Девчата

— Галя… — М? — А ты… любила когда-нибудь? — Я… да нет вроде. Все работа… — А по три часа прихорашиваться да туфли начищать — работа не мешает? — А любимый человек — разве туфли, чтоб ему в день три часа, а то и меншье, и он доволен? — А я любила… один раз… — Рада за тебя, но чего это тебя вдруг о делах амурных поболтать дернуло? Что, младенец тот растрогал? — Просто… Влада пожала плечами. Пару часов назад ОББ в полном сборе вызвали на дело: в одном из домов труп ребенка. В прочем, вызов был ложный, ребенок оказался жив, и Шараповой поручили довезти его до родильного дома Грауэрмана. Пока она моталась туда-сюда, поступил еще один звонок. Мол, так и так, поп Филлимон с Покровки позвал к себе на исповедь двоих девиц не самого благопристойного поведения. Как он там их исповедовал — неясно, но по окончанию этого процесса хватился креста нательного. И теперь вся опегруппа, в том числе успевшая вернуться Шарапова, ехали проверять всякие злачные места, в поисках злосчастного крестика. В этот раз Жеглова решила перестраховаться, и, чтоб Влада точно ничего лишнего не ляпнула, оставила ее сторожить у дверей входящих-выходящих. Но и тут Шарапова отличилась — едва не упустила пестро одетую девушку, пытающуюся тихонько уйти… — Тараскин, подмени-ка меня на минутку! Холодный ветер обдал лейтенанту лицо, когда она выбежала из душного ресторана. Яркое платьице беглянки было прекрасным ориентиром, и пресекало все попытки слиться с толпой — а она пыталась. На ходу втаранилась в колонну школьников, отобрала у какого-то пацаненка папку, самого пацаненка за руку: вроде молодой матери, или старшей сестры. А у Влады, как назло, оторвалась от сапога подошва — по идее ей уже давно пора было. Но могла бы еще немного героически подержаться. Неделю держалась — пару минут и подождала бы. Но это было не так важно. Важно, что цветную девушку она таки поймала. Наскоро схватила за руку — и почувствовала пальцами прохладный метал… на белой ручке красовался браслет в виде змейки… такой же был у убитой Груздевой! Откуда он у нее?! Шокированая Владлена еле взяла себя в руки и выдавила: — Гражданочка… отдайте сумку ребенку и пройдемте со мной. — Безобразие! — Закатила глаза «гражданочка», — консерваторию кончить не дадут! Потом еще с отвращением покосилась на просящий каши сапог задержавшей ее, но прошла за Шараповой почти не вырывалась. В ресторане их встретил веселый голос Жегловой: — Молодец, Шарапова, хорошо бегаешь! Вот чуток набюдательности бы, цены б тебе не было! Ба-а! — взгляд ее переместился на Владленину спутницу, — это же знакомые мне лица! Маня! Ну, я вижу, мои душеспасительные беседы на тебя не действуют, ты все такая же попрыгунья-стрекоза, только вот лето красное ты уже пропела, пора уж тебе за сто первый километр отправляться! Говоря все это, Галя подошла почти вплотную к стоящим в дверях Владе и Маньке. Последняя закатила глаза: — А ты все такая же правильная, Галка, аж тошно! — после этого последовала трехсотэтажная матерная кострукция, от которой у Шараповой в глазах потемнело. А Жеглова только хмыкнула: — Не ругайся, Манька, ты мне девушку испортишь! — А она твоя де-евушка? У тебя неподобающие для капитана милиции наклонности, Галя! — Черт с тобой, — спокойно отмахнулась Жеглова, и обернулась к побледневшей коллеге, — вот, Шарапова, довелось тебе поручкаться со знаменитой Манькой-Облигацией! Дама приятная во всех отношениях, только, работать не хочет, а напротив ведет антиобщественный