Девчата

Стена склада была белой, как снег. Правда, не как тот чистый белый снег в лесу, который без сомнения всегда подразумевают при этом сравнении, а как грязный придорожный сугроб, мимо которого ежеминутно проезжают машины, только больше пачкая его брызгами из-под колес. Штукатурка была вся в подтеках и пятнах, внизу — забрызганная буровато-алой кровью, кровью сторожа, которого убили этой ночью. А выше, над застывшим и окоченевшим трупом несчастного, была жирно нарисована (вроде как углем) черная кошка… — Зачем они это делают, Галь? — спросила Влада, пытаясь не затоптать чего важного на подходе к рисунку, — их же по кошке опознать легче будет! Рассматривающая тело бедного старика, Жеглова пожала плечами: — А кто их знает… может, по глупости своей воровской понтуются: не стрелянные воробьи еще. А может быть и хуже: все понимают, но рискуют. Шарапова подняла лежащее рядом орудие убийства — обыкновенный топор с деревянным черенком. Осторожно, бережно завернув в тряпку. Когда она попыталась замахнуться, представляя себя на месте убийцы, топор с неприятным скрежетом ударился о потолок. — Раскольникова не получилось. — иронично вздохнул Гриша, снимавший в это время бандитскую угольную «метку». — Но ведь удар был нанесен сверху! — в недоумении Влада замахнулась еще раз. Тот же результат… — А если предположить, что убийца был маленького роста? — спросил Тараскин, но Галина сразу же это предположение отвергла: — Маленький человек должен оставлять маленькие следы. Все следы, найденные нами — обыкновенного размера. Да и для такого сильного удара человек нужен большой… Владлена встрепенулась: — Послушай, Галь! Я помню, мы с девчонками как-то стояли в деревеньке одной, в Польше, так хозяин наш, он был… — …красивый, умный, влюбилась ты в него… — саркастично хмыкнула Галя. Загадка со следами не давала ей покоя, и она предпочла бы, чтоб ее напарница помолчала минут пять, и дала ей нормально подумать. Шарапову это задело, но она продолжила: — …горбун он был! — Так ты в Польше стояла или во Франции? — Да не перебивай ты! Горбун этот силищей обладал неимоверной. У нас першероны были, снаряды таскали, так вот он раз под одного такого першерона подлез, и поднял его в воздух! На этот раз к ее словам отнеслись с меньшим сарказмом: — То есть ты хочешь сказать, что наш убийца — горбун? — и, не дав Владе докончить, Жеглова хлопнула в ладоши, — хорошо мыслишь, разведка! Возьмем этот вариант на рассмотрение…

***

— Шарапова, ты расческу мою не видела?! — из-под «роскошного» дивана вылезла недовольная Галина Георгиевна. Челка у нее растрепалась, да к тому же в ней запутался комок пыли, — вот вечно у тебя все теряется, никакого порядка! — А чего я-то? Расческа вообще твоя была! Влада была недовольна. Только проснулась, а уже в чем-то виновата. Жеглова в настроении тоже не отставала: вчера ей сделало выговор начальство, и теперь она с удвоенной энергией придиралась к любой мелочи в поведении своей соседки по комнате. Понимая, что спрашивать разрешения на одно свое дело бесполезно — в таком настроении Галя точно ей не даст добро — Шарапова решила просто поставить ее перед фактом: — Сегодня смотаюсь к Соболевской. — К кому, к кому? — Галина таки нашла расческу, и пыталась уложить у зеркала по-цыгански густые и черные кудри. — Ну, к Соболевской, Ингрид… которая Фокса привела Верке-модистке, неужто забыла? — Да не, помню, помню… добро даю, иди. — Здравствуйте! А я и не спрашивала, я утверждала. Галя обернулась и посмотрела на Шарапову так, как смотрят на непослушных детей. Мол, ну что мне с тобой такой делать? — Иди давай, горе мое луковое. И чтоб к одиннадцати была на рабочем месте, усекла? — Усекла, товарищ капитан! — засмеявшись, Влада по-военному отдала честь и скрылась за дверью.

