Искра жизни

То утро было немного другим. Погода стояла туманная, пропитанная чем-то вроде депрессии — тягучей, бесформенной, забирающейся под кожу. Вермахт и СС проигрывали войну, которую навлёк на них Гитлер, и это был настоящий ад. Мюллер сидел за рабочим столом, размышляя, что делать с докладом, оказавшимся у него в руках. Документ явно разоблачал предательство и заговор Генриха Гиммлера, а также большинства генералов СС вместе со Штауффенбергом и его людьми. Группенфюрер мог бы безбедно прожить остаток жизни, шантажируя Гейдриха и Гиммлера. Он мог бы заставить их избавиться от Вальтера Шелленберга или даже казнить его в обмен на своё молчание. А это означало бы, что и он сам станет предателем фюрера и Третьего рейха. Нет… глава Гестапо всё ещё был верен Гитлеру. Разоблачив предателей, Мюллер мог бы сам стать следующим рейхсфюрером. Поэтому мужчина быстро организовал встречу с Мартином Борманом, чтобы обсудить это колоссальное дело. Разумеется, Борман был слишком занят для такого человека, как Мюллер, поэтому его личный секретарь потребовал письменное обращение с изложением просьбы, заявив, что герр Борман рассмотрит её, когда у него появится время. Мюллер, будучи тем ещё высокомерным стариком, почувствовал себя униженным. Он даже подумывал ничего не рассказывать личному помощнику Гитлера и просто навредить Вальтеру и остальным… но нет. Мюллер хотел получить должность главы СС. Поэтому группенфюрер передал секретарю доклад, содержавший информацию о предательстве в СС. Секретарша Бормана была весьма любопытной женщиной. Она подумала, что, возможно, речь идёт о личной жизни Гитлера — слухи о некоем личном фотографе уже разошлись по многим кругам, а сама секретарша была тайно влюблена в фюрера. Поэтому она вскрыла конверт и прочла доклад прежде, чем передать его Борману. И каждая строка на страницах была заполнена шокирующими известиями о грандиозной измене. Мюллер уже представлял, как его будут называть «герр рейхсфюрер», когда зазвонил телефон, заставивший его вздрогнуть. — Да? Это был Вальтер Шелленберг. элегантный, обаятельный, хитрый и, по мнению Мюллера, ужасно раздражающий. — Мой дорогой дружище Мюллер! Как поживаете? Я скучал по вам. — Лжец… Что тебе нужно? — О, ничего особенного, Мюллер. Хотел спросить насчёт недавних арестов. Есть какие-нибудь интересные имена, которыми хочешь поделиться? — Нет. Проваливай! Мюллер бросил трубку. Он подозревал, что бригадефюрер тоже участвует в заговоре. Рейнхард и Генрих никогда бы не затеяли ничего столь масштабного без его совета и одобрения. Какую драматическую сцену начальник Гестапо мог бы устроить…

***

Как обычно, Генрих проводил послеобеденное чаепитие с Рейнхардом. Мужчины сплетничали и насмехались над людьми, которых хотели видеть мёртвыми. Разумеется, возлюбленные заранее убедились, что кабинет защищён и никаких прослушивающих устройств в нем нет. И теперь соправители СС обсуждали свежий скандал с одним старым генералом и его новой молодой женой, когда Вальтер постучал и вошёл после разрешения Гиммлера. Бригадефюрер выглядел потрясённым… напряжённым, испуганным, словно преследуемым чем-то незримим. Этот нездоровый вид их общего друга мгновенно напугал и самих любовников, заставив кровь стынуть в жилах. — Что случилось, Вальтер? Призрака увидел или что? — спросил Рейнхард, слегка приподнявшись со своего места, встревоженный выражением лица подчинённого. Шелленберг еле слышно проборматал: — Они… они взяли его… Канариса. Боль и потрясение были настолько сильны, что молодой мужчина не мог ни закричать, ни заплакать. Он просто стоял на месте, раздавленный новостью о допросе и домашнем аресте своего друга и наставника. И это было лишь начало. То, что Канарис мог легко вывести следствие на Шелленберга и Штирлица, а затем втянуть в дело Гейдриха и Гиммлера, не вызывало никаких сомнений. Все знали о близких отношениях главы внешней разведки с этими двумя, поэтому история с арестом Канариса казалась слишком опасной и пугающей. Генрих резко вскочил: — Чёрт! Как? Когда? Где? Он уже говорил? Вальтер всё ещё пребывал в шоке и потому молчал. — Почему ты не отвечаешь?! — надавил Гиммлер. Рейнхард взял любимого за руку: — Дорогой… Хайни… пожалуйста… успокойся. С ним что-то не так, разве не видишь? Он на пределе. Дай ему немного времени. Все знали, что Вильгельм Канарис был для Вальтера Шелленберга почти как отец и начальник Абвера воспринял новость об аресте Канариса болезннее всех, что неудивительно.

***

Рейнхард вывел друга из душного кабинета и отвёл во внутренний двор. Обергруппенфюрер пытался поговорить с подчиненным и понять, что теперь делать. Вальтер знал немногое о происходящем — только то, что Канарис сейчас находится в камере гестапо и ждёт допроса. А может быть, его уже допрашивают? Или пытают. Теперь неудавшимся заговорщикам нужно было выяснить, назвал ли Вильгельм хоть какие-нибудь имена. Упомянул ли кого-то из их близкого круга. Или даже имя самого великого Рейнхарда Гейдриха. Он не упомянул. Однако у Мюллера имя Рейнхарда уже было — он получил его из другого источника. И теперь группенфюрер ждал подходящего момента для удара, чтобы избавиться от него и занять место во главе РСХА.

***

Тупая боль пульсировала где-то в затылке Генриха. С раздражённым вздохом он полез в карман за маленьким пузырьком таблеток, который в последнее время носил с собой повсюду. Закономерность становилась слишком очевидной, чтобы её игнорировать. Сначала Канарис. Затем Штирлиц. Потом Шелленберг. А в конце концов, если удача окончательно отвернётся от них — Рейнхард и он сам. Пальцы слегка дрожали, когда рейхсфюрер открутил крышку. Две белые таблетки скатились на ладонь. Доктор Брандт не раз предупреждал баварца не злоупотреблять ими, но теперь эти предостережения казались почти смешными. Каждый день приносил новую катастрофу, каждый час — новую неопределённость. Мир вокруг рушился, а спокойствие стало роскошью, которую глава охранных отрядов больше не мог себе позволить. Магистр черного ордена проглотил таблетки всухую и лишь затем запил их водой из стоявшего рядом стакана. Мюллер… Одной этой фамилии было достаточно, чтобы испортить черному иезуиту настроение. Он прекрасно понимал, кто начал копать под них. Группенфюрер не остановится, пока не вытащит на свет каждый секрет и лично не преподнесёт его Гитлеру. Честолюбие горело в начальнике гестапо, словно лихорадка. Стать рейхсфюрером было для него уже не мечтой — это превратилось в одержимость. Нужно было что-то предпринять. Закрыв глаза, Генрих медленно вдохнул. Они найдут выход. Рейнхард всегда находил выход. Они спасут себя, спасут своих друзей, спасут всё, что строили вместе. Потому что без этого что останется? Ничего.

***

Через полчаса вернулся Рейнхард. Едва взглянув на него, Генрих почувствовал, как сжался желудок. Лицо мужчины утратило последние остатки цвета, губы были плотно сжаты, а в глазах читалось то, что рейхсфюрер видел крайне редко — страх. Настоящий страх. Не говоря ни слова, Гейдрих сел рядом и почти машинально обнял любовника за плечи. — Я отправил Вальтера домой, — тихо сказал блондин, рассеянно перебирая волосы обожаемого начальника. — Он совершенно вымотан и напуган. Ему трудно даже нормально думать. Генрих кивнул. Состояние Шелленберга было вполне объяснимым. Все знали, как много для него значил Канарис. Старый адмирал был для шефа Абвера не просто начальником. Он был наставником, а почти членом семьи. — Милый… — голос Генриха предательски дрогнул. — Что с нами будет? Рейнхард ответил не сразу. — Если Мюллер добрался до Канариса, — продолжил Гиммлер, — рано или поздно он доберётся и до нас. Между соправителями СС повисло тяжёлое молчание. Наконец бывший морской офицер крепче прижал свое солнышко к себе. — Всё будет хорошо. — голос звучал ровно, слишком ровно. — С нами ничего не случится. Ни с Вальтером, ни со Штирлицем. Обещаю. Но даже пока саксонец это говорил, сомнения продолжали висеть в комнате, словно дым. Как вообще можно было теперь давать такие обещания? Мюллер больше не был единственной угрозой — существовал ещё Кальтенбруннер. Честолюбивый. Терпеливый. Опасный. Человек, чьё влияние на Гитлера за последние годы заметно возросло. Если Мюллер когда-нибудь решит действовать вместе с Эрнстом — это обернётся катастрофой.