образ жизни. — А ты меня за руку ловила? А? Чтоб про мои дела на людях рассуждать… — Маня снова круто заматерилась. — Ой, надоела… — отмахнулась Галина, — веди ее в машину, Влада. — Галя… — тихо шепнула на ухо подруге Влада, — у нее на руке браслетик груздевский… в виде змейки. — Ага, посмотрим. — Тоже шепотом ответила Жеглова, — давай, веди, я сейчас… В машине задержаная вела себя хуже некуда: нападала на «товарищей по несчастью» и горланила непристойные песни. — Ой, Маня-Маня… что ж ты творишь… — закатила глаза Галя. — А ты что, завидуешь? Так ты бросай это свое дело, давай к нам. Красивая ты, Жеглова, от клиентов отбою тебе не будет. А я уж помогу устроиться! — Манька извлекла из сумочки кусочек сахара и закинула в рот. Подумала, достала второй такой же кусочек, протянула Гале, — Будешь? — Взяток не беру. — Какие взя-атки, Галка! По-товарищески угощаю! — Никакой ты мне не товарищ. И вообще, не ем я сладкого. — За фигурой следишь? Уважаю. — протянула Облигация, а Влада тихо хмыкнула, вспоминая с каким аппетитом ее подруга уплетала хлеб с сахаром. Еще и сладким чаем запивала. В отделении Галя сразу перешла от дружеского, к, вполне деловому разговору: — А красивый, Маня, у тебя браслетик… — Еще бы! — с некоторой гордостью ответила Маня, — вещь старинная, цены немалой… хочешь, подарю? Тебе пойдет. — Ну, допустим, как украшение он меня не интересует, а ты мне вот что скажи: откуда он у тебя? А? — А это память мамочкина… — Да? — скептически прищурилась Жеглова, — а в прошлый раз, ты мне, помнится, говорила, что мамаши своей не помнишь. — А я и не отрицаю! Браслетик этот мне папочка передал… перед тем, как на фронт уходил. И сказал на прощание: «Береги, доченька, последнюю память о матери…» и сам… у-умер… и осталась я одна-одинешенька на всем белом свете! И никто меня не утешит, а только вы, мусора треклятые, стараетесь побольнее задеть! Такой наигранностью и давлением на жалость несло от этого диалога, что Владу аж затошнило слегка. Но у Галины, судя по всему, выработался стойкий иммунитет к подобным историям: на ее лице ни один мускул не дрогнул: — Врешь ты, ой врешь. — Вам бы только уличить меня в чем нехорошем! — делано всхлипнула Манька. Видимо, какие-то надежды разжалобить сурового капитана милиции у нее оставались. — Помилуй, Маня, стала бы я тебя оклеветывать! Только вот браслетик этот третьего дня с убитой женщины сняли. Повисла тишина. Только часы тикали в кабинете, да в ушах слегка звенело. Маня что-то было забормотала, попыталась оправдаться, но Жеглова ее перебила: — Да уж, дорогая, в этот раз вляпалась ты крепко… что ж делать, собирайся, переночуешь в КПЗ, а завтра утром в прокуратуру. — Это зачем еще? — Манька снова достала из сумочки сахар. Подумала. Убрала обратно. — Ну, ты же человек грамотный, понимаешь, что мы, розыск, делами мелкими занимаемся. А подрасстрельные дела — это уже прокуратура… — Так что, мне за какую-то побрякушку… подрасстрельную статью?! — А тебе за него что, талоны на усиленое питание? Убили вы женщину, и отвечать будете сполна… — Галка, да ты что?! Ты меня что ли первый день знаешь?! Да я же сроду с мокрушниками дела не имела!!! — Помню, помню. Но ведь время идет, может, убила ты женщину, а браслет ее на себя напялила, а?! В порыве гнева Галя подскочила к подследственной, схватила ее за руку, намереваясь сорвать браслетик — то ли «память мамочкину», то ли «какую-то побрякушку»… — Пусти!!! — вырывалась та, — это… это мне Валька