***

С Соболевской вышло смешное недопонимание: когда Владлена, вдоволь налюбовавшись платьями на показе мод, показалась в дверях подсобки, Ингрид, даже не дав ей представиться, подскочила: — Вы новенькая? Опоздали. Меня не предупредили насчет новой коллеги. Что ж делать теперь… Влада вспыхнула. В каких только ситуациях за всю жизнь не побывала, а таких неловких и странных не было ни разу. — Т-товарищ… Соболевская… — она глубоко вздохнула, собрала всю стойкость в кулак и выпалила, — Вы не так поняли, я не из дома мод! На правильном лице Соболевской появилось удивление: — Да? Тогда откуда Вы? — Из Уголовного розыска. — Из Уголовного розыска? — охнула женщина, — по какому же делу? — Да собственно… ничего такого… — Вы садитесь. — Спасибо. Шарапова села на предложенный хозяйкой стул, Ингрид опустилась на табурет у зеркала. Обе молчали: после того курьеза с манекенщицей говорить было как-то странно. Наконец Соболевская решила нарушить тишину: — Так по какому делу Вы пришли? — Я хотела бы задать пару вопросов насчет Фокса. Соболевская подняла глаза: — Насчет Фокса? Я подозревала что он плохо кончит, но чтоб настолько… он превзошел самого себя. — Вы хорошо его знаете? — Ну… как Вам сказать… я бы очень хотела знать его лучше, но, увы, мне этого не удалось. — А почему? — стеснение постепенно уходило, и Влада снова начала чувствовать себя следователем, который имеет право задавать вопросы и направлять в нужное русло тему диалога. — Он был очень… необычен. Думаю, Вы, как девушка, хорошо меня поймете. Он способен на поступок. Он дерзок. Он смел, силен… не то, что остальная мужская братия! За «мужскую братию» даже Владе слегка обидно стало. И дерзких, и смелых, и сильных мужчин она повидала много — и до фронта, и на войне, и уже после, в МУРе. Только вот почему-то в их чемоданах не находилось вещей с убийства… и по сомнительным малинам они не шастали. Надо копать дальше. — А почему же он должен плохо кончить? — Всех этих качеств у него слишком. Таким людям сложно удержаться в рамках дозволеного. Знаете… — она замолчала и закусила губу. — Нет, не знаю… — после непродолжительного молчания решила подтолкнуть собеседницу продолжить Владлена, — Вы говорите, для дела важно любое сведение. Даже если Вам это кажется глупым. — Я не про глупость… просто… есть вещи, о которых женщине сложно говорить… но я надеюсь, что Вы сможете все выслушать и понять меня. Не как следователь, конечно, но как другая женщина… — Я постараюсь. — смущенно улыбнулась Шарапова. Ингрид внезапно подняла на нее глаза: прозрачные, большие, в обрамлении ресниц с густо нанесенной тушью: — Я подозреваю, какое дело у Вас к Евгению Петровичу (так ведь зовут Фокса!). Вы считаете что это он убил Ларочку… точнее, Ларису Груздеву? — Влада растеряно кивнула, а она продолжала: — он мог. — Вы так считаете? — Да. Я была знакома с Ларочкой. Она на десять лет моложе меня, и Фокс предпочел ее мне… я не обижалась, скорее жалела ее. Я предупреждала, что все это плохо кончится, но она не слушала. Да и я не могла предвидеть такого конца… — А… сейчас? Соболевская пожала плечами: — Сейчас я знаю не больше, чем остальные. Главный подозреваемый — Груздев. Но вы, судя по всему, и Фокса проверить решили. — А Вы, конечно же, считаете что Евгений Петрович к делу не причастен, и Груздев убил жену из ревности? — Очень упрощенно все выходит… не забывайте, что они мирно расстались. Мне кажется, Фокс устроил какую-то невероятно оскорбительную каверзу. Он мастер на такие шутки. — А могли ли Фокс и Груздев найти общий язык против Ларисы? — Общий язык? Нет, они даже не были знакомы… — Тогда почему же в найденном нами чемодане Фокса… вещи Ларисы? Опять задумчивое молчание. Соболевская собирается с силами, чтоб отодрать от себя личное и передать его незнакомой девчонке в военной форме, а Влада пытается переварить все услышанное, и готовится услышать еще. — Знаете… — вздохнула, — иногда Лариса все-таки была со мной откровенно. Незадолго до смерти она рассказала мне, что Евгений сделал ей предложение… что уговаривает поехать с ним в Крым… что у него на примете хорошая дача, что директор тамошнего театра его друг, так что карьера у Ларочки будет прекрасная! Я не отговаривала ее: она бы все равно решила, что я из ревности, и ослушалась меня. — Так… похоже, если Фокс и не является настоящим убийцей Ларисы… — на самом деле подозрение того, что Груздеву убил именно Фокс в Шараповой только росло. Но не хотелось слишком пугать Ингрид, — то он может быть ценным свидетелем. Вы не подскажете, где он бывает? — В ресторанах. — Уверены? — Нет, но в музеи и театры он не ходит, в библиотеках не записан, где ему еще бывать?.. — А у Верки он часто? — Нет… я его ловила по телефону несколько раз, он говорил, что ночует у Петра… — Какого Петра? — Да был какой-то тип… Ручников, кажется. Мне говорили, что он имеет отношение к СМЕРЖу… — К СМЕРШу. — Ну да, к СМЕРШу. — Значит Вы поедете с нами по ресторанам и поможете опознать его. — Я не стану доносить на близкого мне человека. Даже если он убийца. Владлена закусила губу и сжала пальцы до белых костяшек: как так?! Неужели ей какой-то там Евгений Петрович Фокс дороже, чем жизни невиновных людей, которым этот самый Фокс может угрожать?! — Хотя бы… расскажите, как он выглядит. — Извольте. Высок, строен, широк в плечах, волосы прямые и он зачесывает их назад. Глаза серые. На подбородке ямочка…

