался, бился... Затем вырубили повторно. Тогда он и повстречал Олега. — Д-да, в сарае. И там был тот...м... Гриша, о котором нам рассказывали... Мучиться со свечами не придëтся, сбоку прикреплён пластиковый переключатель. Пик щëлкнул по нему и в помещении заморгала лампочка, озаряя простенькую комнатушку. Расшитый ковёр во всю стену, печка, как и обещали, стол и полупустые полки. На печке устроят спальное место. В доски на стенах вбиты одинокие гвозди: картины и фотографии сняли. — Больной ублюдок... Если он мне в ближайшее на глаза попадётся, то я ему устрою. Зонтик вздëрнул плечами. Он надеется, что в ближайшее время они Гришу не увидят. Треф проблем не хочет, а Пик ему нужен живым и невредимым. — А тот... Эхм... Высокий, не помню имени... Это ты ему так?... — Да. Сам виноват. — Я как увидел, то сразу это понял... — Польщëн. На губах трефа расцветает случайная улыбка. Долго она не держится, исчезая за покрывалом усталой безнадёги. Шестой, не разуваясь, проходит вперёд. Он подходит к одинокому столу, проводит рукой... Пыльно. — А почему ты не рассказал о том... Что мы видели? — говорить об этом тяжело, Зонтик избегает наводящих слов. Он от этого не отошёл. И отойдëт ещë не скоро. — Я не знаю, что у него в голове. Он мог перевернуть эту ситуацию в свою пользу, — Пиковый звучит сухо. Он так и не рассказал, что о существовании маньяка знал заранее. Тема неприятная, ему и самому вспоминать не нравится... Пик берëтся за дверную ручку, вертит, тянет на себя, толкает от себя... Проверяет, насколько крепко. Придумать бы, как дополнительно защититься, какое-нибудь подобие сигналки. Нет ли у Антона дубликата ключей? Восьмой идёт к единственному в комнате окну, пряча его за занавеской. — А вдруг... — Зонтик не заканчивает до конца, накрывая лицо руками и нажимая на опухшие мешки под глазами. Что вдруг? Вдруг этот человек был из чьей-то семьи, и они даже не подозревают, что стряслось? — Извини, Пик... Просто это всё... Я так переживаю... — трефовый убирает руки с лица. Он был откровенен. Изуродованный труп, свихнувшийся маньяк, что ходит совсем близко, угроза смерти, расфасованная по углам. Воспоминания — кровавое месиво с массивными кусками животного страха, вины перед Пиком, вины за первое убийство, за жизнь той бедной лошади. Нервы потихоньку сдавали. Взгляд Пика теряет жёсткость. В разведенных бровях растворяется безразличие и возникает неуловимая участливость. — Осмотри дом. Я разберусь с печкой. Пик дал ему сугубо простое поручение. С печкой восьмой без Зонтика справится. Пока возводились стены его империи, рогатый и не такому научился. Восьмой подходит к Зонтику, становясь напротив и облокачиваясь о край стола. У Пика столько мыслей и предположений. Неспокойно ему, ой неспокойно. — Давай ты лучше посидишь, у тебя нога больная и ты всю ночь в сарае пролежал... Нам перекись дали, мазь. Обработай... Я сам осмотрюсь и печь растоплю... —Ты тоже пролежал. У меня ничего не болит, иди. — Ты же не правду говоришь... Пик не отвечает, хмуро глядя в скопище пыли на столе. Восьмой злится? Ох, зря это Зонтик сказал. Пик с ним возится, возится, а он... — Прости, я-я... — руки приподнимаются и неуверенно вздрагивают, словно пытаясь дотянуться до Пика: Я... Я пойду... Трефовый склоняет голову вниз и быстро уходит в другую комнату, оставив Пика одного. Восьмой, поиграв желваками, убирает руки со стола. Он кривится, медленно двинув ногой. Настойчивый... Треф! Мог ведь просто послушаться и уйти... Быть жёстче, прогнать — ни с чем Пик не справляется. Врать сложно, грубить сложно, да всë сложно! Одиночество — так себе оправдание для непозволительного снисхождения. И тогда, в лесу, они буквально... Обнялись! До чего ж слащавое словечко для не слащавой ситуации. Зонтик видел больше, чем надо, видел Пика не с позиции лидера. Зонтик очень много для него сделал и делает за просто так. Зонтик сильно удивлял. Как это называется? Приятельство? Приятельство с главой другого государства? Привязанность противоречит свободе, противоречит политике. Пик