I
15 сентября 2025 г., 22:09
— Знаешь, я всегда ненавидел эти проклятые совещания, — сказал полковник Клаус фон Штауффенберг своему помощнику, лейтенанту Вернеру фон Хафтену, когда они приближались к «Волчьему логову» — хорошо укреплённой ставке Адольфа Гитлера.
— Но сегодняшний день может быть последним, — ответил Вернер, и в его голосе слышалось напряжение, которое было ощутимо, несмотря на удушающую жару.
Двое офицеров прошли по лабиринту бетонных бункеров и колючей проволоки, стук их каблуков эхом отдавался по пыльной земле. В воздухе витало ожидание и постоянный запах страха. Внутри бункера гул голосов становился все громче по мере того, как они приближались к конференц-залу. Рука Штауффенберга коснулась громоздкого портфеля, в котором находилась взрывчатка, призванная изменить ход истории.
— Помните, полковник, план состоит в том, чтобы быть как можно ближе к цели, — напомнил ему Вернер, бросив взгляд на портфель.
Штауффенберг кивнул, решительно сжав челюсти.
— Я знаю, — сказал он тихим и твёрдым голосом.
Они вошли в комнату, где находились высокопоставленные должностные лица Третьего Рейха. Мужчины уже собрались вокруг тяжелого дубового стола, их глаза были прикованы к картам, разбросанным перед ними. Сердце Штауффенберга забилось быстрее, когда он увидел человека, которого презирал больше всех в комнате, человека, который был целью операции: Адольфа Гитлера. Глаза фюрера встретились с его глазами на короткое мгновение, и Штауффенберг почувствовал, как дрожь пробежала по его позвоночнику. Но у него была миссия, и он должен был оставаться сосредоточенным. Клаус поставил портфель под стол, прямо рядом с местом, которое было зарезервировано для него, так близко к фюреру, как только возможно, не вызывая при этом подозрений.
После нескольких минут напряжённой болтовни встреча началась, и Штауффенберг ждал возможности уйти. В комнате стало тихо, пока генералы внимательно слушали стратегии своего лидера для войны, которая медленно ускользала из их рук. Напряжение было сильным, и Штауффенберг знал, что ему нужно действовать быстро. Он извинился, сказав, что ему нужно срочно позвонить в Берлин. Вернер последовал за ним. Оба осознавали, что в комнате осталась тикающая бомба замедленного действия.
Когда заговорщики вышли в коридор, Штауффенберг сделал глубокий вдох, его рука слегка дрожала, когда он потянулся к телефону. Он набрал номер, который ему дали, тот, который должен был ознаменовать начало операции «Валькирия». В трубке щелкнуло, и он услышал голос своего сообщника, генерала Людвига Бека, на другом конце провода.
— Всё готово, — прошептал Штауффенберг, — Гитлер будет мертв через несколько минут, и мы начнем действовать, чтобы взять под контроль правительство.
На другом конце провода послышался настойчивый голос Бека.
— Генералы на позициях. Приказ «Валькирия» будет отдан немедленно.
— Хорошо, — сказал Штауффенберг. Затем он повесил трубку и повернулся к Вернеру:
— Мы должны уйти немедленно.
Двое мужчин поспешили по коридорам, их шаги эхом разносились по пустым коридорам, а в головах царил настоящий бардак от осознания того, что они только что привели в движение.
Заговорщики не видели Генриха Гиммлера — грозного главу СС, направлявшегося в конференц-зал. Мужчины понятия не имели, что его вызвал Гитлер в последнюю минуту. План Штауффенберга не учитывал присутствия Генриха, и последствия были ужасными. Первоначальный план сорвался. Гиммлер вообще не хотел ехать на эту встречу, но долг и звание рейхсфюрера обязывали его присутствовать. Мужчина надеялся лишь на их запасной план, ведь все планы, разработанные Рейнхардом Гейдрихом, еще никогда не давали осечек.
В конференц-зале воздух стал густым от дыма сигар и запаха пота, когда вожди обсуждали судьбу Третьего Рейха. Геринг и Борман горячо спорили из-за карты, когда взрыв сотряс бункер. Взрыв был оглушительным, стены дрожали, и комната погрузилась в хаос. Дубовый стол раскололся надвое, а карта, которую они изучали всего несколько мгновений назад, теперь превратилась в кучу пепла. Крики мужчин затерялись в какофонии разрушений.
Штауффенберг и Вернер уже направлялись на аэродром, когда по комплексу раздался взрыв. Они обменялись взглядами, молчаливо признавая, что выполнили свою часть работы. Сердце полковника колотилось в груди, когда он поднимался в ожидающий самолет. Он знал, что следующие несколько часов будут критически важными. Если они не смогут захватить Берлин и завоевать лояльность оставшихся военных лидеров, операция провалится, и все они столкнутся с гневом режима, который только что предали.
Самолёт взлетел, рев двигателей отдавался в ушах, и мысли Штауффенберга обратились к остальным, кто был в комнате с ним. Он не видел Гиммлера, когда закладывал бомбу.
Когда самолет взлетел над разрушенным войной ландшафтом, они столкнулись с мрачной реальностью, которая резко контрастировала со срочностью их миссии. Сельская местность внизу была изуродована воронками от бомб, некогда величественные города теперь лежали в руинах. Это зрелище служило суровым напоминанием о ставках на кону.
По приземлении в Берлине их встретил Рейнхард Гейдрих, холодный и расчетливый глава РСХА. Его глаза светились от волнения, когда он обнимал Штауффенберга.
— Мы сделали это, — прошептал Гейдрих ему на ухо, его голос был полон смеси триумфа и облегчения.
Трое мужчин собрались в безопасной комнате, окруженные картами и документами, которые обрисовывали план их новой Германии. Они говорили очень тихо, они с трудом могли сдержать волнение, пока ждали подтверждения по радио о кончине Гитлера.
Внезапно телефон на столе вздрогнул, ожив, его резкий звонок нарушил тишину. Рука Гейдриха метнулась вперед, выхватывая трубку.
— Да? — рявкнул блондин. Краска отхлынула от его лица, пока он слушал, его хватка на трубке становилась все крепче до тех пор, пока костяшки пальцев не побелели.
Штауффенберг наблюдал за шефом, его собственное сердце колотилось. Что-то было не так. Он отчетливо чувствовал это.
— Вальтер, — сказал Гейдрих напряженным голосом, — Что ты сделал?
Голос на другом конце провода был взволнован, но слова оставались четкими.
— Генрих… Он был там, в Волчьем логове. По радио передали, что одну из ставок фюрера разбомбили. Как герр Гиммлер? — Рука Рейнхарда так сильно тряслась, что он чуть не выронил трубку.
— Нет-нет-нет… — пробормотал обергруппенфюрер, его голос надломился. — Это не может быть правдой.
Штауффенберг и Вернер обменялись озадаченными взглядами.
— Что случилось? — спросил Вернер, подойдя ближе к своему начальнику.
— Гиммлер… — только и сумел выдавить Гейдрих, — Его там быть не должно было. Он… Он… — блондин не мог заставить себя сказать это. Комната словно сжималась вокруг него, воздух был густым от тяжести его тайны.
Глаза Вернера расширились.
— Вы имеете в виду…? — неверяще прошептал Клаус.
— Да, — сказал Гейдрих едва слышным шепотом, — Он есть… был… Откровение висело в воздухе, как густой туман, перекрывая доступ кислорода. У Штауффенберга голова шла кругом от последствий. Если бы Гиммлер умер, то все их планы могли бы оказаться под угрозой. Он был не просто главой СС; он был человеком, которому обещали трон в их новой Германии. Они планировали покушение на Гитлера и смену власти долгие месяцы, и вот теперь все могло рухнуть из-за одной роковой случайности. Дрожащими руками Гейдрих попытался позвонить в «Волчье логово», его сердце колотилось с каждым неотвеченным гудком. Линия была мертва, безмолвное свидетельство хаоса, который, должно быть, разворачивался на другом конце Германии. Началась паника, которая подтачивала остатки здравого смысла.
— Я должен вернуться, — сказал Гейдрих, его глаза были дикими от страха и решимости, — Я должен убедиться, что с ним все в порядке.
На лице Штауффенберга отразилось потрясение и беспокойство.
— Это самоубийство, — выдохнул Клаус.
— Мне все равно, — настаивал Гейдрих, его голос дрожал, — Я не могу оставить его там.
Штауффенберг и Вернер обменялись обеспокоенными взглядами.
— Герр обергруппенфюрер, одумайтесь, — взмолился Вернер, — операция уже идет. Вы нам нужны здесь.
Но Гейдрих был непреклонен. Его мысли все время возвращались к образу его любимого Гиммлера…
— Если он жив, то я должен быть с ним, — сказал начальник РСХА, и его голос дрогнул.
Телефон зазвонил снова, и комнату заполнил панический голос Вальтера.
— Рейнхард, всё хуже, чем мы думали. В штаб-квартире СС восстание. Ты нужен нам здесь и сейчас!