Копченый подарил! Пока Манька под чутким руководством товарища Жегловой записывала где и при каких обстоятельствах вор-рецидивист Копченый подарил ей браслет-змейку, Владлена устроившись на дерматитовом диване пыталась хоть что-то сделать с оторвавшейся подошвой. И сама не заметила, как Маньку увели, а Галя плюхнулась с ней рядом. — Сапоги порвались, разведка? — прозвище «разведка» появилось у Влады в первые дни их знакомства, и, как-то, удивительно быстро и твердо прижилось. — Да вот… подошва отвалилась, и что делать не знаю! — Вздохнула Шарапова, выпрямляясь. — Эх ты-ы! — Жеглова закурила. — из интеллигентной семьи девушка, умная, красивая… а к внешности внимания ноль! Вот ты голову в последний раз когда мыла? — А это-то тут причем? — Ну когда? — Не помню я! — Оно и видно! О внешности забывать нельзя, — наставительно произнесла Галина, — внешность, это, в некотором роде оружие. А оружие чистить надо, смазывать там… ну, ты не хуже меня знаешь. Так что, после работы, езжай, Шарапова, на склад. Тебе две пары кожаный подметок в год по арматурному списку полагается! *** В бильярдной было жарко, душно, накурено. Копченый отыскался быстро у одного из столов. Да еще и помог себя найти, так как завидев Жеглову за пару метров выкрикнул: — О, товарищ капитан! Что Вы, грозная валькирия, забыли в этом чаду? — Тебя я забыла. — куда менее дружелюбно буркнула «валькирия», натирая мелом кий, — сам ты ко мне не захаживаешь, ну а если гора не идет к Магомеду… — Так Вы б свистнули, я к Вам хоть на край света прилечу! — слащаво хмыкнул Валя. — Ну-ну… на что играем, Ромео? — А на поцелуй Ваш, капитан! Жеглова фыркнула: — Размечтался. Я-то думала деньги предложишь. — Так это пацаны на деньги играют, а настоящие игроки — на интерес! Но ежели Вам на деньги угодно, то я противиться не буду. Все для Вас! Галя пристроила кий на вытянутую руку, прицелилась, и, точным движением, загнала шар в лузу. Выпрямилась, победно посмотрела на Кирпича. Щеки у нее в жарком помещении раскраснелись, глаза горели, и, наблюдающей за игрой со стороны Владе она вдруг показалась самым красивым человеком, которого она когда-либо видела. И правда валькирия… — Так ты для меня на все готов, Валька? — томно, словно заигрывая, произнесла она. — На все! — Копченый говорил… искренне? Или, по крайней мере, очень умело мимикрировал под чистосердечность. Он вообще не выглядел бандитом: ухоженый, красивый. — Так расскажи мне, друг сердечный, о браслетике одном… Улыбочка сползла с холеного личика Валентина: — К-каком… б-браслетике? — Таком. В виде змейки браслетик, с одним изумрудным глазком. Ты его Маньке еще подарил. Ну? Припоминаешь? — Не понимаю… о чем Вы говорите. — Не понимаешь? — Нет. Вся томная ласковость с Жегловой вмиг слетела. Лицо стало тверже, неприступней, даже заострилось будто: — А раз не понимаешь, поедем к нам. И я с тобой… вот так поговорю! Вот так! — она с силой орудовала кием, и шары отлетали в лузу стремительно, как пули, громко стукаясь по пути о своих собратьев, — вот такой разговор у нас выйдет! — потом вдруг выпрямилась, уставилась прямо на Вальку испепеляющим взглядом: — а покажи-ка свои ручонки! — А чего в них такого интересного! — Копченый, хоть и старался не показывать, а явно был взбешен и напуган. Во-первых проигрывал. Во-вторых проигрывал капитану милиции Жегловой. В третьих капитан милиции Жеглова вполне готова была его засадить. — А вот что: ты же, Кирпич, не писатель, не профессор, не учитель… а