Пролог
1 июня 2025 г., 12:58
Пора уже что-то делать. Однако тот, кто посмеет что-то сделать, должен отдавать себе отчет в том, что он, вероятно, войдет в немецкую историю как предатель. Если же он этого не сделает, он будет предателем собственной совести.
Граф Клаус Филипп Мария Шенк фон Штауффенберг
13 июля 1944 года 20 часов 48 минут Ласковый июльский ветерок играл с акварельным небом, гоняя по нему полупрозрачные стайки перисто-слоистых облаков. Полковник, граф фон Штауффенберг, знал, что в такую погоду особенно хорошо летать: скопление паров было неплотным, полупрозрачным и даже на большой высоте можно было рассмотреть землю во всех её первозданных красках. В такой чудесный вечер не грех и загуляться в поле: местные красоты покорили сердце графа с первых же дней прибывания здесь. Но полковнику предстояло важное дело. Отравляющая, словно свинец, печаль тяготила его сердце, и каждый его удар всё тяжелее отдавался в истощенном теле. Последняя затяжка отдалась во рту неприятной горечью и, — напоследок вспыхнув, — выкуренная сигарета беззвучно упала в сочную траву, обжигая нежные листья табачным ядом. Там, в уютном особняке, — «скромной» конспиративной квартире позади него, — скоро должна была начаться встреча, призванная изменить ход истории. Война проиграна — эта мысль, словно червь, точила сердца миллионов когда-то пламенно верных режиму людей; о ней никогда не говорили вслух, даже в кабаках после четвёртой кружки пива не перешёптывались, но знали об этом все, особенно теперь, после череды громких неудач по всем фронтам. Конечно, солдаты, командующие, — люди, немало повидавшие на своем веку и помнящие позор и бесчестие Версальского мира, — знали ещё тогда, в далеком тридцать девятом, что Германия заведомо катится в пропасть. Да, были попытки остановить начало этой бессмысленной и совершенно никому не нужной войны, образумить ослепленную успехом власть, но неуправляемая машина режима лишь набирала скорость, с рвением безумца стремясь к смертельному обрыву. И Штауффенбергу становилось больно от осознания своей беспомощности.***
Последнее совещание по делу должно было начаться в этом особняке. Здесь Штауффенберг должен был получить последние указания от главных координаторов заговора — уже завтра он улетал в Растенбург, которому было предначертано стать главной ареной этого поистине исторического события. В огромной гостинной, обустроенной, как и сам домишка, в лучших традициях итальянского барокко, собрались уже практически все участники сегодняшнего совещания. В пригласительных открытках эта встреча значилась в целях конспирации лишь как «Ужин на вилле Рейхсфюрера СС». В этот вечер Гиммлер был необычайно спокоен, если и вовсе не измотан. Его ложка отрезвляюще звинела по стеклу небольшой чашки фигурного сервиза, когда он перемешивал сахар. Подавали чай. Место во главе стола рядом с ним было всё ещё свободно и предназначалось для обергруппенфюрера СС Гейдриха — человека, приведшего по факту в действие весь этот огромный механизм, состоящий из более 200 шестерёнок-участников. В ожидании последних двух гостей прошло ещё около 15 минут. Атмосфера повисла тяжелая и плотная: Штауффенберг поминутно зевал, его адъютант, Вернер фон Хефтен, из скуки подбрасывал ломтик засохшего хлеба; кто-то в другом конце зала уже дремал, тихонько бормоча что-то себе под нос. Гиммлер беспокойно покручивал перстень на безымянном пальце: ушедший накануне играть с герром Шелленбергом в теннис Гейдрих должен был сегодня озвучить окончательные указания по проведению операции и, хоть сам Генрих и был заранее осведомлен, начинать без своего незаменимого помощника он не хотел — уж слишком тяжело и энергозатратно было для от природы пассивного Рейхсфюрера проводить такие совещания. Рейнхард же был универсальным инструментом: под его руководством дисциплина не так сильно хромала (у герра Гиммлера же она была совсем инвалидом), да и мысль он мог донести структурированно и четко — обергруппенфюрер не давал расплывчатых, не содержащих конкретики объяснений, чем так часто грешил его собственный начальник. Они явились, когда все сидящие за столом заговорщики уже потеряли последнюю надежду на хотя бы 5-часовой здоровый сон этой