Комната замерла, тяжесть ситуации легла на их плечи. Взгляд Гейдриха метнулся к телефону, а затем к карте Берлина, его мысли лихорадочно метались. Ему предстояло выбирать между любовью всей его жизни и миссией, которую они все поклялись довести до конца.
— Вальтер, ты должен немедленно отправиться в «Волчье логово», — приказал Гейдрих, его голос был напряжен от страха, — Узнай, жив ли он. Скажи ему… скажи ему, что все будет хорошо.
— А как же переворот? — голос Вальтера в трубке был напряженным.
— Я справлюсь и отсюда, — заверил его Гейдрих, стараясь казаться более собранным, чем он себя чувствовал. — Просто… позаботься о нем…
— Конечно, — ответил бригадефюрер, и его голос был полон настойчивости.
— Вальтер, — твердо сказал Гейдрих, его глаза блестели от непролитых слез, — Если он ранен, ты знаешь, что делать. Он не выносит яркого света, когда просыпается. А его сон — такой нежный. Ему нужна тишина, темнота. Дайте ему пространство. — Его голос надломился, и ему пришлось сделать паузу, чтобы успокоиться.
— А если ему больно, не переусердствуйте с таблетками, — продолжил саксонец после минутной паузы, — Только чтобы облегчить боль. Он не сможет… думать ясно. У него чувствительный желудок.
Вернер и Штауффенберг просто смотрели на начальника в шоке.
— Что ещё я могу сделать? — спросил Вальтер, его голос звучал ровно, несмотря на творящийся вокруг хаос.
— Поговори с ним, — смог сказать Гейдрих хриплым голосом, — Ты же знаешь, как он любит мифологию. Расскажи ему что-нибудь… что-нибудь, чтобы отвлечь его, — блондин провел рукой по глазам, — но не слишком много. Не подавляй его. — Голос Гейдриха был торжественным.
— Я понимаю, Рейнхард. Я буду рядом с ним, — пообещал Шелленберг и отключился. Линия оборвалась, и Гейдрих с грохотом бросил трубку обратно на рычаг. В комнате на мгновение воцарилась тишина, прежде чем Штауффенберг снова обрел дар речи.
— Что нам теперь делать? — дрожащим голосом спросил Клаус. Гейдрих глубоко вздохнул:
— Ты отправляешься в штаб вермахта. Инициируешь «Валькирию». Я разберусь с восстанием SS.
***
Самолёт Вальтера приземлился на импровизированной взлетно-посадочной полосе около «Волчьего логова». Рев двигателей смешивался с далеким грохотом артиллерии. Воздух был густым от запаха горящего дерева и едкого запаха взрывчатки. Сейчас комплекс представлял собой сцену хаоса: солдаты бежали во всех направлениях, выкрикивая приказы и неся раненых. Некогда неприступная крепость теперь напоминала поле боя — из разбитых окон здания клубился дым. Вальтер проталкивался сквозь столпотворение людей, его сердце колотилось в горле. Он должен был попасть в конференц-зал, чтобы узнать, выжил ли Гиммлер. Коридоры были завалены мусором, стены изрешечены осколками. Крики раненых эхом разносились в воздухе, мрачное напоминание о только что произошедшей бойне. Когда Вальтер приблизился к конференц-залу, дверь сорвало с петель взрывом. Вид, который его встретил, был полным опустошением. Тяжелый дубовый стол раздроблен, карты и бумаги разбросаны и догорают на полу. Стены обожжены, а воздух густой от пыли и дыма. Взгляд Вальтера упал на пару разбитых очков на полу, и его сердце пропустило удар. Это были очки Гиммлера. Очки лежали в луже крови, линзы треснули, как мечты о разбитом мире. Их вид был как удар под дых, и на мгновение бригадефюрер не мог пошевелиться. Но тут из дыма появился солдат: лицо его было измазано сажей, мундир разорван. Он отдал честь Вальтеру дрожащей рукой. — Герр бригадефюрер, — пропыхтел он, — Фюрер… он жив. Вальтер почувствовал, как холодная рука сжала его сердце, но он заставил себя улыбнуться. — Слава богу, — сказал он напряженным голосом. — А остальные? Взгляд солдата метнулся по комнате, оценивая разрушения. — Некоторые не выжили, — отрапортовал он, его голос был тяжелым от невысказанных слов, — Но фюрер — он жив. Бригадефюрер лихорадочно размышлял, пытаясь осмыслить последствия этого неожиданного поворота событий. — Где сейчас раненые? — спросил он, его голос был монотонным. — В ближайшей больнице, — ответил солдат, его глаза были полны тревоги. — Но там хаос. Весь комплекс в руинах. Кивнув, Вальтер повернулся на каблуках, его ботинки хрустнули по обломкам, когда он выбрался из бункера. В мыслях царил полный раздрай. Смесь страха и надежды. Операция «Валькирия» провалилась в своей главной цели.***
Поездка в больницу была размыта. Двигатель автомобиля — стаккато симфонии отчаяния. Дороги были забиты военными машинами и паникующими солдатами, но личный водитель Вальтера вел машину с точностью человека, едущего к спасению. Его разум был полем битвы, разрываемым между миссией и человеком, в которого он верил.***
Когда они наконец прибыли, в больнице царила суматоха. Воздух был густым от запаха антисептика и крови, крики раненых пронзали ночь. Бригадефюрер проталкивался сквозь хаос, игнорируя крики о помощи, его глаза искали лицо, которое преследовало его каждое мгновение бодрствования. Шелленберг нашёл рейхсфюрера в боковой комнате, окружённого врачами и медсестрами, его тело было покрыто синяками и ожогами. Глаза Генриха были закрыты, дыхание поверхностное. Сердце Вальтера остановилось, когда он увидел повязки на голове рейхсфюрера, скрывающие черты лица, которые когда-то были такими красивыми. Доктор поднял взгляд, когда Вальтер приблизился. Выражение его лица было мрачным. — Герр бригадефюрер, — сказал врач, его голос был напряжён от усталости, — Мы сделали всё, что могли. Горло Шелленберга сжалось. После стандартного приветствия глава Абвера подошёл вплотную к больничной кровати, на которой лежал его начальник. — Как он? — спросил глава шестого управления, его голос был едва громче шёпота. Врач замолчал, а его взгляд метнулся к забинтованному телу на кровати. — Состояние герра рейхсфюрера критическое, — наконец сказал доктор, — взрыв был слишком сильным. Нам удалось стабилизировать его, но он потерял много крови, и у него серьёзно повреждён правый бок. Рука Вальтера сжала поручень кровати, костяшки пальцев побелели. — Будет ли он…? — бригадефюрер не мог заставить себя произнести эти слова. Доктор встретил его взгляд, его собственные глаза были полны жалости. — Слишком рано говорить, — мягко сказал он. — Наш рейхсфюрер боец, но это будет долгий путь. Шелленберг кивнул, его мысли метались. Он должен был позвонить Рейнхарду, сказать ему, что произошло немыслимое. Мужчина вышел из комнаты, его рука дрожала, когда он нащупывал телефон. Он набрал номер, его сердце колотилось в груди. Линия затрещала, и он услышал напряжённый голос Гейдриха. — Рейнхард, это Вальтер. Он жив, — сказал начальник шестого управления, его голос был чуть громче шёпота, — Он жив, но… — Что? — раздался в трубке резкий голос обергруппенфюрера. Вальтер глубоко вздохнул. — Фюрер тоже жив. Взрыв… его было недостаточно. Он ранен, но он жив. Наступил момент тишины, такой тяжёлой, что, казалось, она могла с лёгкостью раздавить человека. Затем Гейдрих заговорил — его голос был холодным и жёстким. — Мы должны отменить «Валькирию». Мы не можем сейчас объявить Гиммлера новым фюрером. Он был бы предателем. Всё кончено. Нам нужно ликвидировать малейшие улики, которые могли бы указать на нашу причастность к делу. Затем блондин сказал: — Вальтер… пожалуйста… позаботься о Генрихе, пока я не приеду. В больничной палате воздух был густым от смеси страха и надежды, запаха антисептика и слабого металлического привкуса крови. Лицо Генриха было маской синяков, его нос был распухшим месивом с алыми пятнами. Врач засунул салфетки Гиммлеру в ноздри, чтобы остановить кровотечение. Засохшая кровь уже успела запечься на верхней губе пациента. Глаза баварца были закрыты, темные круги под ними резко контрастировали с бледной кожей его щёк. Бинты, обернутые вокруг головы, были резким напоминанием о мощности взрыва. Сама комната, казалось, затаила дыхание в ожидании его следующего вдоха. Слова доктора эхом отдавались в голове Вальтера, когда он смотрел на своего лидера. Реальность ситуации была холодной пощечиной в лицо. Они провалили свою миссию по убийству монстра, и теперь человек, который был их надеждой на новую Германию, лежал перед ним сломленный. В комнате было жутко тихо, за исключением редких хрипов дыхания Генриха. Шелленберг осторожно сел у кровати и взял холодную, вялую руку Генриха в свою. Тепло его прикосновения, казалось, просочилось в холодные пальцы, и он почувствовал проблеск надежды. Он прошептал молитву не только за выживание Генриха, но и за судьбу их страны. В тихом хаосе больницы единственное, за что он мог ухватиться, была вера в то, что каким-то образом всё в итоге будет хорошо.***