***

И, к несчастью, катастрофа пришла раньше, чем Рейнхард успел что-либо предпринять по поводу Канариса. Через два дня всё рухнуло. Гитлер получил подтверждение существования заговора. Доклад лёг на его стол, словно смертный приговор. К тому моменту, как Адольф дочитал его до конца, ярость затмила все остальные чувства. Предательство ранило глубже, чем военные поражения. Глубже, чем наступление врагов. Глубже, чем сам крах войны. Даже Геббельс не смог успокоить диктатора. Гнев фюрера потряс всю Рейхсканцелярию. Приказы были отданы немедленно. Аресты. Казни. Без отсрочек. Без пощады. Гейдрих, Гиммлер — все, кто был связан с заговором. Шелленберг, Штирлиц — все до единого. А где-то в тени Мюллер, несомненно, наблюдал за разворачивающимся хаосом с удовлетворением, уже представляя лестницу из трупов, которая вознесёт его на вершину.

***

Несколько дней спустя Гейдрих отправился на машине к уединённому коттеджу, где Вальтер заперся от всего мира. Над головой ярко светило летнее солнце, но мир всё равно казался удивительно бесцветным. Прохладный ветерок шевелил светлые волосы, когда мужчина вышел из автомобиля. В одной руке блондин нёс стопку книг. В другой держал коробку любимых шоколадных конфет друга. Отцовская скрипка аккуратно лежала рядом. Коттедж стоял в тишине. Слишком тихо. Рейнхард подошёл к двери и вошёл без стука. — Валли, мальчик мой? — позвал он. — Папочка пришел, — чуть в шутливой манере оповестил гость о своем приходе, однако ответа не последовало. Мужчина обнаружил Шелленберга сидящим на полу возле кровати. Колени были крепко прижаты к груди, волосы растрёпаны, лицо небрито. Под усталыми глазами залегли тёмные круги. Одного этого зрелища хватило, чтобы сердце Рейнхарда тяжело сжалось. Вальтер медленно поднял голову. Пожалуй, впервые за многие годы он выглядел полностью сломленным. Рейнхард поставил коробку конфет на прикроватный столик и сел рядом, затем мягко обнял друга за плечи. — Не смотри так, мальчик, — тихо сказал обергруппенфюрер. — Ты напугаешь своего Макса. Шелленберг слабо усмехнулся, хотя в этой усмешке не было ни капли веселья. — Это сводит меня с ума, — голос звучал напряжённо. — Гнев Гитлера… — начальник внешней разведки сглотнул. — А что, если он узнает? Рейнхард повернулся к подчиненному. — Я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось, — слова сорвались автоматически, как дыхание, как инстинкт. Однако впервые Гейдрих не был до конца уверен, что сам в них верит. И всё же саксонец остался ещё ненадолго. Много говорил, много слушал. В конце концов бывшему морскому офицеру удалось добиться обещания, что Вальтер постарается взять себя в руки и вскоре вернётся к работе. Только после этого гость ушёл. Слабая улыбка всё ещё держалась на лице, когда мужчина вышел наружу. Она исчезла мгновенно. Коттедж был окружён. Все пути к отступлению были перекрыты. Рейнхард остановился. Рука машинально потянулась к кобуре. Из группы офицеров вперёд вышел Кальтенбруннер. Выражение его лица ничего не выдавало, зато властный голос отчётливо разнёсся в послеобеденном воздухе: — Герр обергруппенфюрер Гейдрих. — Пауза. — Вы арестованы по обвинению в государственной измене и заговоре против Рейха. На короткое мгновение никто не двигался, а затем Рейнхард выхватил пистолет. Выстрел разорвал тишину. Внутри коттеджа Вальтер застыл на месте. За первым криком последовал другой, а потом начался сущий хаос. Скрипка соскользнула со своего места и ударилась о пол. На отполированное дерево упала тёмная капля. Затем ещё одна. И ещё.

***

Телефон зазвонил сразу после полуночи. Генрих несколько секунд смотрел на него, прежде чем поднять трубку. — Рейхсфюрер Гиммлер слушает. Голос на другом конце линии был ему незнаком. — Герр рейхсфюрер, обергруппенфюрер Гейдрих задержан по обвинению в государственной измене. Конец… его конец. На короткое мгновение Гиммлер закрыл глаза. Жив. Одно только это слово ощущалось как отсрочка от собственной казни. — Его состояние…? — Огнестрельное ранение в плечо. Не смертельно. Он переведён в охраняемую военную тюрьму. Облегчение продлилось лишь секунду. Тюрьма. Арестован. Беспомощен… Связь оборвалась. Генрих медленно опустил трубку. Руки дрожали. Рейхсфюрер тут же сцепил их за спиной. Никто не должен видеть слабость. Никто. Не сейчас, особенно не сейчас.

***

На следующее утро Гиммлер сидел за рабочим столом так, словно ничего не произошло. Доклады были аккуратно разложены, мундир безупречен, лицо спокойно. Лишь едва заметное напряжение в челюсти выдавало бурю, бушующую внутри. В кабинет вошел личный секретарь. — Герр Мюллер здесь. Ну конечно. — Пусть войдёт. Дверь открылась. Гестаповец вошёл с уверенностью человека, который уже считает себя победителем. Он тщательно закрыл за собой дверь. Несколько секунд оба молчали. Затем Мюллер улыбнулся. — Должен признать, Генрих, вы выглядите удивительно спокойным для человека, чей ближайший союзник ожидает суда. Гиммлер никак не отреагировал. — Чего вы хотите? — Сразу к делу? — Улыбка группенфюрера стала шире. — Это мне нравится. Начальник гестапо без приглашения сел в кресло. — События развиваются очень быстро. — Я в курсе. — Гитлер в ярости. — Это мне тоже известно. — Хорошо. — Мюллер наклонился вперёд. — Тогда вы понимаете ситуацию. Молчание. — Он никогда не простит Гейдриха. По-прежнему, молчание. — Вас он ещё может простить. Вот тогда глава Гестапо наконец добился реакции. Серо-зеленые глаза слегка сузились. Мюллер заметил это мгновенно — вот оно. — Что вы предлагаете? — Очень простое соглашение. Генрих едва не рассмеялся. Всё, что касалось группенфюрера, никогда не было простым. — Говорите. Мюллер сложил руки перед собой. — Гейдрих должен умереть. В кабинете стало очень тихо. — Он уже обречён, дружище. Мы оба это знаем, — Мюллер продолжил спокойно. — Суд закончится приговором. — И? — А вы публично от него отречётесь. Генрих смотрел на него. Без выражения, холодно. Мюллер ошибочно принял это за раздумье. — Это спасёт вам жизнь. — Вашу, вы хотите сказать? Начальник Гестапо усмехнулся. — Одно другому не мешает. Рейхсфюрер медленно поднялся со своего места. — Продолжайте. — Если вы будете сотрудничать, Гитлер увидит вашу преданность. Мюллер тоже встал. — Вы сохраните свою должность. — А вы? — Я стану начальником РСХА. Вот оно — правда, то, чего Мюллер хотел с самого начала. Ни справедливости, ни верности — власти. Генрих подошёл к окну. За стеклом Берлин выглядел серым и измученным. Умирающая империя. — Вы просите меня пожертвовать им. — Я прошу вас выжить. Голос Мюллера стал мягче. — Можете отрицать сколько угодно, но альтернатива очевидна. Гиммлер молчал, а Мюллер продолжал давить. — Подумайте как следует. Вы, я, Кальтенбруннер — мы все знаем, чем заканчиваются подобные истории. Начальник гестапо сделал шаг ближе. — Гитлеру нужны головы. Одна у него уже есть, но ему нужно больше. Впервые черный иезуит почувствовал, как настоящий страх угрожает разрушить его тщательно сохраняемое самообладание. Не за себя — за Рейнхарда, за Вальтера. За всех, кто был с ними связан. Группенфюрер внимательно наблюдал за оппонентом. — Я могу помочь. — Вы? — Да. — Пожилой мужчина улыбнулся. — Мир так забавен, не правда ли? Генрих повернулся к нему. Лицо оставалось непроницаемым. — Какие у меня гарантии? — Никаких. — Тогда почему я должен вам доверять? — Не должны. — Ответ удивил рейхсфюрера. Мюллер пожал плечами. — Но вы можете доверять моему честолюбию. — И что это значит? — Это значит, что мне нужна РСХА. Глаза начальника гестапо блеснули. — Если Гейдрих умрёт, я её получу. Если вы выживете, Гитлер останется доволен. Если Гитлер останется доволен, я останусь жив. — группенфюрер развёл руками. — Наши интересы совпадают. Несколько секунд Генрих просто смотрел на тезку-земляка, а затем тихо спросил: — А если я откажусь? Улыбка исчезла с лица Мюллера. Ответ прозвучал мгновенно. — Тогда я позабочусь о том, чтобы ваше имя оказалось рядом с именем Гейдриха. Угроза повисла в воздухе. Ясная. Прямая. Неоспоримая. Никто из них не отвёл взгляд. Наконец Генрих заговорил: — Мне нужно время. Гестаповец кивнул. — Двадцать четыре часа. — Так мало? — События развиваются слишком быстро. Визитер направился к двери, но вдруг остановился. Ещё одно замечание напоследок. — Ах да. — Он обернулся. — Есть ещё кое-что. Генрих промолчал. Лицо Мюллера помрачнело. — Вашего друга допрашивают. По кабинету словно пробежал холод. — И? — Он пока ничего не сказал. Облегчение. Крошечное. Хрупкое. Опасное. Мюллер снова улыбнулся. — Но боль меняет людей. После этого группенфюрер ушёл. Дверь с тихим щелчком закрылась. Впервые с начала разговора Генрих позволил себе сделать полноценный вдох. Двадцать четыре часа. Двадцать четыре часа, чтобы спасти Рейнхарда. Двадцать четыре часа, чтобы спасти самого себя. А где-то в тюремной камере Рейнхард Гейдрих сидел один, раненый и отрезанный от мира, не подозревая, что его судьба уже становится предметом торга между людьми, которые способны улыбаться, обсуждая смерть.

