Капучино

Жар становился невыносимым. Огонь пожирал все вокруг, и жаркие волны облизывали кожу, словно пытаясь проникнуть внутрь, в самое нутро. Дым, густой и едкий, застилал глаза, обволакивал горло, перехватывая дыхание. Разум начинал плыть, теряя связь с реальностью, и сквозь этот туман, сквозь треск, пожирающего всё на своём пути, пламени, пробивалась мелодия. Неясная, тихая, почти призрачная… Но он не обратил на неё внимание. Просто погрузился в свои мысли, в свою безнадёжность.

Я никогда не любил себя

Сто процентов любви к тебе

Вся квартира опять в огне

Лололошка понял, что он никогда не любил себя. Он всегда отдавал всю свою любовь другим людям. А за что можно любить такого жалкого и ни на что не способного человека? Его жизнь — это сплошная ошибка. И продолжать её не имеет смысла. Ему следовало умереть гораздо раньше. А лучше: вовсе не рождаться…

Боль причиняю себе и другим

Только в этом я вижу покой

Пусть квартира горит со мной…

На протяжении всей жизни он испытывал одни лишь страдания. И только с Джоном он мог почувствовать себя по-настоящему счастливым. Но теперь теперь тот лежит в больнице. Из-за него. Он не способен ни на что, и все его попытки заканчиваются тем, что больно и ему, и другим.

Эта песня о чем-то важном

Mp3-письмо о любви к тебе

Если бы было оно бумажным

То давно бы уже горело в огне

Он снова закашлялся, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. В лёгких словно поселился раскалённый уголь. Глаза слезились от дыма, щипало кожу. Лололошка как завороженный смотрел на пляшущие языки пламени, облизывающие стены и мебель. Они были голодны, безжалостны, поглощали всё на своем пути. И в этом безумном танце смерти вдруг проявился знакомый мотив. Мелодия, пробивавшаяся сквозь адский шум, обрела четкие очертания. Символизм происходящего был до боли абсурден, жесток. Горит квартира, а его «письмо о любви» зовет из огня. Но не может же быть мелодия сама по себе? Или у него начались галлюцинации, и он слышит то, чего нет на самом деле? И вдруг, словно удар молнии, его осенило. Он же сам поставил эту песню себе на звонок, совсем недавно, несколько дней назад.

Как другие мои послания

До банальностей о любви

Утопи, удали, расслабься

Песню ты не сожжешь, прости

Он закашлялся вновь, в попытках вдохнуть хотя бы немного кислорода. Но в лёгких жгло, словно раскаленный нож изувечивал их изнутри. Между приступами кашля, сквозь вой пламени, он продолжал слышать мелодию. Она становилась всё громче, настойчивее, словно звала его. В голове словно вспыхнула только одна четкая мысль: он должен найти телефон. Кажется, оставил его в комнате, на диване. Превозмогая боль, Лололошка открыл глаза. Сквозь густой, едкий дым почти ничего не было видно. Ориентируясь на звук, он пополз. Руки и колени горели, боль пронзала, когда он натыкался обожженными пальцами на что-то — в почти кромешной темноте коридора, докуда огонь еще не успел пробраться, нельзя было ничего разглядеть. Но он продолжал двигаться, словно одержимый. Комната. Диван. Телефон лежал на подушке, экран ярко светился сквозь дым. «Джон» — высвечивалось на дисплее. Сердце бешено заколотилось. Отвечать нельзя. Ведь он уже решил уйти и больше никогда не мешать ни ему, ни кому-нибудь другому. Но что-то другое, нечто более сильное, заставляло его протянуть руку к телефону. Он знал, что это ошибка, что не должен отвечать. Но он больше не мог сопротивляться. Он хотел услышать его голос. Хотя бы в последний раз. Дрожащими пальцами он провёл по экрану, принимая вызов. — Привет… Я обещал перезвонить и вот… — Лололошка молчал, слушая такой родной, такой знакомый голос, и где-то внутри появилась и становилась всё сильнее глухая боль. — Ло, почему молчишь? У тебя все в порядке? — Голос Джона звучал встревоженно, но без паники. Но вместо ответа из горла Лололошки вырвался лишь мучительный кашель. — Ло? Что с тобой? Ты кашляешь. Все хорошо? — настойчиво повторил Джон. — Джон… — выдохнул Лололошка, каждое слово отдавалось болью. — Прости меня… — За что, Ло?.. — обеспокоенно спросил ученый. — За то, что я такой никчемный… Что позволил себе влюбиться в того, с кем мне никогда не быть. За то, что я… Я просто хочу сказать, что… Я люблю тебя, Джон. Но я… я должен уйти. Я больше не буду тебе мешать. Никогда. — Лололошка, нет! Пожалуйста! Не говори так! — В голосе Джона слышалась отчаянная мольба, но он старался держать себя в руках. — Послушай, я знаю, ты сейчас не в лучшем состоянии, но мы… мы сможем все наладить. — Уже слишком поздно. Прощай, Джон, — прошептал Лололошка, готовясь отключиться. — Нет! Стой! Лололошка, послушай меня! — Джон говорил быстро, убедительно. —Прошу, дай мне шанс! Лололошка, я… люблю тебя. Слова Джона словно ударили его током. Любовь. Она пробивалась сквозь дым, сквозь боль, сквозь отчаяние. Он не заслуживал её. Это не может быть правдой. Он не верил, что достоин чего-то хорошего. Это просто жалость, — последнее проявление доброты перед его концом. Но даже если это так… даже если это всего лишь иллюзия… она была слишком сильной, чтобы ей сопротивляться. Пусть он умрет, зная, что кто-то его любил. Пусть этот миг счастья будет последним, что он увидит. Собрав последние силы, Лололошка оперся на стену и с трудом поднялся на ноги. Он должен был спастись. Ради себя. Ради Джона. Но тут в ушах раздался отчаянный, обеспокоенный лай, доносящийся из самой квартиры. Это был Персик. Он лаял, призывая его вернуться, умоляя не бросать его там. Лололошка замер, словно громом пораженный. Как он мог забыть о Персике? Как он мог быть таким эгоистом, думая только о себе и своей боли? Персик всегда был рядом, поддерживал его, радовал своим присутствием, а он… он был готов просто оставить его умирать в этом аду. Волна стыда и вины захлестнула его. Собрав всю свою волю в кулак, Лололошка сделал шаг назад, в дым и пламя. Он должен был спасти Персика. Он обязан был это сделать. Он вывалился из квартиры, словно выплюнутый огнём, крепко прижимая к себе дрожащего пса, который, несмотря на страх, продолжал тихонько поскуливать. Холодный воздух обжёг воспалённые лёгкие, но это был воздух. Свобода. Лололошка рухнул на холодный пол подъезда, кашляя и задыхаясь. В глазах потемнело. Он чувствовал, как Персик лижет его лицо, словно прощая его за минутную слабость, и это было последнее, что он почувствовал перед тем, как потерять сознание. — Джон… — прошептал он в телефон, и сознание покинуло его…