***

Владе не спалось. Все из-за мыслей… хотя, возможно просто не стоило залпом выпивать чашку черного кофе за пять минут до сна. Но и кофе не отменял того факта, что у девушки из головы все не шла Ингрид Соболевская и ее отказ доносить на Фокса. Это же эгоизм. Упадничество. Установление своих личных интересов выше коллективных… Но ведь в конце концов — она любила. Это не оправдание того, что ставятся под угрозу жизни москвичей. А все-таки любовь часто заставляет людей делать безрассудные поступки… У самой Шараповой в жизни был один человек. Который подарил ей букетик пожухлых цветов, чудом проросших на краях воронок от снарядов. За жизнь которого она переживала больше всего, слыша долгое и тревожное: «Возду-у-ух!». С которым они, вопреки уставу, встречались во время отбоя обеих рот. А еще — он научил ее немного ботать по фене. И все смеялся, когда она произносила эти чужие бандитские слова со вкусом перегара: «Владочка, это будто не ты говоришь. Будто только губами ты шевелишь, а говорит кто-то другой». Но с ним пришлось расстаться. Пришлось, уже не боясь странных взглядов девчонок и едких насмешек парней уткнуться носом в колючую шинель и тихо-тихо, потому что только так голос не задрожит от слез шепнуть: «Береги себя… после войны… увидимся?..». И ждать письма. Вместо которого придет только сухая новость от Райки Любочкиной: «слушай, а любимый-то твой, говорят, погиб, поезд санитарный, в котором он был, того… разбомбили.» А если бы он был жив? И пришла бы к Владе чужая девушка, и сказала бы: «Твой дружок подозревается в преступлении, поедем, опознаешь его.» — согласилась бы она? Владлена уже начала задремывать, когда дверь резко открыли, и голос Копырина разнесся по коммуналке: — Вставайте скорее, девки! Засаду-то, на Фокса, в Марьиной Роще, перебили!

***

— Владочка… — Чего тебе, Коля? Обращение Тараскина застало Шарапову в не самой удобной позе — она, скрючившись над урной в три погибели, пыталась заточить карандаш перочинным ножиком. Настроение было паршивое — Фокс не просто раскусил засаду. Их выдали. Выдали свои — милиционер Петр Соловьев! Второго их товарища убили. И когда они с Галей, совершенно разбитые вернулись в коммуналку, та предложила выпить. Влада согласилась. Так что теперь к паршивому настроению комплектовалась головная боль от избытка водки. Коле тоже было далеко не весело. И, скорее всего, он решил развеяться и Владлену развеять заодно: — А ты вечером занята?.. — А-а что? — Да просто, может, мы в кино сходим? — Коля подсел к Владе так близко, что она чувствовала его тепло. Щеки у девушки загорелись. — У тебя билеты хоть есть? Романтик. Николай запнулся: — Б… билетов нет, но я достану! — Из-под земли? — А пусть и так! Для тебя не жалко. Шарапова готова была провалиться сквозь землю. Коля конечно хороший парень, но ничего кроме дружеской симпатии она к нему не чувствовала. Однако от неизбежного падения к ядру земли с горящими как лесной пожар щеками, девушку спасла внезапно материлизовавшаяся у дверей кабинета Галя. Или… не спасла. — О-о, да у нас тут служебный рома-ан! Не мешаю, голубки? — Галя!!! — Влада аж подпрыгнула, нечаянно опрокинув мусорку прямо на несчастного Колю (благо, выкидывали туда в основном бумажки и карандашные опилки). Как была: с ножиком в одной руке, и недоточенным карандашом в другой. — Эй-эй-эй, уж и пошутить нельзя! — Жеглова картинно вскинула руки, — ты, Тараскин, с ней поосторожней: зарежет! И, Коля, все ж свои ухаживания отложи, она занята сегодня. Мы с ней идем в Большой театр «Лебединое озеро» смотреть. Шарапова (все еще с ножом и карандашом в руках) застыла: в Большой?! На Лебединое озеро?! Галина же никогда не была театралкой, да и вообще к искусству особо теплых чувств не питала… — А-а, ты ее помимо введения в работу МУРа культурно просвещаешь? — задал вопрос Коля. Не совсем тот, который крутился в голове у Владлены, но ответ Жегловой вполне удовлетворил ее любопытство: — Ха! Еще чего. Просто, понимаешь, Коля, у нас там где-то Ручечник непойманный бегает… для дела весьма полезный. Что ж, дорогие мои Ромео с Джульеттой… усекли? Тараскин с Шараповой переглянулись. Покраснели. Осознали, что теперь еще больше похожи на парочку со «служебным романом». Покраснели еще больше…