***

Вальтер уже не помнил, как долго сидел здесь. В кабинете было тепло. Слишком тепло. Лампы отбрасывали золотистый свет на отполированное дерево и аккуратно разложенные папки. Всё выглядело упорядоченным, подконтрольным, в отличие от него самого. Руки слегка дрожали на коленях. Воротник был расстёгнут, один рукав порван. На челюсти наливался тёмный синяк — след удара, полученного во время ареста. Кальтенбруннер сидел за столом, спокойно просматривая какой-то документ. Словно ничего не произошло. Словно мир не рухнул. Словно Рейнхард не сидел в тюрьме. Словно Канарис не ожидал своей участи. Словно вся жизнь Шелленберга не свелась к существованию пленника под взглядами своих врагов. Тишина затягивалась. Наконец Эрнст поднял взгляд. — Вы выглядите измождённым. Вальтер горько усмехнулся. — Благодарю за заботу. Австриец проигнорировал сарказм. — Вы должны были умереть. Лицо бригадефюрера потемнело. В памяти вспыхнули события: коттедж, крики снаружи, уверенность в том, что всё кончено. Отчаянное решение, которое молодой мужчина едва не принял, прежде чем вооружённые люди ворвались внутрь. Прежде чем его увели силой. Прежде чем Кальтенбруннер лично распорядился сохранить ему жизнь. Жизнь… Теперь это слово больше походило на наказание. — Вам следовало позволить мне уйти, — пробормотал Вальтер. Кальтенбруннер откинулся на спинку кресла. — Нет. — Почему? — Потому что мёртвые не рассказывают историй. Начальник Абвера стиснул зубы. — Значит, вот кем я для вас являюсь? — Вы полезны. — Ответ последовал мгновенно. Холодный. Практичный. Жестокий. Несколько секунд оба молчали. Затем Вальтер тихо спросил: — Рейнхард жив? Группенфюрер внимательно посмотрел на пленника. Тревогу в голосе Шелленберга невозможно было не заметить. — Да. Облегчение захлестнуло бригадефюрера раньше, чем он успел это скрыть. К несчастью, Кальтенбруннер всё заметил. — Любопытно. Вальтер отвёл взгляд. — Я задал вопрос, а ваше лицо ответило сразу на три. Австриец поднялся и подошёл к окну. — Ранение не смертельное. Шелленберг на мгновение закрыл глаза. Жив. По крайней мере жив. — Пока что, — добавил группенфюрер. Облегчение мгновенно исчезло. — Вам это нравится. — Возможно. — Эрнст повернулся к молодому мужчине. — А возможно, мне просто нравится честность. Вальтер снова усмехнулся, впрочем, без малейшего намёка на веселье. — Честность? — Да. — Австриец скрестил руки на груди. — Вы напуганы. Вальтер промолчал. — Ваши друзья напуганы. — Снова тишина. — И впервые за всю вашу карьеру никто не придёт вас спасать. Эти слова ударили сильнее любого кулака, потому что часть Вальтера боялась, что это правда. Кальтенбруннер вернулся за стол. — Рейх меняется. — Рейх умирает. — На лице австрийца появилась едва заметная улыбка. — Возможно. — Он сел. — Но умирающие государства зачастую самые опасные. Бригадефюрер опустил взгляд. Он чувствовал усталость, такую сильную усталость. Не физическую — полную. Словно каждая уверенность, которая когда-либо у него была, оказалась вырвана с корнем. После долгой паузы Кальтенбруннер снова заговорил: — Скажите мне кое-что. Как вы думаете, что сделает Гиммлер? Это привлекло внимание пленника. Вальтер медленно поднял голову. Группенфюрер внимательно наблюдал за ним. Словно охотник, изучающий раненое животное. — Он спасёт Гейдриха? — Вопрос повис в комнате. — Или спасёт самого себя? Впервые за весь вечер Шелленберг по-настоящему испугался ответа на этот вопрос.