ночью. Неспешной, вальяжной походкой Гейдрих вошел в небольшую гостинную, переделанную под конференц-зал. После часа интенсивных занятий теннисом его волосы до неприличия растрепались, а верхние пуговицы небрежно накинутой сверху и прилипшей к телу рубашки были по-хулигански расстёгнуты; на губах играла насмешливая ухмылка. Будто бы в контраст своему начальнику, скромно промурлыкав неразборчивое извинение, Шелленберг тóропко занял своё место около камина. Гиммлер недовольно цокнул и закатил глаза, когда подчинённый занял свободное место справа от него, и Гейдрих бы, несомненно, отпустил ему пару колких шуточек, будь собравшее их вместе дело не таким важным, время — не таким поздним, а очко герра Рейхсфюрера — не таким желанным этой ночью. Сонный адъютант развернул на стене карту главной ставки фюрера, спящего офицера разбудили и совещание началось.***
— Есть ещё один важный нюанс, герр Гиммлер: сегодня утром фюрер отклонил вашу просьбу. На совещании все приглашенные лица должны присутствовать в обязательном порядке, — отчеканил сидящий напротив своего собеседника фон Штауффенберг. В гостинной воцарилось молчание. Генрих поднял на него испуганный взгляд и растерянно захлопал длинными ресницами. Гейдрих противно звякнул уже пустой чашкой по стеклянному блюдцу. — Но есть и хорошие новости, — продолжил полковник. — Из-за приезда Муссолини совещание переносится на полчаса раньше и состоится не в Чайном домике, как это планировалось изначально, а в бараке. Его конструкция не такая хлипкая и в нём нет полостей под полом, как в домике, и при некоторых обстоятельствах взрыв может вас не затронуть. Это и хорошо, и плохо одновременно, ведь не затронуть он может, как вы понимаете, не только вас. — Да вы с ума сошли! На кой черт вы перенесли этот вопрос на самый конец, идиоты?! — нависнув над жалобно скрипнувшим столом, разъяренный Рейнхард выглядел особенно ужасающим. Ситуация казалась почти безвыходной. Всего через неделю в стенах Вольфшанце должны были прозвучать взрывы и никто из заговорщиков не хотел, чтобы они затронули кого-то из своих, тем более — человека, фактически нареченного новым фюрером Великой Германии. Перечить Гитлеру никто не имел ни желания, ни возможности. Проблема была и в том, что, если проявить излишнюю инициативность, можно было попасть под подозрение и, в случае неудачи покушения, — в чём, однако, собравшиеся здесь сильно сомневались, ведь операция была спланирована до мелочей — оказаться в первых рядах очереди на пулю в лоб. Гиммлеру было некомфортно. Дельных предложений у него не было и вмешиваться в спор он не спешил, тем более, что и сам мог попасть под горячую руку собственного подчинённого. Набрав полную грудь воздуха и попытавшись усмирить бьющееся в бешенном темпе сердце, он осторожно уложил свою побледневшую ладонь на бедро сидящего рядом Гейдриха. Жадно хватая раздутыми от злости, как у быка, ноздрями воздух, тот всё ещё активно критиковал уже не знающего, куда деться, графа и явно не собирался хотя бы немного выбирать выражения. Пухленькая рука Генриха мягко сжала сухое колено обергруппенфюрера и, ещё пару раз огрызнувшись с каким-то решившимся заступиться за графа и явно совершенно бессмертным офицером, тот поумерил свой пыл. Однако общее напряжение от этого, размуеется, не спало. — В таком случае нам остается лишь снова перенести операцию, — громко вздохнув, подытожил Гиммлер. — Никак нельзя, господин Рейхсфюрер, — почувствовав на себе испепеляющий взгляд ещё не успевшего остыть Рейнхарда, Штауффенберг поежился. — Точнее, можно, но это было бы нежелательно: всё уже подготовленно, к тому же, мы уже несколько раз откладывали её на потом. Из-за вашей нерешительности гибнут невинные люди! — Фон Штауффенберг прав, ждать больше нельзя. До начала операции осталось семь дней- — Уже шесть! — Хорошо, пускай будет шесть, — безразлично бросил Шелленберг.– Но, в любом случае, времени у нас достаточно. Я возьму этот вопрос на себя и уже в понедельник дам точный ответ: в столь поздний час мы наврядли надумаем что-нибудь путное и только лишим наших товарищей и без того редкого сна.***