Ночь была для Генриха размытым пятном мучительных мгновений и мимолетного сознания. Каждый раз, когда он открывал глаза, мир плыл в море боли и смятения. Звон в ушах был постоянным и сводящим с ума напоминанием о последствиях взрыва. Гиммлер огляделся, пытаясь понять, где вообще находится. Он был в аду? Было ли это наказанием за его неспособность защитить фюрера? Больничная палата была тюрьмой суровой белизны, единственным цветом, исходящим от багрянца, который окрасил его зрение. Глаза были налиты кровью. Запах горелой ткани и плоти был слабым, но несомненным. Тяжелая голова пульсировала с каждым ударом сердца, и рейхсфюрер чувствовал, как что-то давит на его грудь, затрудняя дыхание. Он попытался пошевелиться, но тело не отреагировало, оставив его в ловушке собственного кошмара. С огромным трудом Генрих открыл рот, чтобы заговорить, но слова ощущались как осколки стекла, режущие язык и отказывающиеся формировать связные предложения. Он чувствовал привкус меди, и мир вращался вокруг него, как беспощадная карусель. Его глаза обшаривали комнату, отчаянно ища якорь в море путаницы, которая стала его реальностью. Он увидел, как над ним нависла фигура, размытый силуэт с обеспокоенным выражением лица. Он узнавал лицо, но имя было вне досягаемости. Это был Вальтер? Да, так и должно было быть. Шелленберг был единственным, кто знал… знал что? Мысли были кашей из страха и боли. Фигура наклонилась ближе, запах сигаретного дыма и пота прорезал антисептическую дымку. — Тсс, не пытайтесь говорить, — голос бригадефюрера был спасательным кругом. — Вы в безопасности. Но Фюрер… он жив. От этих слов мир снова поплыл, и Генрих почувствовал, как надвигается тьма. Последнее, что он услышал, был далекий шепот Вальтера: — Мне жаль. Что это было, из-за фюрера или из-за боли, которую испытывал рейхсфюрер? Или из-за чего-то еще, чего-то похуже? Тьма снова поглотила Генриха, утянув в бездну бессознательного состояния.***
Проходили дни, или так казалось Рейнхарду — его лишенный сна разум играл с ним злую шутку. Он сумел подавить восстание SS железным кулаком, его люди были верны ему даже перед лицом измены. Заговорщиков быстро окружили и казнили, их имена шептали тихим голосом. Переворот провалился, и теперь ему предстояло сыграть свою роль в трагической пьесе верности человеку, которого он поклялся отстранить от власти. Единственным утешением был ежедневный телефонный звонок от Вальтера, информирующий его о состоянии Генриха. Отчеты были неоднозначными. Врачи были оптимистичны, но реальность была суровой. Взрыв нанес тяжелый урон, и путь к выздоровлению будет полон трудностей. Каждый раз, когда Вальтер говорил, Рейнхард слышал в его голосе усталость, невысказанный страх, что его любовь никогда полностью не восстановится. И вот он ждал. Напряжение в Берлине было ощутимым, сжатая пружина, готовая лопнуть. Каждый момент был борьбой с желанием быть рядом с Генрихом, но фасад нужно было поддерживать. Обергруппенфюрер не мог рисковать, вызывая подозрения, не сейчас, не когда глаза гестапо были повсюду, выискивая любой признак слабости или инакомыслия. Новость о казни Штауффенберга ударила блондина как кувалда, но он должен был продолжать двигаться. Он должен был продолжать притворяться преданным ради человека, который лежал, борясь за свою жизнь на больничной койке, не замечая, как мир рушится вокруг него. Ирония не ускользнула от Рейнхарда. Человек, спасший его карьеру, заплатил самую высокую цену за их общий идеал. В ту ночь, будучине в силах уснуть, Гейдрих вошел в кабинет своего возлюбленного — место, где они разделили столько тихих моментов страсти. Комната была точно такой же, какой Рейнхард видел ее в последний раз. Тяжелые шторы были плотно задернуты, не позволяя даже лучику лунного света проникнуть во мрак. Обергруппенфюрер направился к платяному шкафу в углу, его взгляд сразу же привлекло черное пальто СС, принадлежавшее Генриху. Оно висело там. Рейнхард протянул руку, кончиками пальцев коснувшись ткани, чувствуя грубость шерсти под дрожащей рукой. Запах его любимого все еще был там — смесь кожи, сигарного дыма и одеколона, который Гиммлер всегда использовал. Это было похоже на фантомное объятие, призрачное напоминание о том, что могло бы быть. Сдавленно всхлипнув, Гейдрих стащил пальто с вешалки и обернулся им, глубоко вдыхая. Запах был опьяняющим бальзамом для его измученной души. Он опустился на пол, пальто окутало его, словно непробиваемый щит. Саксонец позволил слезам вырваться наружу. Рыдания сотрясали его тело, когда он держал в руках последний оплот человека, которого любил, человека, чья судьба теперь находилась в руках того самого режима, который они стремились свергнуть. Комната отдавалась эхом его криков, стены, казалось, смыкались над ним, пока он скорбел о своем возлюбленном, своем лидере, своем союзнике. Но Гейдрих знал, что не может поддаться отчаянию. Еще так много нужно было сделать. Вдруг зазвонил телефон на столе, резко ворвавшись в кокон скорби. Звонок пронзил тишину коридора. Гейдрих подпрыгнул от неожиданности, его сердце забилось быстрее. Неужели это новости о Гиммлере? Блондин вытер глаза и, спотыкаясь, поднялся и схватил трубку. Как и ожидалось, на другом конце провода был голос Вальтера. Усталость была слышна даже через треск линии. — Рейнхард, — сказал Шелленберг напряженным голосом, — тебе нужно приехать. Он зовет тебя. На мгновение сердце Рейнхарда воспарило надеждой, но тут же разбилось о скалы реальности. — Ему уже лучше? — Совсем немного, но он спрашивает о тебе. Слова ударили Гейдриха словно это был удар в живот. Он не позволял надеяться, не позволял верить, что они все еще могут это осуществить. — Он… Он в порядке? — голос блондина отчетливо дрожал. — Насколько это возможно, — напряженно ответил Вальтер. — Но тебе нужно быть с ним. Линия оборвалась, и Гейдрих остался стоять в темноте, сжимая спасательный круг, которым было пальто. Он должен был пойти к нему, должен был сам убедиться, что еще есть шанс. На следующий день Рейнхард направился в бункер фюрера, его шаги были тяжелыми. В коридорах было жутко тихо, обычная какофония деятельности была приглушена призраком недавних событий. Блондина провели в конференц-зал, где сидел фюрер. Его левая рука была на перевязи, а правая сжимала край стола с яростью, которая противоречила его травмам. Борман и Геббельс стояли по бокам от Гитлера, их лица были холстом страха и преданности. — А, Гейдрих, — сказал Гитлер хриплым голосом. — Вот вы где. Я слышал, что вы действовали быстро и казнили проклятых предателей. Рейнхард выдавил из себя улыбку, его желудок скрутило. — Ja, mein Führer, — сказал саксонец, слегка наклонив голову, — Я рад видеть вас в добром здравии. — Да-да, — австриец пренебрежительно махнул рукой. — Небольшая неудача. Ничего такого, что нельзя было бы исправить. Его взгляд метнулся в сторону, и Борман с Геббельсом шагнули вперед, их выражения были зеркальным отражением его собственного. — Они поклялись мне в верности, вы должны сделать то же самое, — спокойно сказал фюрер. Рейнхард колебался, чувствуя отвращение к этому человеку. — Гейдрих, вы с нами, да? — спросил Гитлер. Вопрос был кинжалом, пронзившим живот обергруппенфюрера. — Конечно, мой фюрер, — сказал Рейнхард ровным голосом, несмотря на внутреннее смятение. — Всегда. Ложь была горькой на вкус, но это было необходимо. Он должен был играть в эту игру, должен был сохранить фасад нетронутым. — Превосходно, — сказал Борман, его улыбка едва коснулась губ. — Мы должны объединиться перед лицом этих трусливых атак. — Действительно, — согласился Гейдрих, и слово застряло у него в горле как кость. — Предатели заплатили за свое предательство. — Не все, — заметил Мартин. Глаза Гитлера сузились, в глубине его взгляда мелькнул намек на подозрение. — Что вы имеете в виду? — поинтересовался Адольф. Борман глубоко вздохнул, его сердце колотилось. Ему приходилось действовать