***

В кабинете царил полумрак, несмотря на яркое послеполуденное солнце за окнами. Тяжёлые шторы были плотно задёрнуты, превращая кабинет Генриха в место, которое больше напоминало палату больного, чем центр власти. Возможно, именно этим он и стал. Рейхсфюрер неподвижно сидел за своим столом. Перед ним лежала дюжина докладов. Он не прочитал ни одного. В третий раз за день секретарь осторожно постучал в дверь. — Герр рейхсфюрер, министр ожидает… — Отмените. — Но… — Отмените всё. Секретарь замолчал, а спустя мгновение дверь за ним закрылась. И Гиммлер снова остался один. Или почти один. Доктор Керстен стоял неподалёку, наблюдая за своим пациентом со всё возрастающим беспокойством. Последние несколько дней Генрих почти не спал. У него дрожали руки, головные боли усилились. Настроение металось от ледяного спокойствия до едва сдерживаемой паники. И хуже всего было то, что баварец больше не мог сосредоточиться. Рейхсфюрер тупо смотрел в стену. — Он жив. Керстен ничего не ответил. — Он жив. Слова прозвучали снова, будто магистру черного ордена необходимо было услышать их вслух. — Насколько нам известно, — осторожно произнёс доктор и тут же пожалел об этом. Глаза начальника охранных отрядов резко обратились к верному массажисту. — Насколько нам известно? У Феликса упало сердце. — Я лишь хотел сказать… — Насколько нам известно… Рейхсфюрер внезапно поднялся. Стул с грохотом опрокинулся назад. На мгновение доктор всерьёз испугался, что черный иезуит сейчас потеряет сознание. — В Рейни стреляли. — Генрих начал ходить по кабинету. — Он ранен. — Ещё шаг. — Он в тюрьме. — Ещё один. — И никто ничего мне не говорит, — Голос дрогнул лишь слегка, однако Керстен услышал это. Доктор знал Генриха уже много лет. Он видел признаки. Этот человек разваливался на части. — Я могу навести справки, — мягко предложил массажист. — Нет, — ответ последовал мгновенно. — Если люди увидят, что я задаю вопросы… Голос окончательно затих. Заканчивать мысль и не требовалось — все и так было понятно. Теперь любой разговор был опасен, любой взгляд вызывал подозрения, любой союзник мог стать обвинителем. Рейх пожирал сам себя, а Рейнхард оказался в его челюстях. Керстен наблюдал, как Генрих снова пересёк кабинет. — Ему не следовало там находиться, — эти слова прозвучали почти по-детски, как отчаянная попытка переписать реальность. — Ему следовало держаться подальше. — Тишина. — Ему следовало меня послушать. Ещё одна пауза. А затем рейхсфюрер рассмеялся. Ужасный смех. Короткий. Безрадостный. Надломленный. — Нет. — Плечи его опустились. — Это ложь. — Рейхсфюрер тяжело опустился в кресло. — Он никогда не стал бы держаться в стороне. Керстен молчал, а Гиммлер тем временем продолжил: — Рейни всегда верил, что сможет всё исправить. — Впервые Генрих улыбнулся. Настоящей улыбкой. Маленькой и болезненной. — Он всегда считал себя самым умным. Улыбка исчезла. — А теперь мой Рейни сидит в камере. Кабинет вновь погрузился в тишину. Минуты тянулись одна за другой. Наконец Гиммлер заговорил: — Столько лет… — Голос рейхсфюрера стал почти шёпотом. — Столько лет ы всё строили вместе. Взгляд мужчины был устремлён куда-то далеко. Не на кабинет, не на войну, не на доклады — на воспоминания. — Он всегда был рядом. — Пауза. — Когда все остальные лгали, когда все остальные исчезали, когда все остальные предавали лишь мой милый Рейни оставался рядом. Керстен почувствовал, как что-то болезненно сжалось в груди. Потому что сейчас говорил не политик, не рейхсфюрер, не один из самых могущественных людей Германии. Это был просто испуганный человек, наблюдающий, как исчезает тот, кого он любит. — Генрих… — Рейхсфюрер не ответил. — Генрих! — Медленно Гиммлер поднял взгляд. — А что, если они его убьют? — Вопрос прозвучал так тихо, что доктор едва его расслышал. — Что, если они просто ждут подходящего момента? — Дыхание Генриха стало неровным. — Что, если Мюллер убедит Гитлера? — Ещё один вдох. — Что, если Кальтенбруннер уже убедил? Паника возвращалась. Феликс видел это. Навязчивые мысли. Неспособность перестать представлять катастрофу. — Что, если Рейни там совсем один? — продолжал Генрих. — Что, если они причиняют ему боль? — Теперь его руки заметно дрожали. — Что, если он думает, что я его бросил? Керстен подошёл ближе. — Вы ничего этого не знаете. — Нет, не знаю. И именно в этом заключалась проблема — не знать. Не иметь возможности помочь. Не иметь возможности защитить. Неопределённость уничтожала. Внезапно Генрих ударил кулаком по столу. Грохот разнёсся по кабинету. — Будь они прокляты! — Голос сорвался вверх! — Будь проклят Мюллер! — Ещё один удар. — Будь проклят Кальтенбруннер! — Бумаги разлетелись по кабинету. — Будь прокляты они все! Вспышка закончилась так же быстро, как и началась. Рейхсфюрер бессильно опустился обратно в кресло. Измотанный, тяжело дышащий. Несколько минут оба молчали. Наконец Керстен положил руку пациенту на плечо. — Вам нужен отдых. На лице баварца появилась горькая улыбка. — Отдых? — Он посмотрел на врача. — И как, по-вашему, я должен отдыхать? У Керстена не нашлось ответа. Рейхсфюрер перевёл взгляд на тёмное окно. Где-то за пределами Берлина. Где-то за бетонными стенами и железными решётками. Рейнхард был жив. По крайней мере пока. И впервые за многие годы Генрих осознал, что больше не существует власти, к которой он мог бы обратиться, приказа, который мог бы подписать, или подчинённого, которому мог бы велеть всё исправить. Власть оставила его. Осталось только ждать. И ожидание, как он теперь понял, оказалось гораздо ужаснее страха.

***

В кабинете стало ещё темнее. Никто не удосужился включить лампы. Последние остатки дневного света просачивались сквозь шторы, окрашивая комнату в оттенки серого. Доктор Керстен по-прежнему сидел напротив Генриха. Несколько минут оба молчали. Даже сама тишина казалась измученной. Наконец доктор тяжело вздохнул. — Вам нужно мыслить ясно. Генрих издал пустой, безрадостный смешок. — Правда? — Да. Рейхсфюрер потёр виски. Головная боль вернулась. Хотя, по правде говоря, она уже давно никуда не уходила. Керстен подался вперёд. — Вам нужно услышать кое-что неприятное. — Нет. — Нужно. Гиммлер опустил руки. Доктор редко ему возражал, а когда всё же делал это, причина обычно была серьёзной. — Что именно? Массажист помедлил, но всё же сказал: — Вам нужно отдалиться от Гейдриха. Баварцу на мгновение показалось, будто он ослышался. — Что вы сказали? — Вы меня услышали. — Голос доктора оставался спокойным. — Если вы хотите пережить всё это, вам необходимо дистанцироваться от Рейнхарда. Наступившая тишина стала почти опасной. — Вы не можете его спасти. — Он жив. — Пока что. Ответ ударил словно нож. Керстен тут же пожалел о сказанном, однако продолжил: — Если Гитлер решит, что вы были замешаны… — Я был замешан. — Слова сорвались прежде, чем Генрих успел себя остановить. Доктор застыл. Несколько секунд никто не двигался. Затем глава СС закрыл лицо руками. Одно это признание словно состарило его на несколько лет. — Я знаю. — Голос личного массажиста смягчился. Рейхсфюрер поднял взгляд. Серо-зеленые глаза были покрасневшими. Уставшими. Испуганными. — Знаете, что пугает меня больше всего? Керстен промолчал. Позволяя ему говорить. — Это не тюрьма. — голос Генриха дрожал. — И даже не смерть. — Пауза. — Меня пугает то, что он узнает. Доктор сразу понял. Речь шла не о заговоре, а о чём-то другом. О чём-то гораздо более личном. — Генрих… — Нет. — Рейхсфюрер резко поднялся. Стул с громким скрежетом отъехал назад. — Нет. — мужчина снова начал ходить по кабинету. — Если они будут допрашивать его достаточно долго… Вдох. — Если доберутся до переписки… — Ещё вдох. — Если кто-нибудь заговорит… Голос его надломился. — Что, если они узнают всё? Что, если Гитлер узнает о нас? Керстен на мгновение закрыл глаза. Этот вопрос мучил Генриха уже несколько дней, а может быть, и гораздо дольше. — Что, если он уже знает? — Дыхание рейхсфюрера участилось. — Что, если ему расскажет Мюллер? — Ещё шаг. — Что, если это сделает Кальтенбруннер? — Его руки снова дрожали. — Он и так ненавидит Рейнхарда. Теперь слова лились всё быстрее, словно годы страха наконец нашли выход. — Что, если они используют это против него? Керстен поднялся со своего места. — Генрих. — Что, если они захотят сделать из него пример? — Генрих. — Что, если… — Генрих! Доктор наконец взял Гиммлера за плечо. Не грубо. Твёрдо. Достаточно, чтобы остановить этот поток мыслей. Рейхсфюрер замолчал. Некоторое время кабинет наполняло лишь его неровное дыхание. Затем Феликс заговорил: — Сейчас вы представляете себе сотню разных катастроф. — Потому что они возможны. — Да. Многие вещи возможны. — Доктор сделал паузу. — Но ни одна из них пока не произошла. Генрих медленно сел обратно. Панику временно сменила усталость. Хотя бы на время. Керстен занял кресло рядом. — Вам нужно готовиться к реальности. Рейхсфюрер горько усмехнулся. — К реальности. — Да. — Доктор сложил руки. — Если Гитлер предложит вам выход… Гиммлер уже понял, к чему идёт разговор. Его лицо потемнело. — Не надо. — Вы обязаны это обдумать. — Не надо. — Если он даст вам возможность спасти себя… — Я сказал — не надо. Слова прозвучали почти как мольба. Керстен замолчал на несколько долгих секунд, а затем тихо произнёс: — Вы не сможете помочь ему, если будете мертвы. Эта фраза ударила сильнее всего остального, потому что Генрих понимал: в ней была доля правды. И именно поэтому он её ненавидел. Рейхсфюрер смотрел в пол. — А если его казнят? Вопрос прозвучал так тихо, что едва напоминал человеческий голос. Керстен не ответил сразу. — А если я больше никогда его не увижу? — Голос дрожал. — А если последнее, что он запомнит — как его уводили прочь? У доктора сжалось сердце. — Генрих… — А если Рейни думает, что я его бросил? Кабинет вдруг показался слишком тесным, слишком тихим. Слишком пустой. Керстен видел могущественных людей в страхе. Видел их в гневе. Параноидальными. Жестокими. Сломленными. Но это было чем-то иным. Это было горе, пришедшее ещё до самой утраты. Горе человека, которого заставили ждать. Представлять. Бояться. Ничего не делать. И, возможно, именно это было самым жестоким наказанием из всех. После долгого молчания Генрих заговорил снова. Не как рейхсфюрер, не как политик, не как один из самых влиятельных людей Германии. А просто как испуганный человек. — Я не знаю, как его спасти. Признание повисло между ними. Массажист отвёл взгляд. Потому что впервые с того момента, как вошёл в кабинет… он тоже этого не знал.