всю жизнь был одинок, не доверял самым приближённым лицам. Он срубал ненужные привязанности на корню. Это слабость. Очнувшись в сарае, первой мыслью Пика был он. Тех людей Пик первым делом спрашивал о нëм. Король увещевает самого себя: Зонтик ему не сдался. Восьмой его спокойно бросит в случае надобности. Пик в тот же самый момент сомневается. Он слово дал не бросать. Тц, будто бы по своей воле мог это сделать... А он не мог. Восьмой прогибается под кредитом доверия к правителю Зонтопии. Пик подходит к натасканным у двери поленьям. Раньше надо было о своих решениях думать. *** Зонтик, зайдя в комнату, останавливается и поворачивает голову назад со смурным, сожалеющим выражением лица. Треф прислоняет руку ко лбу и шикает. Неудачно кинули. И с Пиком напряженно... Оставлять его страшно. Особенно после того, что с ними сделали... Треф не готов к этому опять. Шестой, краем уха слыша шуршание и биение дерева о дерево, проходит глубже. В глаза бросаются два широких окна, в свете которых плясали пылинки на фоне неровно наклеенных обоев с витиеватыми узорами. Это детская. Антон упоминал, что здесь жила семья с ребёнком. Шкаф, потешная куколка с глазками бусинками, люлька и висячие погремушки. Треф не думал, что ребëнок был настолько маленький. В мыслях рисуется картина: мать, отец и их чадо, едва начавшее ползать. Мальчик, девочка — не важно. Мозг додумывает им счастливые улыбки на лицах, молниеносно сменяющиеся на опустевшие от слёз глаза. У него сердце сжимается.Что он тут найдет? Плюшевые игрушки, младенческую клеёнку? Тема смерти вызывала двоякие чувства. Зонтик подошëл к бежевой люльке, в коей будто вот-вот лежал радостный карапуз. В ней пусто, только одеяло с цветочками и старая, сломанная соска. Тоскливо, безрадостно... Не пахнет теплом, пахнет серостью и унынием. Трефовый опускается вниз и прислоняет ноющий висок к покачивающейся от соприкосновения люльке. Он закрывает глаза, под веками пляшут ядерные узоры. Шестой, скованный холодом, готов заснуть, сидя на полу. Но спать он себе не позволит: за спиной окно. Небезопасно. На то, чтобы встать и закрыть все окна шторами, нет сил. Замкнутый круг. Осталось ждать, пока Пик разберëтся с печкой. Восьмой вообще знает, каким образом ей надо пользоваться? Зонтик приподнимает голову, а потом отпускает обратно. Шестой не должен лезть. Опять под ногами мешаться будет. Пик, в отличие от него, независим. Упустить его проще, чем кажется, хоть он и обещал не уходить. Наивный Зонтик. Подверг его опасности и умудрился вымолить устное успокоение для всех своих опасений? Прекрасный ход, до чего же манипулятивный. Трефовый не просто видит в Пике спасение и сильную фигуру, он к нему привязался. Точка невозврата. Размышления, приобретая форму эллипсоида, бегут по замкнутому направлению. Новые лица, Пик, очень много Пика... На каждую мысль приходятся жуткие изображения. Люлька под весом Зонтика уже не качается. Она, звеня игрушками, упирается в стену. Как на зло, разморенный мозг на что-то большее, чем их взаимоотношения с Пиком, не способен. Не хочет. Думать трудно. По-хорошему ему бы не на чепуху время тратить, а пойти смотреть дальше. Есть ещё комната — кладовка. Полезнее будет. Он обязательно посмотрит. Посидит тут чуть-чуть и обязательно встанет. Только немного попозже... *** Пик успешно справляется с печкой, и дом наполняется долгожданным теплом. Зонтик выходит из детской комнаты, когда до ног доходит разница температур. Он перекидывается парой фраз с восьмым и кочует поближе к печи, поставив около неё стул и бесцельно разглядывая запасы с едой, которую требовалось грамотно распределить на последующие дни. Тело отзывалось иллюзионным спокойствием, спать хотелось обоим. Восьмой и сам осматривает детскую, зашторивает окна, проверяет шкаф и, не найдя ничего дельного кроме карандашей, игрушек и разных штук для самых маленьких, отправляется в кладовку. Пришлось вооружиться восковой свечкой с подгоревшим фительком, дабы хоть что-то разглядеть в темноте. Комнатка жуткая, зато полезного