***

Влада не была в Большом театре давно. Кажется, целую вечность… Галя же вообще ни разу. А ведь раньше, еще до войны, до МУРа, совсем девчонкой мечтала туда попасть. Но сначала не было денег. Потом, когда наскрести на билетик стало более или менее реально, Галину сильно остудила работа в органах — стремление к прекрасному ограничилось редким выпуском модного журнала, перехваченного у знакомой и прихорашиванием у зеркала, а в театре ее интересовали исключительно преступники, которые могли там находиться. Как сейчас. — Эх, поймать бы нам сегодня Ручечника, цены б нам не было! — улыбалась она, вытаскивая из пачки сигарету. — А чего у него кличка такая странная — Ручечник? — А это от профессии его, ручки вышибать. — А это как? Жеглова развернулась к подруге лицом. — Вот смотри: встречает он человека. И начина-ает его по-дружески хлопать по всем местам, да кричит: «Дорогой мой! Как давно не виделись! Ну как жизнь, как здоровье?» — Галя даже наглядно продемонстрировала на лейтенанте как именно Ручников хлопал людей, — в общем, картина такая, будто он обознался. Смекаешь? — Не совсем… — Влада поморщилась: увесистые хлопки Жегловой приходились прямо на грудь, — к чему это все? Какой в этом смысл? Галина Георгиевна закатила глаза так, словно у нее спросили какой смысл в том, что трава зеленая. Нагнулась, подняла что-то с земли и потрясла этим перед глазами у непутевой подчиненной: — Твоя авторучка! Хорошая кстати… ну, ладно, пошли.

***

Однажды, в далеком 1943-м году, Галине Георгиевне Жегловой — тогда еще простому оперуполномоченному — пришлось выискивать шайку на заброшенном складе. Это значило: пробираться через груды арматуры, картона, ткани и чего-то еще, с постоянным страхом того, что наткнешься на бандита, а товарищи твои вовремя из-за завалов не прибегут на помощь. Тогда обошлось благополучно. Но до сих пор Гале порой снилось, что она еще там, заблудилась и не может найти выхода, и по праву она считала, что этот склад самое труднопроходимое место на земле… Оказалось, что нет. Труднопроходимым может оказаться… вестибюль Большого театра. И вовсе не из-за толкучки в толпе, а из-за Владлены Ивановны, которая считала своим долгом каждую секунду застыть столбом, упереть в одну особо живописную сторону глаза, блестящие восторгом неземным, и стоять таким образом целую вечность. Галю это бесило. — Если уж ты, Шарапова, такая ценительница прекрасного, глянь-ка вон на ту кралю… — и Жеглова силой повернула голову лейтенанта в нужную сторону, — видала, какая цаца? Платьишко-то какое, а ручки, а причесочка! Помада заграничная небось! — А ты что, завидуешь? — Влада дернула головой, пытаясь вырваться: по какой-то непонятной причине, едва не свернув подруге шею, Галина так и не разжала пальцев. — Я-то? Ну да, завидую. — честно призналась девушка, — но ты погоди! Вот словим ее, посадим в КПЗ, тогда и не завидно будет. — Это на каком основании ты ее в КПЗ засадить хочешь? За красивое платье да заграничную помаду? — Я бы рада, но увы! — всего лишь за скучную кражу… Влада удивилась не на шутку: — А с чего ты взяла, что она воровка? — Да с того, что у Ручникова метод такой, работать только с красивыми. Приходят они, скажем, в ресторан или вот как сейчас в театр, и начинают пасти парочку в дорогих шубах. Потом Ручников незаметно тырит у мужчины номерок из кармана, а женщина по этому самому номерку шубу в гардеробе получает. — Как будто некрасивая шубы получить не может! — Э-э, не скажи. Красивая женщина сама по себе внимание отвлекает… а может ему самому барыши с красивой делить приятней. Ну да ладно, я больше распинаться не буду, ты за объектом следи. Только тут взгляд Шараповой зацепился за неприметного на первый взгляд мужчину с тростью в хорошем костюме, который о чем-то говорил с девушкой. — Этот чтоль? — Вот, начинаешь соображать, разведка! — Галя совершенно по-мужски хлопнула подружку по плечу, — вот за ним и ведем слежку. — А чего он, хромой чтоль? С палкой-то. — Хромой… а ты с ним побегай на перегонки. Это он для понта трость носит, для солидности. Ну и ушатать кого-нибудь тростью-то удобней, а? Шарапова согласно кивнула. После недолгого, бурного и полезного для дела скандала с билетером, девушкам выдали места с идеальным видом на Ручникова с барышней и не лучшим видом на сцену. — Эх, жаль, не видно ни черта… — сокрушалась Шарапова, изо всех сил вытягивая шею. — Как это — не видно?! — не понимала Жеглова, — с этих мест можно каждый прыщик Ручечника рассмотреть. — А смотреть на сцену хочется! — Тоже мне, театралка выискалась. Ты тут не для того чтоб балетом наслаждаться, так что засунь-ка свое эстетическое наслаждение… кхм… — Галина запнулась, закашлялась. — куда хочешь, главное поглубже. — Да ладно тебе, куда он до антракта денется?! — воскликнула Владлена. И весьма опрометчиво — буквально минут через десять объект наблюдения со спутницей встали и направились к выходу. Жеглова довольно потерла руки: — Ну все, началось настоящее представление! И в главных ролях — мы с тобой, Шарапова, так что давай-ка не отставай.