***

Спустя несколько часов Генрих обнаружил себя стоящим перед кабинетом Кальтенбруннера. Путь сюда показался баварцу намного длиннее, чем был на самом деле. Каждый коридор будто был наполнен чужими взглядами. Каждый проходящий офицер словно что-то знал или что-то подозревал. А может быть, всё это существовало только в воспаленном воображении. В последнее время Генрих уже не доверял даже собственным мыслям. Черный иезуитн поправил перчатки, одернул мундир, заставил дыхание выровняться. Рейхсфюреры не впадают в панику. Рейхсфюреры не врываются в кабинеты, требуя сведений о заключённых, особенно о таких заключённых. Нет. Нужно было быть осторожным. Профессиональным. Отстранённым. Маска должна была оставаться на месте. Это было всё, что у Гиммлера ещё осталось. Секретарь объявил о прибытии высокопоставленного посетителя. Через несколько мгновений тяжёлая дверь открылась. Кальтенбруннер сидел за большим столом, заваленным докладами. В отличие от Генриха, он выглядел совершенно спокойным, даже довольным. Австриец вежливо поднялся. — Герр рейхсфюрер. — Кальтенбруннер. Приветствия были учтивыми. Атмосфера — нет. — Прошу. — группенфюрер указал на кресло. — Что привело вас ко мне? Он прекрасно знал что. Генрих прекрасно знал, что тот знает. Однако правила игры требовали соблюдения. Рейхсфюрер сел. Его осанка оставалась безупречной. — Я пришёл по поводу расследования. На губах Кальтенбруннера появилась слабая улыбка. — Какого именно расследования? Гиммлер подавил желание стиснуть зубы. — Заговора. — Ах. — Улыбка стала шире. — Конечно. Некоторое время оба молчали. Каждый изучал другого. Искал. Оценивал. Ждал. Наконец Генрих сложил руки перед собой. — Каковы результаты? Эрнст удобно откинулся назад. — Довольно значительные. — Ответ был мучительно расплывчатым. — И? Австриец открыл папку. Медленно. Слишком медленно. Словно намеренно испытывая терпение гостя. Он просмотрел несколько страниц, затем снова закрыл её. — Полагаю, вы спрашиваете о Гейдрихе. Одна только эта фамилия казалась опасной. Пульс Генриха участился, но лицо осталось неподвижным. — Я спрашиваю обо всех подозреваемых. — Лжец. Слово не прозвучало вслух. Но выражение лица группенфюрера говорило именно это. Австриец тихо усмехнулся. — Он жив. Облегчение ударило Генриха мгновенно с огромной силой. Он почти возненавидел себя за это. К счастью, многолетняя выдержка позволила сохранить невозмутимый вид. — Едва ли? — Нет. — Кальтенбруннер пожал плечами. — Ранение неприятное, но не смертельное. Мысленно глава охранных отрядов поблагодарил все силы мира. Жив. Всё ещё жив. Пока что. — А допрос? — Вопрос прозвучал достаточно профессионально. По крайней мере, баварец надеялся на это. Кальтенбруннер выглядел развеселённым. — По моему мнению? — Австриец закрыл папку. — В нём нет необходимости. Гиммлер почувствовал, как что-то холодное опустилось ему в желудок. — Что вы имеете в виду? Лицо Кальтенбруннера стало жёстче. — Именно то, что сказал. В кабинете стало тихо. Голос австрийца похолодел. — Заговор. — Шаг. — Государственная измена. — Ещё шаг. — Попытка подорвать власть фюрера во время войны. — Взгляд группенфюрера остановился на визитере. — По моему мнению, Гейдриха следует немедленно передать расстрельной команде. На секунду Генрих забыл, как дышать. Расстрельная команда. Немедленно. Без суда. Без отсрочки. Без шанса. Без надежды. Каким-то образом мужчина заставил себя остаться сидеть. Каким-то образом сумел заговорить спокойно. — Вы удивительно торопитесь. Кальтенбруннер улыбнулся. — А вы бы не торопились? — Ответ прозвучал слишком быстро, слишком естественно. Этот человек явно представлял себе подобный исход раньше. Возможно, много раз. — Он предал Рейх. — Предположительно. — Поправка вырвалась раньше, чем Генрих успел себя остановить. Ошибка. Опасная ошибка. Эрнст заметил её мгновенно. Их взгляды встретились. На несколько долгих секунд. Затем австриец снова хищно улыбнулся. — Вы меня удивляете. Стук собственного сердца гремел в ушах Генриха. — Чем же? — В вашем голосе почти слышится сочувствие. Рейхсфюрер заставил себя слегка усмехнуться. — Это не сочувствие. Это осторожность. — Правда? — Казнить высокопоставленных чиновников, не получив сперва всей информации, — крайне неэффективно. — к счастью объяснение пришло быстро. Кальтенбруннер задумался, потом кивнул. — Разумно. Облегчение мелькнуло лишь на мгновение, только на мгновение. — И всё же… — австриец снова сел. — Сомневаюсь, что эта информация имеет значение. — Он сложил руки перед собой. — Заговор уже мёртв. Пауза. — Теперь мы просто решаем, кто умрёт вместе с ним. Слова эхом отозвались в голове Генриха. Кто умрёт вместе с ним. Впервые за этот вечер настоящий страх начал пробиваться сквозь железное самообладание. Не страх за себя. Пока ещё нет. Страх за Рейнхарда. Страх перед подписанным приказом. Перед назначенной казнью. Перед рассветом, которого любовник никогда не увидит. И хуже всего — страх, что ему придётся стоять в стороне и наблюдать за этим. Кальтенбруннер внимательно следил за визитером. Почти с любопытством. — С вами всё в порядке, герр рейхсфюрер? — Вопрос ощущался как ловушка. Магистр черного ордена немедленно поднялся. Безупречная осанка. Безупречное лицо. Безупречная ложь. — Разумеется. Группенфюрер кивнул. — Хорошо. Ни один из них в это не поверил. Рейхсфюрер поправил перчатки, собираясь уйти, но остановился. Последний вопрос. Заданный настолько небрежно, насколько он только мог. — Когда состоится следующий допрос? Глаза австрийца сузились. Подозрение. Лишь на мгновение. Потом исчезло. — Завтра утром. Генрих кивнул. — Держите меня в курсе. — Разумеется. Рейхсфюрер направился к двери. Его шаги оставались размеренными. Контролируемыми. Полными достоинства. И только оказавшись в коридоре, Гиммлер почувствовал, как маска начинает трескаться. Расстрельная команда. Эти слова бесконечно повторялись в измученной голове. Расстрельная команда. И впервые после ареста Рейнхарда Генрих осознал нечто по-настоящему ужасающее — у него заканчивалось время.