ручки у тебя белые, нежные, спрашивается: почему? — Почему? — А потому что ничего путного ты ими в жизни не сделал! За тебя всегда народ горбатился, одевал тебя, обувал, кормил… половина подружек моих на фронт ушла, да вот за спиной у меня такой фронтовик стоит — девчонка хрупкая, а четыре года по пластунски отползала, ранения имеет! Пока ты, здоровый мужик, со своей грыжей липовой в тылу отсиживался! — Вы, товарищ Жеглова, тоже для рабочего завода больно ухоженая. И руки у Вас не шахтерские, а нежненькие да аккуратненькие. — Это верно… только вот я, здоровая девка, молодая, жизнь свою трачу на то, чтоб землю от такой падали как ты очистить! И вот этими вот руками, — она даже потрясла перед лицом Копченого загорелой, но опрятной рукой с безупречно-чистыми ногтями, — я матерых убийц вылавливала да за решетку сажала, чтоб родная моя страна дышала спокойно! От ее грозного вида Валентин испугался только сильнее: — Да что и пошутить нельзя! Какой вы, бабы, народ-то обидчивый, право слово! Я в шутку сказал, а вы сразу к сердцу принимать! — Ты у меня сейчас дошутишься. — по-змеиному прошипела Галя, — говори лучше, откуда браслет, шутник. На этот раз Валька не упирался и даже не заигрывал. Сказал четко и по делу: — В карты взял. У Верки-модистки, в Марьиной роще. Его Котька Кирпич в две тыщи поставил. Жеглова смягчилась: — Во-от, молодец, просыпается в тебе гражданская совесть! Если ответишь, где работает Кирпич, я, может, и не буду к тебе зла… — И поцелуете? — Ну насчет этого не обещаю… — Тогда не буду говорить! — Ну тогда поедем на Петровку, и разговор с тобой вести буду не я, а какой-нибудь чужой следователь, который так ласков не будет, и всыпет на полную катушку! — Строптивая Вы баба, товарищ капитан! Понятно, почему в двадцать шесть у Вас ни мужа, ни детей нет. Валька похоже «дошутился», как и угрожала ему Галя. Лицо у нее стало совсем каменным. Судя по всему, такое замечание в свою сторону она слышала не раз, и порядком от него устала. — Пасюк, тащи его в машину. — в голосе Жегловой звенел лед. — Э! Э! Куда! Что я сделал?! — задергался Копченый. — Во-первых в бильярд мухлевал. — Галина загибала пальцы на своей «не шахтерской» руке, — во-вторых, вот сейчас, это твое «э, куда» — это статья 191.1: сопротивление работнику милиции и препятствование исполнению его обязанностей… Валентин стал белым, как полотно, и зашарил руками по карманам. Его трясло. — Т-т-товарищ Ж-жеглова, а В-вы же у меня в-в-в-в-выиграли… — дрожащей рукой он протянул девушке стопку зелененьких бумажек. — Еще и взятки предлагаешь, — с укором произнесла Жеглова, — давай, Пасюк, действуй. — Нет! Нет!!! Я скажу, без поцелуя скажу, не сажайте только!!! — Погоди, Пасюк… — Галя приблизилась к Вальке близко-близко, и даже надавила на носок чистенького ботиночка кием, словно бабочку к бумаге пригвоздила, — ну? Говори. И ради всего святого, если это святое у тебя есть — не ори на всю бильярдную! — Котька Кирпич в трамвае щипет. В Сокольниках. — Вот и молодец. А живет он где? — Да откуда я знаю? — Ну мало ли… — Ей-богу, понятия не имею! — Ну ладно, ладно… — Галина подозрительно прищурилась, но отступила, и кий с ботиночка Вали убрала, — все. Ваня, в «фердинанд» его. И многострадальный Пасюк, за этот день уже несколько раз то схвативший, то отпустивший Копченого, наконец-то сгреб его своими медвежьими руками и потащил в сторону машины. — Вот так-то! Дон Жуан! — засмеялась Жеглова. Шарапова тоже хмыкнула: она была