***

— Погодите, девушка! Мне поговорить с вами надо! Каблуки от новеньких сапог (старые совсем уже ни к черту) стучали по ступеням оглушительно, и Шарапова даже опасалась, что они отпугнут девушку в дорогой и явно не своей шубе… но та отпугиваться не собиралась. Напротив, подалась навстречу. Очевидно, что Владу снова приняли за кого угодно, только не за сотрудника МУРа. — Тебе чего, девочка? — Да так. Со мной пройти извольте. — Это зачем еще? — у девушки начинали трястись руки. Что-то заподозрила… — я с кем попало не хожу! — А я не кто попало, гражданочка, я из МУРа, понимаете? — Шарапова не без удовольствия сделала акцент на слово «МУР» — так что идемте со мной спокойно и без фокусов! Последнее было очень к месту, ибо гражданка уже хотела было скинуть шубу. — Без фокусов! — повторила лейтенант, удерживая пальто на укравшей. Хотя та так натурально удивлялась происходящему, что Владлене подумалось: не совершает ли она сейчас ошибки? Может, она вовсе не ту поймала? Но тут на горизонте показалась Галя Жеглова с Ручечником, и одобрительно кивнула ей, молодец мол, давай, продолжай. И она продолжила, обращаясь уже не к ворам, а к подоспевшим на шум редким работникам театра: — граждане! Только что, на ваших глазах мы, работницы МУРа, задержали эту гражданку, взявшую шубу по чужому номерку! Будьте свидетелями! Снова взгляд на Галю, попытка угадать: правильно все сказала, или опять накосячила? Но Галя уже тащила возмущающегося Ручникова в подсобку…