***

Ночь окончательно опустилась на здание. Коридоры затихли. Большинство ламп уже погасили, и лишь редкие светильники продолжали гореть в дальних кабинетах. Вальтер сидел один. С тех пор как с ним в последний раз кто-то разговаривал, прошли часы. В какой-то момент он перестал считать. Кабинет больше не казался настоящим. Ничто не казалось настоящим. Ни стол, ни стены, ни охрана за дверью, ни будущее, особенно будущее. В замке заскрежетал ключ. Бригадефюрер даже не поднял головы. Дверь открыласьи вошёл Кальтенбруннер. На этот раз в его руках не было папки. Одного этого оказалось достаточно, чтобы Шелленберг почувствовал тревогу. Австриец закрыл за собой дверь и остался стоять, наблюдая, изучая, выжидая. — Чего вы хотите? — устало спросил Вальтер. Визитер едва заметно улыбнулся. — Я узнал кое-что интересное. Глава Абвера промолчал. Австриец медленно сделал несколько шагов вперёд. — Вы всегда были осторожны. — Пауза. — Очень осторожны. — Вальтер почувствовал, как в животе завязывается узел. — Но идеальных людей не существует. Тишина затянулась. Затем Эрнст произнёс одно-единственное имя: — Макс. Молодой мужчина застыл, кровь отхлынула от лица. На мгновение показалось, что он ослышался. Улыбка группенфюрера стала чуть шире. Вальтер не мог произнести ни слова. Кабинет внезапно стал слишком маленьким, слишком тёплым, слишком опасным. — Вы ведь не думали, что никто не знает? — В голосе австрийца почти слышалось веселье. Шелленберг медленно поднялся. — Нет… — Голос едва вырвался наружу. — Нет… — О, ещё как знают. — Кальтенбруннер скрестил руки на груди. — Это потребовало некоторых усилий. — Пауза. — Но рано или поздно секреты перестают быть таковыми. Вальтер смотрел на своего мучителя не в силах пошевелиться, не в силах думать. Его самый страшный кошмар только что стал явью. Тем временем группенфюрер продолжил: — Я решил, что вы должны услышать это от меня. — слова звучали неправильно, ужасно неправильно. Шелленберг уже понимал, что ему не понравится то, что последует дальше. Лицо австрийца утратило последние остатки мягкости. — Макс мёртв. Несколько секунд Вальтер просто смотрел на визитера. Фраза отказывалась обретать смысл. Мёртв. Слово бесполезным эхом звучало в измученном сознании. — Нет… — Голос сорвался. — Нет! Эрнст никак не отреагировал. Бригадефюрер сделал шаг назад, потом ещё один. — Нет… Однако отрицание ничего не меняло. Австриец молчал, позволяя реальности осесть, позволяя боли расти. Колени Вальтера внезапно ослабли. Кабинет расплылся перед глазами. Не из-за ран, не из-за усталости — из-за горя. Чистого, всепоглощающего горя. — Штирлиц не имел ко всему этому никакого отношения. Даже для самого бригадефюрера этот протест прозвучал жалко. Кальтенбруннер пожал плечами. — Это не имело значения. Вальтер опустил голову, руки дрожали. Он больше не мог этого скрывать, не мог больше притворяться. Всё, чего Шелленберг боялся становилось реальностью. Канарис. Рейнхард. Заговор. А теперь ещё и это. Одно за другим глава Абвера терял всё, что было ему дорого. Группенфюрер молча наблюдал. Удовлетворённо. Не из-за самой информации, а из-за того, что она сделала. Австриец не сломал тело Вальтера — он сломал нечто гораздо более ценное — надежду. Спустя долгое время молодой мужчина тяжело опустился в кресло. Лицо его скрылось в ладонях. Впервые после ареста ему стало совершенно безразлично, что о нём думает Кальтенбруннер. Даже просто сидеть прямо теперь требовало слишком много сил. Австриец повернулся к двери. Перед тем как уйти, он остановился. — Вам следует немного отдохнуть. На это предложение Вальтер лишь тихо рассмеялся. Маленьким, надломленным смехом. Ни один из них не верил, что сон вообще придёт. Дверь закрылась, замок щёлкнул и Шелленберг снова остался наедине с тишиной. Только теперь эта тишина казалась гораздо тяжелее, чем прежде.

***

Тишина стала невыносимой. После ухода Кальтенбруннера Вальтер сидел неподвижно ещё очень долго. Ему казалось — часы. Теперь в кабинете было темно. Лишь узкая полоска лунного света пересекала пол. Макс мёртв. Эти слова бесконечно повторялись в голове. Снова, и снова, и снова, пока не перестали звучать как слова вообще. Бригадефюрер прижал ладони к глазам, словно мог заставить эту мысль исчезнуть, словно мог проснуться. Однако вместо пробуждения пришло далекое, но до боли родное воспоминание. Летний вечер. Несколько месяцев назад, а может и несколько лет. Точная дата больше не имела значения, осталось только ощущение. Коттедж, их коттедж. В воздухе пахло соснами и свежескошенной травой. Вальтер сидел на ступеньках веранды, безуспешно пытаясь читать очередной доклад. Макс сидел рядом. Несколько минут они не говорили ни слова и это было приятно. Та самая тишина, которую могут разделить только люди, которым слова уже не нужны. Бригадефюрер помнил, как начал раздражаться. Не на Штирлица — на доклад. Какой-то идиот в Берлине сумел написать тридцать страниц, не сказав при этом абсолютно ничего. С тяжёлым стоном Шелленберг отбросил папку в сторону. Всеволод рассмеялся тёплым смехом. Тем самым смехом, который всегда заставлял его непосредственного начальника улыбнуться, даже если ему этого не хотелось. — Неужели настолько все плохо? — спросил Макс. — Ужасно, — простонал бригадефюрер. — Хуже предыдущего? — продолжал допытываться штандартенфюрер. — Намного хуже, — пробурчал глава внешней разведки. Бывший советский разведчик сделал вид, что задумался. — Тогда, может быть, его стоит сжечь? — серьезным тоном предложил Владимиров. Вальтер посмотрел на любимого с неподдельным ужасом. — Это официальный документ, — попытался возразить Шелленберг. — И что? — поднял бровь русский. Вальтер невольно рассмеялся, на что Макс победно улыбнулся. Воспоминание сменилось. Теперь они шли через лес. Бригадефюрер помнил солнечный свет, пробивающийся сквозь деревья. Помнил, как Макс рассказывал о чём-то совершенно незначительном. О книге, или о собаке, или о погоде. Глава Абвера уже не мог вспомнить. Остался только звук родного голоса и ощущение того, насколько всё тогда было просто. Никаких заговоров, никаких расследований, никаких арестов, никакого страха. Просто ещё один день, обычный день. День, который Вальтер сейчас отдал бы за что угодно. Воспоминание снова изменилось. Зимняя ночь. За окном падал снег. Макс спал на диване, одна рука свисала вниз. На груди лежала книга. Вальтер помнил, как почти десять минут просто смотрел на возлюбленного без всякой причины, только потому, что мог, только потому, что Штирлиц был рядом. Живой. В безопасности. Его. Бригадефюрер внезапно закрыл лицо руками. Воспоминание рассыпалось и вернулся кабинет, вернулась темнота, вернулась реальность. Из груди вырвался надломленный звук, потом ещё один и ещё. Плечи задрожали. — Нет… — Шёпот едва был слышен. — Нет… Молодой мужчина прижал дрожащую руку ко рту, словно мог удержать себя от окончательного падения. Не получилось. Горе оказалось слишком сильным, слишком тяжёлым, слишком настоящим. — Макс! — Голос сорвался. Имя эхом разнеслось по пустому кабинету. Услышать его было некому. Никому, кроме охраны за дверью, но им было всё равно. Вальтер опустил голову, слёзы застилали глаза. — Я даже не попрощался… — Слова вырывались между неровными вдохами. — Я даже… Голос окончательно отказал. Кабинет оставался безмолвным, жестоко безмолвным. Словно мир уже двинулся дальше, словно Штирлиц просто исчез и не оставил после себя ничего. Вальтер сжал кулаки. На одно невозможное мгновение он представил, как открывает дверь коттеджа и видит любовника там. Улыбающегося, спрашивающего, почему шеф выглядит таким несчастным. Жалующегося на работу. Смеющегося над какой-нибудь глупостью. Живого, просто живого. Фантазия продлилась лишь секунду, а потом реальность раздавила её. И внезапно Шелленберг заплакал уже открыто. Без достоинства, без самообладания, без тщательно выстроенной маски. Осталось только горе. Сырое, невыносимое. — Макс… — Голос сорвался во что-то среднее между рыданием и криком. — Ты мне нужен. — Слова отразились от стен и естесственно, что ответа не последовало. Только тишина. Холодная, бесконечная. И впервые с момента своего ареста бригадефюрер почувствовал себя по-настоящему одиноким.