После ухода гостей в доме стало необычайно тихо. Тишину эту прерывал разве что скрип деревянной калитки с улицы — ближе к полночи ветер поднялся особенно сильный. Убрав со стола (в целях конспирации обслуживающему персоналу дали сегодня оплачиваемый выходной) и кое-как запихав в раковину всю посуду Рейнхард аккуратно присел на край вышеупомянутого предмета мебели. День сегодня выдался действительно трудным. Рука так и тянулась взять генрихов портсигар и стрельнуть одну-две сигаретки, но мужчина быстро поборол в себе это желание. В отличие от любовника он курил редко, можно даже сказать, почти никогда. Пышное убранство гостинной выглядело в этой ночной пустоте довольно тоскливо: в округлых окнах мелькали почти что зловещие силуэты раскачиваемых бурей веток, стоящие по всему периметру гостинной витьеватые канделябры заплыли белесым воском, а огоньки — затухли; памятью о вечерней суете на ковру валялась забытая бутоньерка. Гейдрих осторожно поднял выпавший цветок эдельвейса и нежно огладил его плюшевые листья. Выкидывать такую красоту, к тому же ещё и редкую, было жалко, а потому он вполне справедливо решил, что стоило отнести его своему домашнему эксперту по растительности, чтобы тот пополнил свой гербарий этим редким образцом. С этими мыслями Рейнхард поднялся на второй этаж. На мгновение ему даже показалось, что в доме он и вовсе один: присутствие Гиммлера обычно всегда угадывалось — слишком тяжело ему давалось не издавать никаких бьющихся, падающих или матерящихся звуков в течение хотя бы пары минут. Даже во сне он пару раз умудрялся сваливаться с кровати и будить этим грохотом весь дом, начиная с обергруппенфюрера и заканчивая прислугой. Сомнения окончательно развеял едва заметный лучик света, выползавший из-за приоткрытой двери комнаты-кабинета Рейхсфюрера. Заглянув внутрь, мужчина очутился в полупрозрачной дымке; в ноздри ударил сладковатый запах ладана. Генрих медитировал. Резко обернувшись на вошедшего, он захлопнул лежавший перед собой фолиант и мягко улыбнулся. — Проходи, я уже закончил. И Рейнхард прошел. Подождав, пока Гиммлер поднимется, он заключил его в некрепкие объятия — привычный для них жест нежности — и протянул на раскрытой ладони бывшему агроному свою недавнюю находку: — Видимо, герр фон Хефтен был так утомлен под конец встречи, что и не заметил, как это затерялось под столом. — горячее дыхание любовника опалило ухо Генриха, а по коже побежал табун мурашек. — Хочешь сказать, что на восточном фронте ему было бы в разы веселее? Ну, в любом случае, теперь он станет хорошим дополнением к моей коллекции. — мимолетно чмокнув своего протеже в щеку, Хайни выпутался из его объятий и заложил редкий цветок меж страниц той самой странной книги. Странным, впрочем, можно было окрестить абсолютно любой предмет в кабинете Гиммлера, да и сам Генрих был, честно говоря, не менее специфическим. В плохом или в хорошем смысле, ответить было трудно — в любом случае, Гейдрих к этой странности уже давно привык и предпочитал её попросту не замечать. — Кстати о фронтах… Повисло неловкое молчание. Генрих нахмурился и опустил тяжелый взгляд в пол, нервно теребя нежными пальцами пожелтелую страницу. Он уже налажал с этим чертовым письмом фюреру, наведя, или, по крайней мере, рискуя навести на себя подозрения в случае провала, и второй неудачи потерпеть не мог. Медитация и взгляд на проблему со стороны успокоили, но не сильно подтолкнули к решению оной, а решение требовалось, как на зло, прямо, вот, сейчас. Иначе они просто не успеют ничего предпринять. Генрих не имел привычки смотреть в глаза — зрительный контакт всегда доставлял ему неудобство, поэтому он по возможности всегда избегал его. Впрочем, не почувствовать на себе медово-вязкий взгляд родных глаз было довольно трудно. Больше с пониманием и трепетом, нежели со страстью, две сильных руки обвили его мягкое тело и Хайни наконец нашел в себе силы оставить в покое многострадальный фолиант. Хоть в объятиях и было слишком тесно и душно — вот-вот сломаются чьи-то хрупкие ребра! — а чужая разгоряченная кожа липла от пота, в чем приятного было, несомненно, мало, этот жест казался самым что ни на есть желанным и правильным. Прямо сейчас. За приоткрытым окном послышались первые трели соловья — наступила глубокая ночь и только сейчас Гиммлер наконец обрел спокойствие.