***

В подсобке двое — Жеглова и Ручников — оккупировали бедного билетера, еще отходившего от первой встречи с грозной Галиной Георгиевной, и потому относительно быстро (просьбы с третьей) покинувший помещение, бормоча что-то про «так осрамиться перед иностранцами!». Как только он вышел, Галя изъяла у обоих документы, какие были, и схватилась за телефон: — Алло? Алло! Слушай, дружок. запроси-ка мне в паспортном данные на Волокушину, Светлану Петровну… двенадцатого года рождения, ага… ага, да… данные передавай Тараскину, пускай сюда пулей мчится. Да, все спасибо! — она развернулась к собравшимся, — ну а теперь, дорогие мои уголовнички… к делу! И начну я, с позволения, с Вас, гражданка Волокушина! Какая Вы красивая все же, аж завидно… — она помолчала, словно сожалея о не доставшейся ей красоте Светланы Петровны, а потом продолжила, — мда… ну, внешностью как у Вас не наградил меня создатель, зато некоторые человеческие секретики я угадывать могу. И вот, пожалуй, один из них: когда Петр Ручников уговаривал Вас сделать первый вынос, Вы долго ломались, говорили, что никогда такого не делали, что вас ведь посадят… но он настаивал, говорил что в этом нет ничего страшного, что все зависит от него, так что и делать-то Вам толком ничего не надо… и ведь смог! Уговорил! Ручечник презрительно фыркнул: — Бред! Но лицо Волокушиной, белее снега, говорило само за себя. А Жеглову несло: — Таким образом создалась преступная группировка, именуемая в народе шайкой, которая начала бомбить фраеров в различных культурных учреждениях города Москвы! В Третьяковской галерее, в зеркальном зале… но вот сегодня, в Большом театре, вышла у вас, уголовнички, промашка… и беда даже не в том, что мы вас заловили, а в том, что шубку-то вы непростую тяпнули! Вещичка эта принадлежит жене английского посла. А по закону, за шубу эту норковую, платить придется Большому театру, то есть — государственному учреждению, то есть это выходит… да ты сам догадайся, Ручечник, да не стесняйся, чего ты, женской компании заробел? — и Галя рассмеялась, показывая ровные, белые зубы. — Указ семь-восемь шьешь, да? — Ну, шить мы, бабы, умеем, да только тут я ни при чем. Ты на себя посмотри: у тебя указ этот самый на лбу отпечатан, а у сообщницы твоей — подавно! Так что… по десятке вам, граждане… увы! — А тебе-то какая забота? — огрызнулся Ручников. — Да мне-то никакой, честно говоря, но я с тобой пооткровенничала, теперь и ты, будь добр, отплати тем же. Расскажи-ка мне о дружке своем, Фоксе. — А какой мне резон тебе открываться?! — Обыкновенный! Чистосердечная помощь следствию, между прочим, смягчает ответственность. — Не куплюсь я на Вашу туфту, гражданка! Помолчу лучше. Здоровее буду. Галина хмыкнула: — Ну гляди. На сухарях да с киркой в руках — здоровее? Не смеши меня, Ручников, у нас дело серьезное! — Да лучше уж на лесосеке, чем у Фокса на пере… ну чего, чего пялишься? Я — вор в законе, и дружков не продаю! — А-а-а… — Жеглова покивала понимающе, — ты закона боишься меньше, чем дружков-бандитов своих… ну, думаю раз так, правильнее тебя отпустить. Лицо Петра вытянулось: — То есть как… — Как-как, как всех отпускают. Ведь как ты номерок стащил никто не видел, а с шубой застукали Волокушину, так что и осудят ее, а ты гуляй себе! — Но я не виновата, я не хотела, я ведь, я… я… я… — Да помолчи ты! Я — последняя буква в алфавите, если ты не знала! — Галя отмахнулась от Волокушиной и вновь устремила взгляд к Ручникову, — иди отсюда, не свети, мы тут между собой поговорим. По-женски. Проводи его, Шарапова! — это она крикнула нарочито громко, а потом, обернувшись к Владе, шепнула ей на ухо, — до автобуса… У автобуса уже ждал Тараскин. После утреннего говорить с ним было неловко, и Шарапова нагнала на себя тонну нарочитой грубости: — Вот, Колька, особо ценный фрукт! Проводи его до «Фердинанда»! — «ты еще ему по фене ботать начни» — твердило подсознание. Но любая чуть менее фамильярная манера общения сейчас казалась ей флиртом, краснели щеки. Неудобно-то как… на деле… но к счастью, Коля и Ручечник уже скрывались в недрах служебного автобуса, одинаково ошарашенные каждый — своим. А Влада с практически чистой душой вернулась в подсобку, где вовсю шел допрос. — Светлана Петровна, — Жеглова говорила тихо и вкрадчиво, — я же с Вами только из женской солидарности веду эти разговоры. А могла бы просто посадить Вас в тюрьму, а дней через двадцать дело уже в суде… ну не плачьте, не надо, мы ж с Вами не маленькие, должны понимать что после предательства Ручникова, а он ведь Вас предал, ничего и доказывать не требуется! Застукали Вас в манто, свидетели есть, так что все, встать, суд идет… Волокушина только заплакала громче: — Чего же Вы от меня хотите? — Я? Я хочу чтоб Вы сами себе помогли. Вы же сами себе жизнь отравляете, гражданка. Вы поверьте мне, я знаю, как солнечный Магадан людей ломает, особенно — девушек. А Вы молодая еще, за Вас обидно особенно. — Что же я должна сделать? — Еще спрашиваете. Чистосердечное раскаяние смягчает вину… вы своим честным признанием и рассказом о прошлом, Вы себе расчистите дорогу к новой жизни! Подумайте, это ведь несложно: всего-навсего рассказать о себе, да поотвечать на мои вопросы. Ну что, согласны? — Да… да, согласна… я вам… я вам все-все-все расскажу… — Ну вот и хорошо, вот и замечательно… — опершаяся о косяк Влада заметила в глазах Жегловой какой-то странный, полухищный блеск. И движения — мягкие, неестественно плавные, как у пантеры… или — как у удава, медленно затягивающего в кольца свою жертву. — очень хорошо. Позвольте, в таком случае один маленький вопросик: вы с Петром часто встречали Фокса? И когда это было в последний раз? — Дней… пять назад. Может быть шесть. — А где? — В коммерческом ресторане «Астория». — Он был один?.. — Нет, с подружкой. Обычно он один, а в тот раз с подружкой. Представил Аней, но я ее и так знаю, Петя обычно с ней созванивался перед встречей с Фоксом… — Аня, Аня… кто такая, где работает? — Я… я… — Светлана Петровна съежилась под пристальным взглядом Гали, так что даже жалко стало эту запуганную и, скорее всего по жизни очень несчастную женщину, которая черт знает почему решилась вступить на скользкую дорожку, — я не знаю, но… Петя говорил что-то про вагон-ресторан, может… официантка?.. на кухне? — Ага! — Галина подпрыгнула и хлопнула в ладоши как девочка, так что вздрогнула не только уже порядком зашуганная Волокушина, но и более-менее привыкшая к выпадам подруги Влада, — Шарапова! Соображаешь?! Лейтенант, довольная тем, что в кои-то веки что-то да соображает кивнула: — Ну конечно! Продукты-то свежие, прямо с базы, это ж на вес золота! — Представляешь, сколько товара можно через вагон-ресторан пропустить? да это ж Клондайк! Эльдорадо! Так, молодец, а теперь дуй-ка в МУР, допроси Ручника, и вытряси из него телефон Ани, поняла? Действуй! И, окрыленная успехом Влада пулей понеслась к «Фердинанду». Чуть не сбила Тараскина, запрыгивая в автобус, и тормознула прямо у Пасюка с Ручниковым. Иван как раз вертел в руках телефонную книжку Петра. — А дай-ка книжечку, Вань. Пасюк отдал, ворча: — От бисова душа, одни телефоны! А фамилии де? — Сейчас посмотрим… на «А». — Владлене сегодня явно везло. На «А» был всего один номер, — слушай, Ваня! А не хочешь позвонить одной прекрасной женщине? Она тебя в вагоне-ресторане покатает, накормит досыта, а? — Ну-у, я не проти, давай номер. — Значит, смотри: ка-четыре… шестнадцать… тридцать два…