***

Три дня. Семьдесят два часа. Именно столько ждал Генрих. Три дня встреч, которые он едва помнил. Три дня слухов. Три дня, проведённых в мыслях обо всех возможных судьбах, которые могли постигнуть Рейнхарда за тюремными стенами. К тому моменту, когда разрешение наконец было получено, Гиммлер чувствовал себя так, словно постарел на десять лет. Официально это был допрос. Официально рейхсфюрер убедил власти, что никто не понимает мышление Гейдриха лучше, чем он. Официально он пришёл сюда, чтобы получить информацию и ничего более. По- видимому, ложь оказалась достаточно убедительной раз у Хайни все получилось.й. Тюремный коридор казался бесконечным. Холодные каменные стены уходили вдаль. Сапоги гулко отдавались эхом по бетонному полу. Рядом шёл охранник, другой следовал позади. Никто из них не говорил ни слова, никто из них не доверял Гиммлеру. От этого осознания у Генриха неприятно сжался желудок. Теперь за ним следили. Все за ним следили. Наконец они подошли к камере. Один из охранников снял с пояса связку ключей, металл заскрежетал о металл. Этот звук показался неестественно громким. — У него десять минут, — сказал охранник. Всего десять. Генрих кивнул. Ключ повернулся и тяжёлая дверь открылась. И мир остановился. Несколько мгновений никто из них не двигался. Рейнхард сидел на узкой койке у дальней стены. Тюремная роба выглядела на блондине неправильно, всё выглядело неправильно — повязка на плече, усталость на лице, глубокие тени под глазами. Одно ужасное мгновение Генрих мог лишь смотреть, потому что реальность оказалась хуже любого кошмара. Не мёртв, пока ещё нет.Однако заключённый, раненый, сломленный обстоятельствами, которые ни один из них не мог контролировать. Затем Гейдрих поднял взгляд и их глаза встретились. Больше ничего не существовало: ни охранника за дверью, ни тюрьмы, ни войны — только этот единственный момент. Облегчение накрыло Генриха так внезапно, что он едва не пошатнулся. Жив. Жив. Жив. Это слово снова и снова звучало в его сознании. Рейнхард заметил всё сразу — страх, бессонные ночи, мучения. Всё то, что магистр черного ордена столько дней скрывал от всего мира. Взгляды заговорили раньше, чем кто-либо успел открыть рот. Ты жив. Едва. Они причинили тебе боль? Недостаточно. Ты в безопасности? Нет. На губах Рейнхарда появилась тень улыбки, совсем крошечная. Но она была. И из-за неё Гиммлер едва не потерял над собой контроль. Три дня. Три дня он боялся, что больше никогда не увидит эту улыбку. Охранник прочистил горло и чары рассеялись. Неохотно, болезненно. Баварец вошёл внутрь, дверь осталась открытой. Охранник остался на своём месте, наблюдая, слушая, ожидая ошибки. Ни один из любовников не собирался её совершать. Рейхсфюрер сложил руки за спиной. Профессионально, сдержанно, безупречно. — Герр Гейдрих. — Официальное обращение прозвучало нелепо. Судя по всему, обергруппенфюрер думал так же. Его взгляд на мгновение смягчился. — Герр рейхсфюрер. Та же игра, та же ложь. Для охранника, для собственного выживания. Генрих сел напротив заключенного. Между ними стоял маленький стол, который казался океаном. Несколько мгновений оба молчали. Просто изучали друг друга. Запоминали, убеждались, проверяли, что всё это реально. Тишина становилась почти болезненной. Затем Гиммлер заметил синяк под челюстью Рейнхарда. Что-то болезненно сжалось у баварца в груди. Блондин заметил, что любимый заметил. Едва заметное покачивание головой последовало сразу же. Не надо, не спрашивай, не реагируй. Генрих понял. Ещё один разговор, состоявшийся исключительно взглядами. Охранник переминался с ноги на ногу. Скучающий, ждущий вопросов, ждущий допроса. Поэтому рейхсфюрер наконец открыл папку, которую принёс с собой. Бумаги внутри ничего не значили. Никого из них они не интересовали. — Как с вами обращаются? — спросил пришедший. Совершенно разумный вопрос. Официальный, профессиональный. Рейнхард слегка откинулся назад. — Настолько хорошо, насколько вообще можно ожидать. — Ответ был столь же официальным и столь же лживым. Их взгляды снова встретились. И внезапно Генрих понял нечто ужасающее — любовник успокаивал его. Даже здесь. Даже сейчас заключённый пытался утешить свободного человека. От этого осознания у черного иезуита едва не разорвалось сердце. Впервые выражение лица Рейнхарда изменилось. Лишь немного, но Генрих заметил. Беспокойство. Не за себя — за возлюбленного. За то, что эти дни сделали с ним. Что они сделали с тобой? Казалось, эвопрос был написан прямо у блондина на лице. Гиммлер отвёл взгляд не в силах ответить, не в силах признаться, насколько близок он был к тому, чтобы окончательно сломаться. Охранник зевнул. Скучающий, непонимающий. А может, просто не заинтересованный. Хорошо. Пусть скучает. Пусть думает, что это всего лишь очередной допрос. Никто из любовников не стал его разубеждать. Минуты шли, задавались вопросы, давались ответы. Ничего из этого не имело значения. Настоящий разговор происходил в другом месте. Во взглядах, которые задерживались чуть дольше положенного, в незаконченных выражениях лиц, в невыносимом облегчении от того, что они снова видят друг друга живыми. Наконец охранник посмотрел на часы. — Время. — Слово ударило, словно выстрел. Нет, только не сейчас. Не после каких-то десяти минут. Генрих медленно поднялся. Рейнхард сделал то же самое. Несколько мгновений они стояли друг напротив друга. Никто из них не мог сказать того, что действительно хотел. Не здесь, не при свидетелях. Не тогда, когда смерть нависала над каждым словом. Поэтому мужчинам осталась только тишина. Последний взгляд, последний обмен. Держись. Пытаюсь. Не сдавайся. Не сдамся. Охранник шагнул вперёд. Момент закончился. Дверь начала закрываться. И последнее, что увидел Гиммлер был его милый Рейни, стоящий посреди камеры и провожающий его взглядом, словно тоже пытался запомнить. Тяжёлая металлическая дверь захлопнулась. Звук эхом разнёсся по коридору. Генрих продолжил идти. Ровно, с достоинством, под контролем. И только завернув за угол, скрывшись от глаз охранника, магистр черного ордена наконец позволил себе снова вдохнуть.

***

Обратный путь по коридору казался длиннее. Возможно, потому что теперь Генриха вперёд больше не вела надежда, а только воспоминания. Охранники шли в нескольких шагах позади. Их сапоги гулко отдавались эхом по каменному полу. В воздухе стоял слабый запах сырого бетона и старого железа. Этот запах напомнил рейхсфюреру о других словах Рейнхарда. Это был единственный раз, когда Гиммлер видел обычно сильного и несгибаемого возлюбленного по-настоящему сломленным. Не злым, не холодным, не расчётливым — сломленным. Хайни вспомнил, как нашёл обергруппенфюрера одного после нескольких суток без сна. Бесконечные расследования, обвинения, давление, враги, окружавшие их со всех сторон. Рейнхард сидел в темноте. Неподвижно, молча, глядя в пустоту. Сначала Генрих подумал, что Гейдрих уснул. Но затем саксонец заговорил. Не поднимая головы, голосом настолько уставшим, что его было почти невозможно узнать. — Я устал. — Слова были слишком тихими, однако рейхсфюрер все равно сумел их различить. Воспоминание ударило Генриха с мучительной ясностью. Каждая деталь, каждое слово, каждая секунда. Хайни вспомнил, как сел рядом, как спросил, что случилось. Как не получил ответа, только молчание, а потом наконец услышал: — Я не знаю, сколько ещё смогу так продолжать. Тогда Генрих не придал этим словам значения. Он тихо рассмеялся. Сказал, что время от времени каждый чувствует себя перегруженным, что завтра будет легче, что они найдут выход. Но Гейдрих посмотрел на любимого и Генрих сразу понял, что всё гораздо серьёзнее. Намного серьёзнее. В голубых глазах была настоящая боль. Одиночество, которое испугало Хайни. Он вспомнил, как взял свое солнышко за руку, вспомнил, как пообещал, что бы ни случилось, Рейнхарду не придётся проходить через это одному. Воспоминание растаяло. Вернулся коридор, вернулась тюрьма, вернулось настоящее. И внезапно Генрих почувствовал, как в глазах начинает жечь. Потому что теперь его несгибаемый любовник действительно был один. За железными дверями, за бетонными стенами, среди врагов. И Гиммлер почти ничего не мог сделать. Зрение затуманилось. Мужчина остановился. Из груди вырвался резкий вдох. Потом ещё один. Охранники обменялись недоумёнными взглядами. Один из них осторожно подошёл ближе. — Герр рейхсфюрер? Генрих не ответил. Теперь охранник выглядел по-настоящему обеспокоенным. — Господин? Рейхсфюрер быстро отвернулся. Пытаясь взять себя в руки. Безуспешно. Слеза скатилась по щеке. Потом ещё одна. Охранник застыл. Похоже, он никогда не представлял себе Генриха Гиммлера плачущим. Сам Генрих тоже. — Господин…? — Вопрос прозвучал неуверенно, осторожно, почти испуганно. Генрих тихо надломленно рассмеялся. Однако этот звук совсем не походил на смех. — Ничего. — Голос сорвался. Ложь была слишком очевидной. Охранник на миг замялся, а потом тихо спросил: — Всё в порядке? На мгновение Генрих хотел дать привычный ответ. Конечно. Всё хорошо. Возвращайтесь к своим обязанностям. Забудьте, что что-либо видели. Но вместо этого черный иезуит посмотрел вдаль по бесконечному коридору. На ряды запертых дверей, на тени, растянувшиеся по полу и прошептал: — Нет. Собственная честность удивила даже его самого. Охранник промолчал, не зная, что ответить. Через несколько секунд рейхсфюрер вытер глаза, оправил мундир, поправил перчатки, медленно восстанавливая маску часть за частью. Рейхсфюрер вернулся, а испуганный человек исчез. По крайней мере внешне. — Пойдёмте дальше. Охранник кивнул. Больше никто не упоминал слёзы. И всё же, пока они продолжали идти, Генрих не мог перестать думать о Рейнхарде, стоящем в одиночестве посреди камеры. Ждущем, терпящем, пытающемся быть сильным за них обоих. И впервые после ухода из комнаты для допросов рейхсфюрер почувствовал нечто хуже страха — беспомощность. Потому что власть, титулы, полномочия — ничто из этого не могло открыть ту запертую тюремную дверь.