осторожно. — Я имею в виду, что казни были успешными, но некоторым заговорщикам удалось скрыться, — ответил рейхсляйтер размеренным голосом. Взгляд Гитлера метнулся к Гейдриху, голубые глаза сверлили его, словно два сверла. — А Гиммлер? — потребовал Гитлер. — Он…? — Он жив, — быстро сказал Гейдрих, но его голос был напряжен. — Он… выздоравливает. На мгновение зал затаил дыхание, напряжение было таким сильным, что его можно было резать ножом. Затем, словно щелкнул выключатель, выражение лица фюрера смягчилось. — А, хорошо, хорошо, — сказал он, кивнув. — Трагедии удалось избежать. Борман и Геббельс пустились в пересказ хода войны, их слова были мешаниной статистики и оптимистичных прогнозов. Они говорили друг с другом, их голоса были какофонией отчаяния, когда они соперничали за одобрение фюрера. Рейнхард чувствовал, как его собственное здравомыслие ускользает, давление обмана нарастало, как плотина, готовая прорваться. Он кивнул, его разум метался от мыслей о Генрихе, об их планах, к хаосу, который теперь их окружал. Война была проиграна, все это знали, но цеплялись за свои заблуждения, как утопающий за соломинку. Правда была почти непреодолима, но Рейнхард знал, что признание правды приведет его с Гедрихом к собственным казням. По мере того, как встреча затягивалась, блондин чувствовал, как секунды тикают, каждая из которых была ударом молота по его надежде. Ему нужно было выйти, нужно было увидеть Генриха самому, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Воздух в комнате был душным, дым от сигар и напряжение мешали дышать. Он боролся с желанием сбежать, оставить этот фарс позади. Наконец фюрер махнул рукой, прервав Бормана на полуслове. — Достаточно, — сказал Адольф усталым голосом, — на сегодня я услышал достаточно. Двое подхалимов замолчали, их лица выражали разочарование. — Передайте привет Гиммлеру, — сказал фюрер, задержавшись взглядом на Гейдрихе, — Скажите ему, что он нам скоро понадобится. Рейнхард кивнул, не отрывая глаз от фюрера. — Я сделаю это, мой фюрер, — пообещал обергруппенфюрер. В тот момент, когда Гейдриха отпустили, он повернулся на каблуках и вышел из комнаты, его шаги эхом разносились по коридору. В его голове был целый рой мыслей, но одна была ясной: он должен был попасть в больницу. Он должен был увидеть человека, которого любил.***
Когда Гейдрих наконец прибыл, в больнице кипела работа. Медсестры и врачи суетились, на их лицах читалась усталость и беспокойство. Рейнхард нашел Вальтера в коридоре, его голова покоилась на скрещенных руках, глаза были закрыты. Спал он беспокойно. Весь этот вид был как удар под дых, суровое напоминание о том, какую цену это им всем нанесло. Лицо Шелленберга было вытянутым, глаза ввалились от усталости. Мятая форма и темные круги под глазами говорили о бесчисленных часах без отдыха, а его хватка на подлокотниках кресла была такой крепкой, что казалось, будто он держится за последнюю нить надежды. Грудь Рейнхарда сжалась, когда он увидел эту безрадостную картину, его сердце тяжело билось в груди. Обергруппенфюрер подошел тихо, не желая нарушать хрупкий покой, который сон даровал его другу, но тем не менее блондин нежно сжал плечо Вальтера, и глаза молодого человека резко открылись. На мгновение в них мелькнул страх, но он растаял, уступив место облегчению, когда бригадефюрер увидел, что это Гейдрих. — Рейнхард, — прохрипел Вальтер, его голос был грубым ото сна, — Ты пришел… Саксонец кивнул, его собственный голос был полон эмоций. — Конечно, — сказал начальник РСХА, задержавшись рукой на плече друга, — Как он? Глаза встретились с голубизной глаз единственного друга. — То же самое, — сказал Шелленберг, понизив голос, — Он почти не ест, но температура уже спала. Слова были ножом в сердце, но Гейдрих кивнул. Выражение его лица было настолько спокойным, насколько это вообще возможно в данной ситуации. — Мне нужно его увидеть, — сказал блондин. Вальтер выглядел так, будто хотел запротестовать, но лишь устало кивнул. — Я отведу тебя к нему, — сказал бригадефюрер, поднимаясь на ноги. Хватка Рейнхарда на его плече усилилась. — Нет, — твердо сказал блондин, — Тебе нужен отдых. Покажи мне нужную палату, а потом поспи в моей машине. Там тише. Шелленберг поколебался всего лишь мгновение, прежде чем кивнуть. Его глаза были полны смеси благодарности и усталости. Он указал вглубь коридора дрожащим пальцем. — Палата семнадцать, — сказал мужчина. Не говоря больше ни слова, Гейдрих вручил Вальтеру ключи от машины и наблюдал, как его друг, спотыкаясь, спускается по лестнице в коридоре. Его плечи ссутулились. Блондин подождал, пока Шелленберг не скрылся из виду, прежде чем сделать глубокий вдох и направиться к нужной палате. Сердце колотилось в груди. Медсестра увидела обергруппенфюрера и отдала нацистское приветствие, сопровождая посетителя в палату рейхсфюрера. По мере того, как они шли по коридору, запахи дезинфицирующего средства и писк приборов становились все громче. Суровые стены больницы, казалось, давили на них, резко контрастируя с роскошью фюрербункера. Они достигли палаты, и медсестра отошла в сторону, позволяя Гейдриху войти первым. Вид, который открылся ему, был полон боли и отчаяния. Генрих лежал в кровати, его тело было свидетельством мощности взрыва. Рейнхард не мог заставить себя подойти поближе, он просто стоял и смотрел, не отрывая взгляда от неподвижного тела на больничной койке. Медсестра подошла к Гиммлеру, проверила его пульс и температуру, и Рейнхард услышал, как его любовник что-то пробормотал. Медсестра ответила на это лишь «Да». Рейнхард протянул руку, его ладонь зависла над ушибленной и забинтованной рукой его Хайни, которая безвольно лежала на одеяле. Мужчина не смел прикоснуться к ней — не хотел потревожить хрупкое равновесие, которое удерживало его возлюбленного в этом мире. — Он спрашивает о вас, — сказала медсестра, ее голос был еле слышен. Глаза Гейдриха метнулись к ней, в груди вспыхнула надежда. — Он… он проснулся? Девушка кивнула, но выражение ее лица было мрачным. — Едва ли, — предупредила она, — Но он знает, что вы здесь. Дрожащими руками Гейдрих схватил руку, которая когда-то держала в себе столько власти, столько любви. Он наклонился, его голос был шепотом. — Генрих… — тихо сказал блондин, — Ты меня слышишь? Единственным ответом было невнятное бормотание, похожее на имя Рейнхарда. Гейдрих наклонился, прижимаясь поцелуем к неповрежденной части лба Генриха. Он был холодным, таким холодным. — Я люблю тебя… — пробормотал саксонец, его голос надломился, — Борись, любовь моя. За меня. За наши мечты. Генрих едва открыл глаза. Они были настолько кровавыми и расфокусированными, что это зрелище напугало Рейнхарда. Гиммлер моргнул несколько раз, пытаясь сосредоточиться. — Рейнхард, — прохрипел баварец, и его голос стал лишь отголоском того, каким он был когда-то. Гейдрих наклонился ближе, сердце колотилось. — Что случилось, любовь моя? — обеспокоенно спросил блондин. — Голова… болит… — прошептал Генрих, его глаза искали что-нибудь, хоть что-нибудь, за что можно было бы ухватиться, — Она… кружится. Слова ударили Рейнхарда, словно кувалдой. В голове прокрутились предыдущие слова Вальтера по телефону: «серьезное повреждение правой стороны». Ради Генриха Гейдриху пришлось сдерживать эмоции. — Тс-с, не волнуйся, — успокаивал Рейни, его голос был нежным и ласковым, — С тобой все будет хорошо. Просто отдохни. Вальтер предупреждал друга — слишком не возбуждать своего возлюбленного — это может задержать выздоровление. Он должен был быть сильным ради них обоих. Саксонец нежно сжал руку Генриха, чувствуя, как кости трутся друг о друга под бинтами. Палата была тюрьмой боли для Генриха, вращающееся ощущение вызывало у него тошноту. Он чувствовал тепло Рейнхарда рядом с собой, но это не помогало. Агония, которая терзала тело, была беспощадной. — Воды… — с трудом выдавил Генрих, еле ворочая тяжелым языком. Рейнхард кивнул, не отрывая взгляда от любимого. Мужчина потянулся за стаканом на тумбочке, дрожь в руке выдавала его страх. Он осторожно поднес стакан к пересохшим губам Генриха, позволяя ему отхлебнуть прохладной жидкости. Она омыла язык. Краткая передышка от пустыни его рта. — Спасибо… — пробормотал рейхсфюрер, и его веки снова сомкнулись. Рейнхард поставил