***

Все-таки вскоре фортуна отвернулась от Влады: вернувшись из столовой в кабинет она обнаружила, что папка с делом Груздева таинственным образом испарилась. — Чего роешься, разведка? — спросила сидящая по привычке на столе Галя, увидев, что подруга намеревается перевернуть все здание уголовного розыска вверх дном. — Да папка тут лежала… с делом Груздева… ты не видела?.. — Та-ак… — Жеглова спрыгнула со стола, подошла ближе, — потеряла дело. Молодец, что сказать. — И… и что делать… т-теперь?.. — А вот об этом раньше надо было думать, перед тем как документами разбрасываться. Потому как вещи это государственной важности, содержащие информацию за которую любой бандит душу продаст. Ты хоть раз видела чтоб я, или кто из ребят документы на столе оставлял? А? Нет, не видела. И только ты у нас нашлась такая умная: «ну оставлю на столе ценную бумагу, что с ней тут будет?» а поди, объясни начальству, кто ее сейчас читает? Под трибунал тебя, Шарапова, без суда и следствия. Влада аж поперхнулась: трибунал?! Нет… нет-нет-нет, этого не надо… — И… что делать, Галь? — А я почем знаю? — обиженно бросила Жеглова, — сама думай! Очень надо мне за тебя впрягаться. И ушла, хлопнув дверью. Через мучительных двадцать минут, когда Влада уже начала мечтательно поглядывать на крюк от люстры на потолке (больно уж страшен был трибунал — это ж какой позор… пятно на чести офицерской похлеще того несчастного кошелька!), Галина Георгиевна вернулась. Послышался шлепок, какой издает бумага, если ее с размаху ударить о стол. Шарапова подскочила: на столе перед ней лежало… то самое утерянное дело! — Галя, ты чудо!!! — закричала она, хватая его в руки и прижимая к себе. — где ты его нашла, а? Жеглова смотрела на то, как ее опер «обнимается» с папкой, с холодной иронией: — Тоже мне, нашла ищейку. В учетную группу я ее носила, на регистрацию. И тебя проучила заодно, теперь неповадно будет делами раскидываться. Лейтенанта как холодной водой окатили: она отпрянула даже от Гали, к которой до этого стояла почти вплотную. В глубине обычно безмятежных и добрых глаз загорелся гнев. — Ну и сволочь же ты, Галя… — Не сволочь, дорогая моя, а учительница. Скажи спасибо что документ я унесла, а не уркаганы и… — Язык тебе на что?! — во второй раз в жизни старший лейтенант Шарапова осмелилась поднять голос на начальство, — я тебе что, девчонка?! Я боевой офицер, сорок два раза за линию фронта ходила, а ты мне тут выволочки устраивать! А я думала человек… — Что-то нервная ты, разведка, — в отличии от Шараповой, которая разве что не воспламенилась от ярости, Жеглова была предельно спокойна, — тебе б не в МУР идти, а в институт благородных девиц преподавателем. Хотя и это ты черта с два потянешь. — Ах ты… ты… — Влада онемела от шока, подбирая слова. Потом схватила пальто, фуражку и со всей дури прокричала Галине прямо в лицо, — чтобы сегодня же духу твоего в квартире моей не было, катись ко всем чертям!!!