рада, что сейчас выйдет на улицу, вдохнет свежего воздуха, и забудет про эту духоту, про шумных и не всегда трезвых посетителей, про мерзкие подкаты Копченого к ее подруге. *** — Галя-а, ну сколько можно?! — Владлена стояла у двери ванной, которую ее подруга оккупировала еще до того, как Шарапова проснулась. Жеглова вообще очень ответственно относилась к своей внешности: следила за модой, ухаживала за волосами и кожей, начищала до зеркального блеска туфли… Владу всегда удивляла такая чисто женская слабость в всегда жесткой Галине, которую даже самые отбитые уркаганы боялись. Сама Шарапова не привыкла следить за внешностью. Автоматически расчесывалась, автоматически мыла голову иногда, соблюдала элементарные правила личной гигиены, по уставной привычке держала единственную гимнастерку в чистоте — и, пожалуй, все. Четыре года фронта словно убили во Владе девушку. Как минимум большую часть женского. Двигалась она неловко, скованно, к мужскому вниманию относилась как к чуду чудному диву дивному, краситься совершенно не умела… выглядела при этом красиво: густые каштановые волосы, подстриженные под каре, правильное лицо, худенькая, в меру высокая, глаза — голубые, большие, чистые. Но все-таки… мужчинам — и в целом людям — больше нравилась Жеглова. У нее не было той скованности, привычки вечно отстаиваться в стороне. Она ощущала себя женщиной. И пользовалась этим. Влада это ощущение потеряла: на войне разница между женским и мужским ограничивалась колкими шутками в сторону девчат из ее роты, да немного формой. Там были бойцы. Не мужчины и не женщины. Бойцы. Из ванной высунулась голова Гали, уже причесанная и забранная в извечный хвост: — Опять бутерброды сготовила, Влада? Ну сколько можно! — Сама меня ответственной за провиант назначила! — буркнула Владлена. — Ладно, бутерброды сгодятся. Я голодная как черт! — примирительно сказала Жеглова, садясь за стол. — Галя… — начала Шарапова, наливая чай себе и подруге, — мне кажется, надо бы проверить Кирпича. Она думала, что ее идею поддержат: в конце концов Кирпич мог располагать ценной информацией о браслете! Но совершенно неожиданно, от этого предложения Галина отмахнулась: — Не! Это все ерунда, да пустая трата времени! — Это почему?! Браслет ведь… — Да черт с ним. Надо искать доказательства вины Груздева, а не ловить карманника Котьку Кирпича! — Жеглова отхлебнула чай, — и поскорее бы! Мне этот Груздев уже все мозги выел! С Груздевым у них правда не заладилось еще с первого дня: он упорно стоял на том, что невиновен, и все никак не признавал очевидных улик. Оптимистичный прогноз Гали Жегловой на то, что подозреваемый расколется уже через пару дней не подтвердился. Иван Сергеевич был уперт, как баран. Но и Жеглова не отставала. Давила на него, чуть ли не под нос совала вещдоки. А он, когда крыть было нечем, требовал «нормального следователя» — подразумевая под «нормальным» мужчину. Если Галя была на все сто уверена в вине Груздева, то вот во Владе шевелилось какое-то смутное сомнение на этот счет. Как будто что-то было не так… как будто не мог врач, образованный, интеллигентный человек, убить свою жену, пускай даже бывшую. И почему? Не из ненависти или ревности, а из-за какой-то квартиры! Тем более, что несмотря на развод, отношения у них были вполне нормальные. Груздев оставил Ларисе квартиру, помогал доставать продукты. Но у Шараповой не было ничего вещественного, тогда как у Жегловой — результаты исследований, допросов соседей, и