стакан обратно, ободок был красным от крови. Рот Генриха тоже был полон крови. Это сдавило горло Гейдриха. Вид его любви, такой разбитой и беспомощной, был почти невыносим. Но он должен был быть сильным, должен был держать себя в руках. Сейчас все, что он мог сделать, это ждать и молиться о чуде. Спустя некоторое время глаза Генриха снова открылись, и он сделал несколько глубоких и мучительных вдохов. — Рейнхард, — прохрипел Гиммлер, его голос был едва слышен, — Я был… с фюрером. В Волчьем логове. А потом… взрыв… Сердце Рейнхарда упало. Туман замешательства был густым, и он знал, что, если его толкнуть, боль будет только сильнее. Блондин снова взял руку любовника, нежно поглаживая тыльную сторону ладони. — Ты в больнице, любовь моя, — ласково сказал Гейдрих, — Ты в безопасности. — Зачем они это сделали…? Ведь мы готовы были еще ждать, ждать наиболее удобного случая, а теперь… — голос Генриха был полон недоверия, брови нахмурены. — Я в Польше? — Да, — ответил Гейдрих мягким голосом. — Я хочу… домой… — прошептал Гиммлер, снова закрыв глаза. Грудь Рейнхарда сжалась, слова были словно нож в сердце. — Да, — сказал обергруппенфюрер, его голос был полон непролитых слез, — Мы вернем тебя в Берлин. Просто отдохни. Мужчина сидел там, держа за руку человека, которого любил, человека, который был в центре их обреченного заговора. — Вы их… арестовали? — шепотом спросил рейхсфюрер. — Заговорщиков? — уточнил Гейдрих спокойным голосом, не отрывая взгляда от лица Генриха. — Да, — пробормотал баварец, его глаза сверкнули от боли, — ты всех поймал? Понимаю, что тебе было тяжело, но другого выхода просто нет. Ты же и сам это понимаешь. — Рейнхард кивнул, но горло отчего-то сжалось. — Да, мой милый, — сказал блондин, — о них всех позаботится Гестапо. — А фюрер? — спросил Генрих напряжённым голосом. — Он… в порядке? — Сердце Рейнхарда сжалось от вида лица, полного беспокойства за человека, которого он собирался убить. — Фюрер в порядке, — сказал обергруппенфюрер ровным голосом. — Всего лишь незначительное ранение. Мужчина наблюдал, как напряжение на лице его Хайни слегка спало, а морщинки вокруг глаз разгладились. Но слова камнем лежали у блондина в душе, постоянно напоминая о выбранном им пути. Пути, который привёл его в эту больничную палату, к постели человека, который больше всех верил в успех переворота и который жестоко разочаровался в их глупых стремлениях. Гитлер ни за что не отдаст власть, он будет держаться за неё до последнего, и они это понимали, но всё же маленький шанс был, однако теперь всё рухнуло, а тот, кто должен был стать новым фюрером, лежит с тяжелейшими ранениями и всеми силами цепляется за жизнь. — Мне нужно… увидеть его… — прошептал Генрих, его глаза снова закрылись. Хватка Рейнхарда на его руке усилилась. — Отдыхай, — сказал Гейдрих мягким голосом. — Тебе пришлось многое пережить. Мы встретимся с фюрером, когда ты станешь сильнее. Рейнхард сидел возле больничной койки, держа за руку своего возлюбленного, чувствуя тепло его кожи, ровное биение его пульса, и в этот момент он дал молчаливую клятву защищать его. Наблюдая, как поднимается и опускается грудь Генриха, Рейни прошептал в тишину: — Мне так жаль… — пробормотал он прерывистым шепотом. — Мне так, так жаль… Гейдрих протянул вторую руку и нежно погладил щетину на щеке Генриха. Жёсткие волоски были суровым напоминанием о прошедших днях. Это было не похоже на него — эта неряшливость… Но в тот момент это было умилительно. Обергруппенфюрер всегда любил баловать своего возлюбленного, показывать ему, как он ценен, как он любим. Рейнхард наклонился ближе, проведя большим пальцем по линии челюсти к виску, где волосы отросли ровно настолько, чтобы быть мягкими под его прикосновением. Это было молчаливое обещание, признание в любви и намерение защитить. Глаза Генриха оставались закрытыми, но лёгкая улыбка тронула уголки его губ. — Рейнхард, — пробормотал Гиммлер тихим, хриплым голосом. — Ты… так добр ко мне… Рейнхард наклонился, нежно поцеловав ушибленную щеку, щетину, грубеющую на некогда мягкой коже. — Я знаю, ты любишь, когда я мягкий… — продолжил баварец тихим шёпотом, и его глаза наполнились слезами. — Прости меня за всё… Глаза Генриха оставались закрытыми. — Не стоит, — пробормотал Гейдрих. — Это не твоя вина. Рейнхард почувствовал, как чувство вины всё сильнее давит ему на грудь. — Я должен был быть там… — сказал он хриплым от эмоций голосом. — Я должен был остановить это. Рука Генриха нежно сжала руку любимого. Он прошептал: — Ты не мог… Рейнхард глубоко вздохнул, пытаясь побороть страх и боль. Он выдавил улыбку. — Твои глаза, — сказал блондин, меняя тему, — они сильно болят? Глаза Генриха распахнулись, серо-зелёные радужки затуманились от боли. — С ними всё в порядке, — сказал рейхсфюрер, и его голос превратился в нить звука. — Они больше не кровоточат. Взгляд Рейнхарда задержался на этих глазах, таких ясных и красивых даже сейчас. — Ты совсем другой без очков и с этой щетиной, — сказал Гейдрих мягким и поддразнивающим голосом. Генрих выдавил из себя смешок, звук, который вдохнул искру жизни в его безжизненное тело. — Уродливее? Улыбка на лице Рейнхарда стала шире, несмотря на хорошо сдерживаемые слёзы. — Нет, — мягко возразил саксонец. — Милее. На мгновение комната стала светлее, тьма их положения на мгновение отодвинулась в сторону. Улыбка Генриха стала чуть шире. — Ты всегда знаешь, как заставить меня почувствовать себя лучше, — сказал Гиммлер, его голос был едва слышен. — Я всегда буду здесь, рядом, — пообещал Рейнхард, продолжая гладить большим пальцем тыльную сторону ладони возлюбленного. — Всегда. Глаза Генриха снова закрылись, его хватка на руке Рейнхарда ослабла, когда он поддался тяге седативных препаратов. Рейнхард сидел в палате, наблюдая за самым дорогим человеком, чувствуя тяжесть мира на своих плечах. Внезапно на обергруппенфюрера нахлынуло изнеможение, словно прилив. Глаза стали тяжёлыми от непролитых слёз, а голова раскалывалась от бесконечного потока мыслей. Блондин не хотел покидать Генриха, не хотел упускать ни единого момента его выздоровления, но собственное тело умоляло об отдыхе. Прислонившись лбом к тыльной стороне ладони Генриха, Гейдрих позволил своим глазам закрыться на несколько минут. Единственным звуком в комнате было тихое дыхание его возлюбленного. Мир снаружи был размытым пятном хаоса и страха, но здесь, в этой крошечной больничной палате, были только они двое. В эти краткие минуты отдыха Рейнхард почувствовал проблеск надежды. Если бы только они могли остаться здесь, спрятавшись от суровой реальности мира, они могли бы притвориться, что всё в порядке, что война не бушует, что их друзья не мертвы, что их любовь не является тайной, которая может привести к гибели. Но внешний мир имел обыкновение разрушать мечты, и вскоре послышался звук шагов в коридоре, вернувший Рейнхарда к мрачной реальности их положения. Он выпрямился, вытирая слёзы, скопившиеся в уголках глаз, и повернулся лицом к вошедшей медсестре. — Мне нужно осмотреть пациента, — сказала девушка, её глаза были полны сочувствия. Рейнхард кивнул. — Конечно, — сказал он хриплым голосом. Мужчина снова поцеловал Генриха в лоб, прошептав: — Я буду прямо за дверью. Медсестра кивнула, и он вышел в коридор. Дверь за ним закрылась. В коридоре было жутко тихо, единственными звуками были приглушённые бормотания врачей и редкие крики боли других пациентов. Блондин прислонился к стене, его колени грозились подогнуться. Он должен был держать себя в руках ради Генриха, ради их любви, ради надежды, что однажды это безумие закончится, и они смогут жить открыто, не боясь возмездия. Но тяжесть событий дня была слишком велика, и мужчина сполз по стене — его ноги отказали. Блондин спрятал лицо в ладонях, его плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Боль была невыносимой, физическая боль, которая, казалось, пожирала его изнутри. Он потерял так много, и теперь ему приходилось продолжать лгать фюреру, товарищам, себе. Правда была петлёй на его шее, затягивающейся всё сильнее и сильнее с каждым вдохом. Медсестра занялась Гиммлером, оставив Гейдриха наедине с его собственными мыслями. Коридор был размытым белым и серым, огни мерцали наверху, как звёзды в безоблачном ночном небе. Мужчина