***

Дождь лил как из ведра. Пальто и гимнастерка под ним промокли полностью, короткие волосы прилипли к голове, с козырька фуражки капало. Владлене бы домой пойти, но не хотелось. Все еще грыз ее мучительный стыд за сегодняшнее. Она остановилась, села на скамеечку — плевать, что дерево мокрое, и так уже на ней места сухого нет. В голове была полная каша. Все какие-то клочки, обрывки из слов коллег, показаний свидетелей, голоса Гали, Коли, девчонок из разведроты, Маньки, Груздева, Кирпича, свои собственные мысли странные и обрывочные, война, Москва, музыка еще со времен школы… и всего этого слишком много. Оно душит, не дает сосредоточиться, распирает мозг, бьется о черепную коробку. И из всей этой мешанины особенной выделялись сегодняшние слова Жегловой про институт благородных девиц. Шарапова провела мокрой ладонью по лицу. Может, она права? Может работа оперуполномоченного — не для нее? Глубже и глубже копаясь в себе, Влада вдруг поняла: она не хочет ловить бандитов. Она хочет чтобы война, с которой другие вернулись полгода назад, кончилась и для нее. Хочет замуж. Детишек полный дом. Чтобы не видеть больше трупов, крови и бандитских рож. Не просыпаться ночью от того, что перебили засаду. И — главное, главное — никогда больше не трогать оружия. Совесть накатила густой, горячей волной. Как она смеет, когда страна, слабая, обескровленная еле встает на ноги, думать так эгоистично?! Кому сейчас, собственно, хорошо?! да никому! И надо не сбегать от проблем к гипотетическому мужу да детям, а решать их. Не только для себя — для всего советского народа! Тем более детей у нее уже не будет. Ей это сказали в военном госпитале после третьего ранения. Усыновить того подкидыша, которого в роддом отвозили, что ли? Да забрали уже скорее всего… Как живое вставало перед Владой лицо соседа Михал Михалыча, старое, в морщинах, с воспаленными от бессонницы глазами. И звучал его голос, донесшийся тогда до нее как из тумана: «…кто знает. Может быть сейчас, в нищете и лишениях зарождается эпоха… да не эпоха, а эра милосердия». Вот ради этого и надо каждый день вставать и идти на службу — чтоб если не она, так другое, более счастливое поколение могло спокойно спать, не боясь ни убийств, ни краж. Чтоб женщины могли спокойно растить детей — своих, родных, — не боясь, что детей похитят, или что будут они расти в нищете. Эра милосердия не по щелчку пальцев придет. За нее придется платить. Своим потом, своей кровью, своими силами… но Владлена чувствовала: она должна принести эту жертву. Обязана.

***

В коммуналку она зашла с тайным страхом. Злость на Галю смыл дождь, но Жеглова-то из квартиры тоже ушла. Нечестно это все вышло — приютила человека, бездомного практически, а потом сама и выгнала! Что теперь делать Шарапова не знала. Извиняться? Решит, что подлизываются. А других вариантов, собственно и не было, но… …разрешилось все когда девушка зажгла в комнате свет. Потому что в центре комнаты валялись лакированные черные туфли, которые носила Жеглова. Куча ее баночек-скляночек с полок тоже не делась. И в довершение картины, на диване спала сама Галина Георгиевна, перед сном как всегда намазав лицо каким-то кремом «для красоты». Почуяв, что хозяйка комнаты вернулась, она даже глаз не открыла. Только отвернулась к стенке и зло проворчала: — Да погаси ты свет, Шарапова. От тебя ни днем ни ночью покоя нет, свалилась на мою голову как не знамо что!