главная улика — пистолет «байярд», который принадлежал Ивану Сергееевичу. Так что Владлене оставалось теребить подругу, чем она и занималась: — Ну Галя! — Шарапова раздраженно откусила бутерброд, — мы не должны лишать человека последнего шанса! — Кого это мы лишаем? — Груздева! Галина только глаза закатила: — Да сдался тебе этот Груздев! Ты же девушка умная, должна не хуже меня понимать, что виновен именно он! — Да вот в том-то и дело, что сомневаюсь я. Галь, ведь браслет… — Что браслет, Влада? Что браслет?! Ты вот что пойми: карманник-щипач это высшая уголовная квалификация, это годами оттачивается, и ни один из них близко к мокрому делу не подойдет!!! Они ж даже бритвы с собой на дело не берут, режут монетой отточеной! Я тебе чем угодно ручаюсь, Кирпич отошения к убийству не имеет! Шарапова от удивления едва чаем не подавилась: — А… браслет?.. — А с чего ты взяла, что он попал к нему после убийства? У меня до войны знаешь сколько украшений было? И браслетики, и бусы… все в войну обменяла. На продукты, на дрова… Груздева свой браслет тоже могла выменять, скажем, на сливочное масло. Или продать, потерять, может, тот же Кирпич ее обворовал а она по каким-либо причинам заявление в полицию писать не пошла? Я знаю, сейчас многие девушки стесняются, боятся, что их осмеют: страна, мол, после страшной войны встает, а ты по браслетику убиваешься. — А если обворовали? Стоит найти этого человека! Кирпича то есть! Слушай… — глаза у лейтенанта загорелись идеей, — вам ж пока от меня все равно толку мало! Давай я его сама возьму, а? Должна ж его карточка в архиве быть. Ну Галочка, ну пожалуйста! Для Груздева ведь браслет — последний шанс на справедливость! — Чего-о? — Сама подумай: если все-таки он убил жену и все ценности забрал, вряд ли он пошел бы на следующий же день продавать браслет! Он же врач, интеллигент, а не вор какой, вроде Копченого или Кирпича! Жеглова отложила кружку. Выражение вселенского недовольства и усталости на ее смуглом лице постепенно сменялось… не интересом, а скорее азартом — ей хотелось разбить подругу в споре, доказать, что она не права. — Хорошо… допустим ты смогла поймать Кирпича. Что дальше делать будешь? — Допрошу конечно! И узнаю, где он взял браслет! — А он пошлет тебя куда подальше. — Как это пошлет? А показания Бисяева, Вальки? — «ухожера твоего» хотелось добавить Шараповой, но она сдержалась. — А он скажет, что Бисяева впервые в жизни видет. Ты зашла в тупик, разведка! — Не знаю… — сдалась Влада, опустив глаза в стол. — Вот то-то и оно! — победоносно откинулась на спинку стула Жеглова. Посидела так, медленно покачиваясь, и наслаждаясь чувством собственного превосходства и опытности. А потом внезапно выдала: — ладно. Завтра поездим вместе! Наглядно убедишься в том, что ни при чем тут Кирпич. У Владлены едва челюсть не отвисла: — Правда? Спасибо, Галя! — и, рванувшись вперед, внезапно повисла на шее у капитана Жегловой. Та вздрогнула. — Ты чего?! Психованая! Шарапова отстранилась, щеки у нее медленно налились багрянцем. — П-прости… я… — она сама не понимала смысла этого жеста. Просто Галина Георгиевна всегда вызывала в ней какое-то желание прикоснуться. Сжать руку, поправить вылезший из красиво уложеной прически волосок, провести по щеке… — Ладно уж, ничего. Сама в твоем возрасте такой же была. — рассмеялась Жеглова, и прозвучало это так, будто она не на четыре года старше, а лет на десять минимум. И примирительно хлопнула лейтенанта по плечу.