поплёлся в туалет. Дверь за ним закрылась с глухим стуком, эхом отразившись от плитки. В зеркале Рейнхард едва узнал себя. Его собственные глаза были окружены тёмными кругами, кожа бледная и натянутая. Тяжесть мира, их неудачи была выгравирована в каждой черте на его лице. Блондин плеснул холодной водой на лицо, шок вызвал толчок по всему его организму. Это не помогло облегчить тяжесть в груди. Он глубоко вздохнул, поправил форму и вышел обратно в коридор. Медсестра была занята своими делами, её движения были эффективными и отработанными. Она взглянула на обергруппенфюрера, её глаза наполнились смесью жалости и профессиональной отстранённости. Он кивнул ей, и девушка продолжила свою работу, погружая шприц в капельницу с тихим шипением. Рейнхард придвинул кресло поближе к кровати, не отрывая глаз от любимого человека. Запах антисептика был сильным. Мужчина снова взял Генриха за руку, прохлада его кожи резко контрастировала с теплотой его собственной ладони. Он сидел, закрыв глаза и откинувшись на спинку стула. Усталость от событий дня навалилась свинцовым одеялом, адреналин от последствий переворота наконец-то сошёл на нет. Гейдрих чувствовал, как его тело умоляет об отдыхе, об отсрочке от бушевавшего внутри него хаоса. Рука Гиммлера дёрнулась в его хватке, и серо-зелёные глаза широко открылись. — Рейнхард? — прошептал рейхсфюрер, и на его лице отразилась боль. Глаза Рейнхарда резко открылись, и он сел прямо, забыв о своей боли. — Я здесь, — сказал блондин напряжённым голосом. — Медсестра просто меняет тебе повязки. Девушка кивнула ему, на её лице была мягкая улыбка. — Всё в порядке, — сказала она успокаивающим голосом. — Это просто предписания врача. Хватка Генриха на руке возлюбленного усилилась, и Гейдрих почувствовал, как кости скрежещут друг о друга. Он поморщился, но не отстранился. Голубые глаза были прикованы к лицу медсестры, когда она начала деликатный процесс разматывания бинтов. Запах крови и горелой плоти был сильным, и обергруппенфюреру пришлось бороться с тошнотой. Его глаза слезились, но он держал их открытыми, наблюдая, как девушка осторожно отрывала слои марли. Рана была красочно-розовой, кожа вокруг нее была в синяках и сильно опухла. Выражение лица медсестры было мрачным, но она ничего не сказала, сосредоточившись исключительно на пациенте. Дыхание Генриха стало более прерывистым, тело напряглось от боли. На лбу выступил пот, и он закусил губу, чтобы не закричать. Медсестра посмотрела на Рейнхарда, ее глаза были серьезными. — Мне нужно, чтобы вы помогли мне посадить его, — сказала она. Рейнхард кивнул, его собственное сердце колотилось. Осторожно он просунул руку за спину Генриха, другой рукой поддерживая его шею. Медсестра сосчитала до трех, и вместе они подняли Гиммлера, держа за руки. Это движение вызвало новую волну боли на некогда красивом лице. Прохладная мазь попала на рану, и глаза Генриха зажмурились. Его дыхание сбилось, и он сдержал крик. Глаза Рейнхарда не отрывались от родных глаз, его собственная боль была безмолвным зеркалом агонии, которую он причинял. — Посмотри на меня, — пробормотал Рейнхард, вытирая большим пальцем каплю пота, стекавшую по лицу его возлюбленного, — Ты так хорошо справляешься, любовь моя. Глаза Генриха сфокусировались на любимом, серо-зеленые радужки затуманились от боли, но также и от чего-то еще. Доверия, возможно. Любви. Рейнхард не смел надеяться. Медсестра работала быстро, ее движения были точными и эффективными. Прохлада мази распространилась по ране, принеся краткую передышку от огня, который, казалось, пожирал кожу Гиммлера. Дыхание Генриха стало более прерывистым, глаза слезились. Запах антисептика был невыносимым, и комната закружилась вокруг него. — С тобой всё в порядке, — прошептал Рейнхард на ухо возлюбленному, его голос был твердым якорем в шторме, — еще немного. — Голова Генриха откинулась назад, опираясь на руку Рейнхарда, его глаза зажмурились, когда нежное прикосновение медсестры послало волны боли через раскалывающийся череп. Каждое движение было словно удар ножа, но Гиммлер прикусил язык, чтобы не закричать. — Дыши, — пробормотал Рейнхард, его голос был спасательным кругом в море агонии, — просто дыши. — Серо-зеленые глаза оставались зажмуренными, а тело было напряжено от боли. Нежное прикосновение медсестры стало пыткой, запах антисептика и горелой плоти — тошнотворной симфонией, заполнившей палату. Рейнхард заметил алую каплю на кончике носа Генриха, и его сердце пропустило удар. Он не хотел его тревожить, поэтому осторожно протянул руку и стер ее большим пальцем. Кровь была теплой, резко контрастируя с холодным потом, покрывавшим лоб его возлюбленного. Медсестра закончила свою работу. Они помогли Генриху лечь обратно, и девушка ушла. Рука Генриха нашла ладонь любимого, пожатие слабое, но настойчивое. — Я не могу… видеть… — прошептал Гиммлер, и паника в его голосе нарастала. Сердце Рейнхарда сжалось. Врач упомянул, что временная слепота возможна в случаях, когда на глаза оказывается слишком большое давление. Однако блондин надеялся на благоприятный исход. — Просто отдохни, — сказал Гейдрих, его голос был чуть громче шепота. — Твои глаза просто устали. Скоро ты снова сможешь видеть. Обергруппенфюрер сделал глубокий вдох и начал тереть тыльную сторону ладони своего Хайни успокаивающими круговыми движениями. Его рука нежно двигалась по синякам. Действие было молчаливым обещанием, молчаливым обетом быть всегда рядом. — Ты такой холодный… — пробормотал Генрих далеким голосом. Рейнхард опустил взгляд и понял, что его рука действительно трясется, его кожа ледяная по сравнению с горячей плотью Генриха. Блондин попытался успокоиться, но дрожь осталась. — Я в порядке, — солгал Гейдрих, но его голос дрожал. Глаза Генриха метались, боль мешала ему сосредоточиться. — Ты лжешь, — обвиняющим шепотом сказал баварец. Рейнхард выдавил улыбку, чувствуя, что это действие дается с трудом. — Это просто… — сказал саксонец, его голос был обманчиво-легким. Взгляд Генриха упал на их соединенные руки, белизна бинтов резко контрастировала с чернотой униформы Рейнхарда. Рейхсфюрер сглотнул, его кадык дернулся. — Что…? — Вопрос висел в воздухе, как призрак. Рейнхард глубоко вздохнул, не отрывая взгляда от своего возлюбленного. — Мне нужно… Я устал… Глаза Генриха искали глаза любимого, полные беспокойства. — С тобой не все в порядке, — сказал рейхсфюрер, его голос был тихим, практически шёпотом. — Что случилось? — Я просто… неделя была долгой, — ответил Рейнхард, натянуто улыбнувшись, — Не беспокойся обо мне. Но Генриха было не так-то легко обмануть. Он поднял руку, его пальцы коснулись щеки Рейнхарда, ощутив липкую кожу. — Ты бледный… — сказал Гиммлер, его голос был полон беспокойства, — Когда ты последний раз ел? Рейнхард с трудом сглотнул, его мысли лихорадочно метались. — Я съел… бутерброд раньше, — солгал блондин, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы успокоить возлюбленного. Серо-зеленые глаза сузились. — Ты выспался? — вопрос был как удар под дых. — Я… я не помню, — напряженно сказал обергруппенфюрер. Выражение лица Гиммлера стало еще более встревоженным. — Тебе нужно заботиться о себе, — пробормотал рейхсфюрер, — Ради меня. Улыбка Рейнхарда стала искренней, любовь в его глазах непоколебима. — Я сделаю это, — пообещал он, наклоняясь, чтобы нежно поцеловать возлюбленного, — Я просто… я не могу тебя оставить. Глаза Генриха искали ответного взгляда. — Мне нужно, чтобы ты был сильным, — прошептал Генрих ласковым голосом, — Для нас обоих. — Рейнхард прислонился лбом ко лбу Генриха, глаза его были закрыты. — Мне жаль… — прошептал блондин, и эти слова были признанием мольбой о понимании Смущение Генриха росло с каждым извинением. — За что? — спросил Гиммлер, его голос был хриплым от боли и усталости. — За всё, — пробормотал Гейдрих. В тишине его голос был подавлен непролитыми слезами. Генрих почувствовал влажность на своей щеке, соль слез Рейнхарда резко контрастировала с сухостью его собственной кожи. — Не плачь, милый, — сказал рейхсфюрер хриплым голосом, — Ты меня пугаешь. — Глаза Рейнхарда резко открылись, и он отстранился. Рука поднялась, чтобы закрыть лицо. — Мне жаль… — повторил мужчина, его голос был едва слышен. Рука Генриха потянулась вверх, его движения