навалом: одежда, вëдра, инструменты, посуда, пришедшие в негодность тинктуры и прочие безделушки... Пик не стал детально осматривать, на свежую голову этим займëтся. Здесь не то что книг, здесь ни газет, ни радио... Перекись без этикетки, мазь без надписей. Ни одного намёка на источники информации, им словно завязали глаза и отправили гулять около обрыва. Недоказанные мысли, обсуждения произошедшего... Оного не было. Выдохлись, не переваривали. Негласно отложили на другой раз. Первым делом они решили помыться. Волосы превратились в сальные ветки, а тело чесалось от отсутствия контакта с водой. Противно и пахнет отнюдь не цветами. Моются по очереди, поливая себя прокипячëнной водой над тазиком и пользуясь куском хозяйственного мыла. Мылит не очень, но всяко лучше, чем без него. До чего же бывает хорошо помыться. Для счастья и ощущения себя кем-то человекоподобным большего не требуется. Одежда, где-то маленькая, где-то наоборот большая, сидит комично и неестественно. Кофта, штаны... Главное, что чисто. Ботинки оставляют, старую одежду вешают на стулья. Во время "купания" Пик обрабатывает ногу. Швы не разошлись, но место выглядело сомнительно и нездорово, не спеша заживать и пачкая ткань мажущими пятнами крови. Попробуй, заживи, когда восьмому на месте не сидится... Он разбирается с этим без помощи Зонтика, терпя, кусая себя за внутреннюю сторону щеки и не жалея перекиси. Всë щиплет, шипит, пенится и в итоге оказывается под слоями бинтов. Рожки на голове пропали, и Пик напоминал мокрого кота. Восьмой, проверив дверь второй раз, старается снизить передвижение к минимуму. Топор Пик держит поближе, мало ли... Зонтик сидит на соседнем стуле и, закатав длинные рукава, разводит влажные волосы. Он нащупывает больное место на лбу. На столе, предварительно вытертом шестым, покоится тюбик с мазью. Треск дерева, тепло, шуршание рядом... — Пик? — Н? — Что мы сейчас будем делать?... — Зонтик, звучащий привычно тихо, берëт тюбик, надавливает и смотрит на прозрачную, маслянистую субстанцию. — Набираться сил. По-хорошему надо поесть и поспать. После этого остальное, — Восьмой зевает, обнажая клыки и смотря за тем, что делал Зонтик: Сильно? — А? Что сильно?... — Ударили. — Нет, нет, меня не били, меня об стену кинули... Восьмого новость не устраивает. — Это ничего не меняет, — В Пике чувствуется секущая строгость: Двигайся сюда. Сконфуженный Зонтик неуверенно к нему подвинулся, схватившись руками за стул. Восьмой забрал у него мазь, оглядел и, выдавив на палец, убрал прилипшие пряди волос с кожи трефа. — Пик, я-я и сам... Могу... — Зонтик смутился, избегая зрительного контакта с жëлтыми глазами. — Долго мазать будешь, а нам ещё поесть надо. Меня раздражает эта возня, — Пик, весь такой ворчливый, не знал, зачем это делал. Вот-вот думал, что ему не сдался трефовый, а теперь, по своей же инициативе, с донельзя глупой причиной, сидел над его душой и трогал бледный лоб чëрствыми подушечками пальцев. Как-то не смешно уже... Пик отказывался верить, что беспокоился. Зонтик всего лишь лоб разбил, делов-то... Рану на лбу помазать много времени не занимает. Треф не беспомощен. Внутри восьмого переполох. Он не умел давать трактовку некоторым своим действиям. Не научился себя понимать. — Потом на дверь погремушки повесим. Если что-то случится, сразу проснëмся, — Безучастно сообщает Пик, втирая мазь в кожу. Мягкую, холодную... Не на то восьмой внимание обращал. Какая комичная дурость. Докатился, император Пиковой империи, докатился. — Было бы хорошо... — Зонтику что не скажи, так он согласится, опуская глаза. От восьмого подобный жест непривычен. Это пусть и своеобразная, а забота, если он себе лишнего не напридумывал. Просто... Медлить не надо было, вот и всё... — Всë, — восьмой убирает руки, пропахшие травами, и поскорее встаëт. — Спасибо... — Я за постельным бельëм. Видел, в шкафу есть, — Пик, не распинаясь, уходит в детскую. Зонтик трогает лоб, сидит, думает... Он распробывает новое чувство. В голове наконец пусто. Им многое предстоит сделать.