***

У Влады болела голова. Они уже час кружили по городу на различных трамваях, ища злосчастного Котьку. Один трамвай, другой… сначала девушке даже нравилось: рассматривать пассажиров, родную Москву, в которой прожила все, так жестоко оборванное войной детство, и в которую так недавно вернулась. Но потом эти вечные пересадки и поездки стали сущим кошмаром: от пестроты нарядов рябило в глазах, громкий голос и стук колес заставлял голову разрываться, подобно гранате, ноги попросту устали перебегать по красным вагончикам. Жеглова, вроде как, держалась бодрячком: ворчала, что из-за давки прическа растрепалась и ободряла упавшую духом подругу тем, что все это катание им, по крайней мере обойдется бесплатно — спасибо бесплатному проезду. Шарапова закрыла глаза и прислонилась пульсирующим виском к оконному стеклу. Помогало мало — несмотря на сентябрь, погода стояла теплая, и окно раскалилось. К тому же отдохнуть ей не дала Галя, что есть силы пихнувшая ее в бок. — Галя! У меня там рана! — А вот нечего спать, когда не надо! — прикрикнула капитан милиции и добавила уже значительно тише, почти шепотом, обжигая ухо Владлены горячим, как трамвайное окно, дыханием, — смотри, вон Кирпич. Лицо у Котьки было действительно… кирпичное. Вытянутое, с квадратным подбородком и красноватым оттенком кожи. Глаза воровато бегали по сторонам. Жеглова во второй раз толкнула Владу в бок — на этот раз пониже, видимо все-таки стараясь не задеть. И указала глазами на женщину с увесистой сумкой: — Зайди с другой стороны, понаблюдай. Особенно внимание на во-от эту тетю обрати… что-то мне подсказывает, что обворует он ее. Так и получилось: Кирпич осторожно выудил кошелек из сумки, и хотел уже спрятать в карман, как вдруг на весь трамвай раздалось громогласное: «Стоять!!!». Кричала Жеглова. Шарапова, стоявшая за спиной у вора, мгновенно схватила его, попытавшись завести руки за спину. — Товарифи!!! — шепеляво заголосил Кирпич, — товарифи, фмотрите как фронтовику руки крутят! Но его выкрики заглушила Галя: — Граждане, прекратите беспокоиться! Мы, сотрудницы МУРа, на ваших глазах задержали опасного карманника-рецидивиста! — Это вы-то МУРовцы? Владлена от удивления едва брыкающегося Кирпича не выпустила. Самое странное и, пожалуй, неприятное: говорившая была женщиной. Лет сорока или пятидесяти, подстриженная и одетая по моде НЭПа тысяча девятьсот двадцатых годов… Гале такое заявление тоже не понравилось настолько, что она решила уделить даме пару секунд драгоценного времени: — Да, гражданка, мы — МУРовцы. Вы что, женщин-миллиционеров не встречали никогда? Так в ближайшую стеклянную будку загляните! — Так то — милиция, а то — целый уголовный розыск! Прямо в нос гражданке ткнулось удостоверение в ярко-красном переплете. — Вот доказательство того, что мы правда из УгРо, в связи с чем, кстати, попрошу нам не мешать! Покончив с сомневающейся, Жеглова вернулась к карманнику. Но тот, пока она доказывала свою принадлежность к МУРу, успел вывернуться из хватки Шараповой, и отбросить украденный кошелек куда подальше. В решетку на полу трамвая укатилась отточеная монета… К семнадцатому отделению милиции вышли маленьким составом: Галя, Влада, пострадавшая, и Кирпич. Последний вел себя не самым подходящим для задержаного образом, очевидно осмелев после того, как избавился от улик: — Никакие вы не свидетели! — шепеляво брызгался слюной он, вырываясь из цепких рук Жегловой, — баба кипиф подняла, когда вы меня за руки схватили, а кофелька у меня нет никакого, и монеты ф жизни не найде… Он прервался, втаранившись лбом в дверь. Галина Георгиевна хмыкнула: — Открывать сам будешь. Уж как там насчет свидетеля не знаю, но я точно тебе не прислуга. Пока Котька дергал дверь, Галя быстро вытащила из кармана кошелек, быстренько переложила его в потрепаный пиджак воришки, и только после этого подсказала ему: — Тут дверь от