были вялыми, но решительными. Он вытер вытекшие слёзы, его большой палец провел по следу, который они оставили на коже Рейнхарда. — Все в порядке, — пробормотал баварец, — что бы это ни было, все уже хорошо. Но это было не нормально. Это было далеко не так. Блондин прерывисто вздохнул. — Это… это ничего… — выдавил Гейдрих, его голос был ложью. Улыбка Генриха стала шире, в глазах, несмотря на боль, промелькнуло озорство. — Ты ужасный лжец, — шепотом сказал Генрих. Рейнхард не мог не рассмеяться, этот звук был странным контрастом хаосу в его сердце. — Я? — М-м, — кивнул Генрих, его глаза дрожали и закрывались. — Но я все равно люблю тебя. Сердце Рейнхарда сжалось в груди, горло сжалось от непролитых слез. Он никогда не чувствовал столько любви и боли, переплетенных, словно тернистая лоза, обвивающая его, грозящая выжать из него жизнь. Он сделал глубокий вдох, наклонился и медленно поцеловал Генриха в лоб. — Ты для меня всё, — пробормотал он хриплым шепотом. — Всё. Генрих улыбнулся, и Рейнхард откинулся на спинку кресла. Рейнхард схватил тонкую, горячую руку в свои всегда прохладные ладони и уткнулся лицом в ладонь — и почувствовал, как рука зарылась в его волосы. Генриху всегда нравилось играть с мягкими светлыми волосами любимого. — Ты так напряжён, — пробормотал Генрих голосом, полным боли. Глаза Рейнхарда резко открылись, комната вернулась в фокус. Он даже не заметил, что затаил дыхание. — Это… это ничего, — снова сказал он, и его голос звучал лживо. Рука Генриха замерла в его волосах; тишина между ними была тяжелой. — Ты лжёшь, — сказал рейхсфюрер, его голос был слабым, но уверенным. — Это… это просто стресс от войны, — выдавил он напряженным голосом. — Всё в порядке. Лицо Генриха было непроницаемым, глаза закрыты. — Если ты так говоришь… — пробормотал баварец, его рука возобновила нежные поглаживающие движения в волосах любимого. Рейнхард прислонил голову к груди Хайни; ровный стук его сердца был успокаивающим ритмом в тихой комнате. Запах одеколона Гиммлера наполнил его нос — смесь сандалового дерева и чего-то слабо цитрусового, что было уникально только для рейхсфюрера. Блондин сделал глубокий вдох, и этот запах принес ему момент покоя. Гейдрих был настолько измотан, что тяжесть последних дней грозила утянуть его на дно. — У тебя сильные боли? — спросил Рейнхард едва слышным шепотом. Грудь Генриха заурчала от вздоха. — Немного, — признался Хайни, — но она вполне терпима. Удары сердца Гиммлера становились размереннее, и обергруппенфюрер чувствовал, как напряжение начинает покидать его тело. Веки отяжелели, борьба со сном была проиграна. Рейнхард пытался не заснуть, его разум метался от мыслей о перевороте, о последствиях, о будущем, которое теперь было таким неопределенным. Но тепло тела Генриха, комфорт его прикосновений — это было слишком. Глаза становились тяжелыми, дыхание выравнивалось. Гейдрих засыпал, несмотря на все усилия не спать. — Тебе следует отдохнуть, — сказал Генрих, его голос был мягким приказом, — Ты не сможешь мне помочь, если сам истощен. — Я в порядке, — пробормотал Рейнхард, его глаза все еще были закрыты, — Я просто… немного отдохну… — М-м, — это все, что сказал Генрих, его голос был тихим и утешающим. Глаза Рейнхарда оставались закрытыми, дыхание выравнивалось. Нежное поглаживание волос убаюкивало, погружая в состояние покоя, которого он не чувствовал уже несколько дней. — Знаешь, — пробормотал Гейдрих, его голос был полон эмоций, — твои глаза действительно выглядят… по-другому без очков. Рука Генриха на мгновение замерла, сердце забилось быстрее. Он чувствовал себя уязвимым, без своей обычной брони. — Как по-другому? — спросил баварец неуверенным голосом. Рейнхард глубоко вздохнул, его глаза все еще были закрыты. — Прекрасно, — сказал он, и это слово было лаской, — Твои глаза… они как спелая листва. Тёмные и задумчивые, но с оттенком серости, словно предгрозовое небо. Генрих почувствовал, как румянец заливает его щеки. — Они налиты кровью, — сказал Хайни самоуничижительным тоном, — И они болят большую часть времени. Рейнхард откинул голову назад, чтобы посмотреть на возлюбленного, его глаза встретились с открытым взглядом Гиммлера. — Они все еще прекрасны, — твердо сказал блондин, — Особенно, когда ты смотришь на меня вот так. Улыбка Генриха была слабой, боль отразилась на его лице. — Я поверю тебе на слово, — пробормотал он, снова закрыв глаза. Рейнхард откинул голову назад; ровный ритм сердцебиения Генриха под ухом успокаивал. Это был звук, которого ему не хватало, звук, который убаюкивал его каждую ночь, когда они были вместе, до войны, до заговора, до того, как все пошло так ужасно неправильно. Комната была коконом вокруг них, единственным звуком были редкие шаги медсестер снаружи. Было легко забыть о хаосе мира за этими стенами, притвориться, что все нормально. Но реальность оказалась жестокой пощёчиной. Если бы их заговор удался, если бы они убили чудовище, которым был фюрер, возможно, они смогли бы вернуть себе нормальность. Возможно, у мира был бы шанс исцелиться. Мысль об их провале вызвала у Гейдриха комок в горле, грудь сжалась от страха и сожаления. А что, если однажды правда выйдет наружу? А что, если фюрер обнаружит его предательство и придет за ним? Голубые глаза резко открылись, и комната закружилась вокруг него. Стены казалось душили его. Что будет с Генрихом? Рейнхард не мог вынести мысли о том, что его Хайни в руках этих животных. Дрожь в руке усилилась, он сжимал руку возлюбленного крепче. Он должен был оставаться сильным, ради них обоих. Он должен был найти способ защитить себя, чтобы их любовь смогла пережить это безумие. Обергруппенфюрер сделал глубокий вдох, в воздухе витал густой запах антисептика и крови. — Мне нужно… выйти на минутку, — сказал Рейнхард напряженным голосом, — Мне нужно немного воздуха. Рука Генриха сжала его руку, молчаливо моля остаться. Но Рейнхард знал, что не может. Он должен был найти способ исправить это, сделать все правильно. Обергруппенфюрер поцеловал возлюбленного в лоб, его голос был шепотом. — Я сейчас вернусь, — пообещал саксонец. Сжав в последний раз руку Хайни, он встал, его ноги были как желе. Комната наклонилась, когда Гейдрих направился к двери. Тяжесть его вины и страха, словно свинцовый плащ, тянула его вниз. Когда он вышел наружу, прохладный воздух ударил, словно пощечина и мужчина проснулся окончательно. Ночь была темной, луна скрылась за пеленой облаков. Это было суровое напоминание о тенях, в которых они жили, о секретах, которые им приходилось хранить. Рейнхард закурил. Пламя отбрасывало мерцающий свет на его черты лица. Дым клубился вокруг него, как туман, барьер между ним и ужасами мира. В тишине ночи тяжесть их положения окутала обергруппенфюрера, словно саван. Если его раскроют, если его казнят, что станет с Генрихом? Будет ли он в безопасности или его будут считать предателем по ассоциации? Сигарета горела в его дрожащей руке, пепел падал на пол. Блондин глубоко затянулся, никотин давал небольшую дозу утешения. Ему нужно было подумать, спланировать. Он посмотрел на небо, звезды были скрыты густыми облаками. — Пожалуйста… — прошептал Рейнхард, слова были молитвой богу, который мог слышать, а мог и не слышать, — Сохрани его в безопасности. Сохрани нас в безопасности. Слова повисли в воздухе, отчаянная мольба к безразличной вселенной. Гейдрих сделал глубокий вдох, дым наполнил его легкие, прежде чем медленно выдохнуть, наблюдая, как дым рассеивается в ночи. Бросив последний взгляд на небеса через большое окно, обергруппенфюрер раздавил сигарету каблуком и повернулся, чтобы вернуться в палату. Его шаги были тяжелыми, сердце свинцовым грузом лежало в груди. Когда саксонец вернулся в комнату, глаза Генриха были открыты, взгляд был отчаянным, а дыхание поверхностным. — Пожалуйста, — прошептал он, — помоги мне сесть… Я не могу… дышать… Сердце Рейнхарда пропустило удар, и он быстро кивнул. Страх за здоровье возлюбленного перевесил его собственные страхи на данный момент. Он осторожно помог баварцу сесть, подложив подушки под спину. Движение вызвало новую волну боли — на лице Генриха, его носовое кровотечение возобновилось, кровь окрасила белизну больничных простыней. Рейнхард почувствовал, как желчь подступает к горлу, когда он