себя. Кошелек, естественно, нашли у Кирпича. И напрасно он кричал, визжал что ему подкинули, что он не виновен, местонахождение вещи и разрезаная сумка потерпевшей гражданки говорили сами за себя. И после недолгого, но яркого «концерта» Кирпич сдался. И охотно принял ультиматум капитана Жегловой: «или я звоню майору Мурашко и ты за все свои подвиги ответишь, или расскажешь мне про браслетик, и я тебе условно два года выдам». — Брафлетик чистый. Фалька его не крал, а ф карты у меня чефтно фзял. А я — тофе ф картифки. У Верки-модифтки… Фокс его пофтавил — а я фыиграл! — А Фокс… он по-прежнему там, у Верки ошивается? — Навряд ли, че чему там делать? Товар взял — и отвалил. Я его тофе больфе не видел…

***

В служебный «фердинанд» набилась вся опергруппа: ехали к Верке-модистке в Марьину рощу. Планировалось допросить саму Верку, и, по надобности, устроить засаду на Фокса. Поначалу Гале Жегловой было весело, как и всем. Гриша травил очередную байку, ребята его беззлобно подкалывали. Но потом она заметила, что Владлена участия в общем веселье не принимает, а напротив, сидит в углу грустная и задумчивая. — Шарапова! — тихо окрикнула она подругу. Та повернулась к ней, — ты чего кислая аки лимон? — Мне кажется это неправильно… — Ты о чем? — Я о том кошельке, который ты Кирпичу подкидывала… Галина ожидала от Влады чего угодно… но не этого. А еще, заносчивая и гордая, она терпеть не могла, когда критикуют ее методы. Всегда ей виделся в этом упрек не только ей, но и всем женщинам, мол, вот, не умеете вы как надо работать! — Ах так?! А как я должна была по-твоему поступить, а?! Извиниться перед славным парнем Костей Сапрыкиным и отпустить его на все четыре стороны?! Так тогда б мы и вора не поймали, и более крупную рыбу упустили!!! — Да я ж разве спорю… кошелек правда украли, но не имеем же мы права до такого опускаться! Это же неправильно!!! Жеглова подскочила, поднялась и Шарапова. Теперь они стояли лицом к лицу, не обращая внимания на то, что машину качало на неровной дороге. Обстановка накалилась… Гриша затих, все смотрели на спорящих, и казалось, еще немного, и случится что-то нехорошее. — Критикуй, критикуй, имеешь права!!! Это же ты с нами из петли доставала женщину, у которой такой вот Кирпич отнял последние деньги! А женщины той трое детей осталось кстати! Это же тебе дружки его в спину стреляли… — Между прочим я в это время тоже не в тылу отсиживалась! Я… я четыре г-года… — Влада внезапно осеклась, сбилась, но потом продолжила: — и стреляли в меня, и ножи совали, и на мине подрывали, и не меньше чем тебя! Может смекалки оперативной мне не дано, но что такое честь офицерская я хорошо знаю, этому на фронте быстро учили!!! — Так я по-твоему честь офицерскую замарала?! Все-таки Валька Копченый был прав, окрестив Жеглову «валькирией»… выглядела она сейчас воинственней некуда, с растрепавшейся прической и перекошенным гневом лицом. Еще немного — и набросится на противницу… — Все, дивки, годи сперечатися! — очень вовремя встал между спорщицами Пасюк, — так вы скоро до смертовбивства дойдете! Обе девушки потухли так же стремительно, как и загорелись. Вздохнули, замолчали, сели… отчего-то рядом. Владу грызла досада. На себя, на Галю… ведь все хотели доказать, что женщины в УгРо ничем не уступают мужчинам, а на деле что вышло? Две истерички, которые без вмешательства Ивана глаза б друг другу выцарапали! Внезапно ее ладонь взяли теплые руки. Шарапова повернулась, и глазами встретилась с Жегловой. Она виновато улыбнулась: прости, вспылила. И Шарапова не стала отворачиваться, вырывать руку, а улыбнулась в ответ. Ничего, мол. Бывает… «Фердинанд» все еще раскачивался на ухабах, Галину клонило в сон… она сама не заметила, как ее голова опустилась на худенькое плечо в военной форме. — Помирились девочки. — ласково улыбнулся водитель Копырин, наблюдая через плечо за этой картиной.