увидел это зрелище. Медсестра сказала, что носовые кровотечения — это нормально — побочный эффект давления на мозг, но каждый раз, когда это случалось, это было похоже на то, как его мир истекает кровью. Гейдрих старался говорить спокойно, не желая добавлять страха в глаза Генриха. — Всё в порядке, — пробормотал блондин успокаивающим тоном, — Просто дыши ртом. Генрих кивнул, зажмурив глаза, медленно вдыхая и выдыхая. Кровь текла по его подбородку, пачкая рубашку. — Это… это слишком… — выдавил рейхсфюрер, его голос был напряжен от боли. Взгляд Рейнхарда метнулся к двери, его мысли лихорадочно метались. Ему нужно было получить помощь, нужно было убедиться, что с Генрихом все в порядке. Он наклонился, чтобы схватить салфетку, его сердце колотилось в груди. — Просто держи это, — сказал Рейнхард, схватив руку Генриха и поднеся ее к салфетке, его голос был напряженным, — Я позову медсестру. Гейдрих практически бежал к посту медсестер, его сердце колотилось в горле. — Пожалуйста, — пропыхтел он, — Мой… мой друг. Он истекает кровью. Ему нужна помощь. Медсестра подняла глаза, в них отчетливо читалось беспокойство. Она последовала за Гейдрихом обратно в палату — ее шаги были спокойными, несмотря на срочность ситуации. Девушка бросила взгляд на Генриха и кивнула. — Всё в порядке, — сказала она успокаивающим тоном, — я позабочусь о нем. Рейнхард наблюдал, как медсестра двигалась со спокойствием, которое противоречило хаосу в его собственном сердце. Она вытирала кровь, ее движения были быстрыми и точными. Блондин чувствовал, что наблюдает издалека, его тело онемело. Когда кровотечение остановилось, медсестра помогла Генриху дышать сквозь боль, ее нежный голос был бальзамом для его изношенных нервов. Грудь Генриха поднималась и опускалась в неглубоких вдохах, его лицо было бледным и напряженным. Закончив, девушка повернулась к Рейнхарду, оценивая его взглядом. — Сейчас он стабилен, — сказала она. — Но ему нужен отдых. Вам обоим он нужен. Рейнхард кивнул, не отрывая глаз от лица Генриха. Медсестра вышла из палаты, стук ее каблуков эхом разнесся по коридору. В комнате стало жутко тихо. Саксонец почувствовал, как его ноги подкосились, и он рухнул в кресло у кровати, обхватив голову руками. Слезы, с которыми он боролся ранее, теперь лились неудержимо, его плечи сотрясались от сильных рыданий. Вина была словно нож в его животе, крутилась и поворачивалась с каждым вдохом. Он провалил свою миссию, не смог спасти его Хайни. Рейнхард поднял глаза, которые покраснели и опухли от слез. Глаза Генриха были открыты, наблюдая за любимым с печалью, которая отражала его собственное душевное состояние. — Не надо, — пробормотал Генрих слабым голосом, — не плачь. Рейнхард судорожно вздохнул, его сердце разрывалось на части. Ему нужно было так много сказать. — Если я умру, — спросил обергруппенфюрер едва слышным шепотом, — что ты будешь делать? Глаза Генриха искали ответного взгляда. Вопрос повис в воздухе, как гильотина. — О чём ты говоришь? — прохрипел Гиммлер, его голос был хриплым от боли и смятения. Рейнхард глубоко вздохнул, его рука дрожала, когда он потянулся, чтобы стереть засохшую каплю крови с подбородка своего возлюбленного. — Война, — сказал он напряженным голосом. — Это… это не очень хорошо. Взгляд Генриха не отрывался от его лица, проблеск понимания мелькнул на его уставшем лице. — Да… но мы боремся… — рейхсфюрер слабо улыбнулся. Глаза Рейнхарда увлажнились. — Мы сражаемся за безумца, — сказал Гейдрих, и слова эти были горькими на вкус, — за монстра, которому наплевать на нас. Которому наплевать на Германию. Серо-зелёные глаза на мгновение закрылись, Гиммлер закусил губу. — Но… остальные, — сказал он слабым голосом, — генералы… Рейнхард кивнул, его голос был полон эмоций. — Они знают, — прошептал он, — они знают, что он делает. И они боятся. Глаза Генриха искали ответного взгляда, паника росла. — Что ты говоришь? — прохрипел Хайни, протягивая руку, чтобы схватить Рейнхарда. Но блондин не мог заставить себя произнести эти слова. Он сделал глубокий вдох, не отрывая взгляда от Генриха. — Я просто… я хочу, чтобы ты был готов, — пробормотал он, — если со мной что-то случится… Наступившая тишина была оглушительной. Рука Генриха напряглась, дыхание стало поверхностным. — Ты никуда не пойдёшь, — сказал рейхсфюрер, его голос был как стальная нить. Рейнхард наклонился, его голос — шёпот. — Но если я это сделаю… Глаза Генриха расширились, краска отхлынула от его лица. — Не надо, — умолял он, его голос дрожал. — Не говори этого. Рука Рейнхарда накрыла его, их пальцы переплелись. — Мне нужно, чтобы ты был сильным, — сказал Гейдрих, его голос был ровным, несмотря на дрожь в груди, — для нас. Глаза Генриха наполнились слезами, его хватка усилилась. — Я не могу, — выдавил он. — Я не могу потерять тебя. Улыбка Рейнхарда была грустной, глаза блестели. — Ты не сделаешь этого, — пообещал саксонец, и ложь ощущалась как нож в его собственном сердце, — но мы должны быть готовы. Генрих кивнул, его дыхание сбилось. — За что? — тихо спросил Гиммлер. Рейнхард глубоко вздохнул, слова тяжелым бременем легли ему на язык. — За что угодно, — сказал он, его голос был твердым, — мы не можем контролировать то, что происходит. Глаза Генриха искали его, страх в его взгляде был отчетливым. — Что с нами будет? — прошептал Хайни в пустоту. Рейнхард наклонился, коснувшись лбом Генриха: — Что бы ни случилось, знай, что я предан тебе… моему королю, — улыбнулся блондин. Генрих почувствовал, как слеза скатилась по его щеке, а грудь сжалась. — Ты не можешь, — прошептал он, его голос надломился. — Ты не можешь умереть. Глаза Рейнхарда были закрыты, его дыхание согревало кожу Генриха. — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы остаться с тобой, — проговорил он, и его голос был торжественной клятвой. Мысли Генриха метались, образы безжизненного тела Рейнхарда мелькали перед глазами. Он не мог дышать, воздух был полон страха. Его рука сжимала руку его возлюбленного, его тело дрожало. — Пожалуйста, — прошептал баварец дрожащим голосом. — Не покидай меня. Глаза Рейнхарда открылись, взгляд стал мягким. — Я не оставлю тебя, — пообещал он, — я не оставлю тебя. Грудь Генриха вздымалась от рыданий, глаза закрылись. Боль была живым, дышащим существом в комнате, монстром, питающимся их страхом и отчаянием. — Ты мне нужен, — прохрипел Хайни, — мне нужно, чтобы ты остался со мной. Большой палец Рейнхарда погладил тыльную сторону изящной ладони любимого, и этот жест успокаивал, несмотря на хаос в его собственном сердце. — Я буду, — пробормотал обергруппенфюрер, — я всегда буду с тобой. Генрих наблюдал за возлюбленным, его грудь поднималась и опускалась от усилий оставаться спокойным. Он знал, что Рейнхарду нужен отдых, нужно быть сильным ради них обоих. — Тебе следует поспать, — пробормотал Гиммлер ласковым голосом. — Тебе тоже, — ответил Рейнхард, его глаза были тяжелыми. Он прислонил голову к груди Генриха, ровный стук его сердца был успокаивающим ритмом. Ему нужно было запомнить этот пульс… Рука Генриха легла на затылок Рейнхарда. Они молчали, единственным звуком было их дыхание, приборы пищали на заднем плане, словно исполняли грустную колыбельную. Мир снаружи рушился, но здесь, в этой больничной палате, были только они двое. И на короткий момент стало почти мирно. Глаза Генриха оставались открытыми, он уставился в потолок. Боль была постоянным спутником, пульсируя в затылке, напоминая о шаткости их положения. Но он не показал этого, не Рейнхарду. Он должен был быть сильным, должен был быть скалой, на которую его возлюбленный мог опереться. Генрих чувствовал мягкое дыхание Рейнхарда на своей шее, нежный подъем и падение его груди. Он обнял его сильнее, притягивая ближе. Во сне Рейнхард выглядел умиротворенным, черты его лица расслабились. Это резко контрастировало с напряжением, которое было выгравировано на его лице, когда он бодрствовал, со страхом, который таился в его глазах. Рука Генриха гладила блондинистые волосы, его мысли были в раздрае. Что, если он его потеряет? Что, если он не сможет защитить его от гнева режима? Генрих сделал глубокий вдох, боль на мгновение вспыхнула. Он должен был сосредоточиться на настоящем, на здесь и сейчас. Они должны были пройти через это вместе.