***

Новости пришли незадолго до рассвета. Не по официальным каналам, не через секретаря, не в виде доклада с печатями и подписями, а просто в виде записки под дверь кабинета Генриха просто подсунули сложенный листок бумаги. И больше ничего. Рейхсфюрер несколько секунд смотрел на клочок бумаги, прежде чем поднять. Инстинкты подсказывали не открывать его. В последнее время любая информация несла опасность, любой разговор грозил катастрофой. Каждая тайна словно стремилась столкнуть черного иезуита ещё ближе к пропасти. И всё же баварец развернул листок. Сообщение внутри было коротким, мучительно коротким. «Специальный трибунал соберётся через четыре дня. Дело Рейнхарда Гейдриха будет рассмотрено. Рекомендация канцелярии Кальтенбруннера: немедленное вынесение приговора». И всё. Без подписи. Без объяснений. Без утешения. Генрих прочитал записку дважды. Потом в третий раз. Потом ещё раз. Словно повторение могло изменить написанное, но не изменило. Четыре дня. Четыре дня до того момента, когда чужие люди решат, жить Рейнхарду или умереть. Четыре дня до того, как чиновники и соперники смогут стереть человека, который годами стоял рядом с рейхсфюрером. Всего лишь четыре дня. Листок выскользнул из ослабевших пальцев. Несколько секунд Гиммлер просто сидел. Неподвижно. В кабинете стояла странная тишина. За окнами Берлин начинал просыпаться. По улицам двигались автомобили. В отдалённых кабинетах звонили телефоны. Секретари спешили по коридорам. Механизм государства продолжал свою бесконечную работу, совершенно равнодушный к личным трагедиям. Генрих опустил голову, ладонь закрыла глаза. Головная боль вернулась мгновенно. В последнее время баварцу уже трудно было вспомнить день без неё. Четыре дня. Что он мог сделать за четыре дня? Ничего. Это осознание ударило сильнее самой новости. Ничего. Рейхсфюрер СС. Один из самых могущественных людей Германии. Человек, чьи приказы влияли на тысячи судеб. Человек, которого боялись по всему Рейху. И всё же он не мог сделать абсолютно ничего, не выдав себя, не привлекая ненужного внимания, не наступая прямо в ловушку. Мужчина тихо рассмеялся. В этом звуке не было ни капли веселья. Власть. Как нелепо теперь звучало это слово. Потому что власть мало что значила, когда каждый твой шаг находится под наблюдением. Каждый посетитель записан, каждый разговор запомнен. Мюллер наблюдал. Кальтенбруннер наблюдал, Борман наблюдал, возможно, даже сам Гитлер наблюдал. Одна ошибка, один неосторожный вопрос, одна неверно подобранная фраза — прожектор внезапно переключится с Рейнхарда на него. От этой мысли у Гиммлера скрутило желудок. Магистр черного ордена поднялся из-за стола и прошёлся по кабинету. Пространство вдруг стала слишком тесным, а стены — слишком близкими. Дыхание сбилось. Четыре дня. Четыре дня. Четыре дня. Это число безжалостно повторялось в усталой голове. Рейхсфюрер остановился перед окном. Под серым небом раскинулся город. Сколько раз он стоял здесь, убеждённый, что контролирует происходящее? Сколько раз уверял себя, что тщательное планирование способно преодолеть любое препятствие? Теперь Генрих знал, теперь он понимал нечто ужасное. Контроль выскользнул из его рук и самое ужасное, что Рейнхард платил за это цену. В стекле отражалось собственное лицо. Уставшие глаза, бледная кожа. Человек, стареющий быстрее, чем задумала природа. На мгновение Генрих едва узнал самого себя. Когда это началось? Когда страх стал постоянным? Когда каждый стук в дверь начал звучать как смертный приговор? В груди кольнуло. Не физическая боль, а что-то более глубокое. Воспоминание. Рейнхард в тюремной камере. Слабая улыбка, усталые глаза, безмолвное утешение. Словно именно обергруппенфюрер пытался успокоить возлюбленного, даже находясь за решёткой, даже будучи раненым, даже перед лицом возможной казни. Это воспоминание едва не сломало рейхсфюрера окончательно. Он прижал ладонь к холодному стеклу. — Идиот. — Слово сорвалось с губ раньше, чем баварец понял, что произнёс его вслух. На мгновение губы растянула грустная улыбка. — Какой же ты идиот… Улыбка исчезла почти сразу. Потому что его милый Рейни всегда был таким — бесстрашным там, где требовалась осторожность, упрямым там, где безопаснее было сдаться. Блондин всегда был уверен, что способен решить невозможную задачу, всегда убеждённым, что на доске остался ещё один ход. Ещё один риск, который стоит принять, ещё один шанс. И теперь Гейдрих сидел один в тюремной камере именно из-за этого, из-за всех них. Потому что они поверили, что способны изменить будущее, потому что поверили, что Германию ещё можно спасти от катастрофы, потому что поверили, что у них ещё есть время. Ирония была почти невыносимой. Годами они влияли на события, манипулировали исходами, передвигали фигуры по политической шахматной доске. А теперь Генрих оказался пленником самой простой реальности. Он хотел спасти человека. И не мог. Не потому, что ему не хватало власти или ресурсов, а потому, что любой путь к Рейнхарду вёл напрямую к его собственной гибели. Эта мысль наполняла рейхсфюрера стыдом. Он ненавидел себя за расчёты, за взвешивание рисков, за мысли о выживании. Потому что под всем этим страхом скрывался ужасный вопрос, вопрос, от которого мужчина не мог избавиться: если придётся выбирать — Рейнхард или он сам — что тогда произойдёт? Генрих немедленно отвернулся от окна, словно сам вопрос был предательством. — Нет. — Голос прозвучал хрипло. — Нет… Однако сомнения остались. Не потому, что рейхсфюрер хотел бросить любовника, а потому, что страх неумолим. Страх шепчет, страх отравляет, страх находит трещины и расширяет их. А в последнее время страх был повсюду. В дверь снова постучали. Генрих едва не вздрогнул. Сердце бешено заколотилось. На одну нелепую секунду он ожидал ареста, казни, конца. Но вошел лишь Рудольф Бранть с обычными документами и больше ничего. Юноша вежливо улыбнулся и Гиммлер заставил себя ответить тем же. Представление продолжалось, оно всегда продолжалось. Секретарь ушел, дверь за ним закрылась. Маска соскользнула и баварец снова остался один. Один на один с четырьмя днями, один на один с невозможным выбором, один на один со знанием того, что где-то в тюремной камере человек, которого он любил, ждёт будущего, которого у него остаётся всё меньше. И впервые за многие годы Генрих отчаянно поймал себя на том, что ждёт чуда, однако самое страшное заключалось в том, что он больше не верил в чудеса.

***

Был уже почти полдень, когда Генрих вспомнил о Вальтере. Осознание ударило рейхсфюрера с такой силой, что он действительно перестал читать лежавший перед ним доклад. Вальтер… Несколько секунд мужчина просто смотрел на страницу. Сколько прошло дней? Неделя? Больше? В последнее время время стало каким-то странным. Каждый час вращался вокруг заключения Рейнхарда, каждая мысль вращалась вокруг трибунала, каждый страх вращался вокруг казни. И где-то среди этого хаоса Шелленберг просто исчез из мыслей. Осознание мгновенно наполнило Гиммлера чувством вины. — Чёрт возьми. Баварец откинулся на спинку стула. Когда кто-нибудь в последний раз упоминал Шелленберга? Когда он в последний раз получал о нём отчёт? Когда кто-нибудь вообще подтверждал, что бригадефюрер жив? Вопросы возникали один за другим и ни на один не было ответа. Это пугало. Вальтер был не просто ещё одним офицером, не просто ещё одним подозреваемым — он был почти членом семьи. Молодой, блестящий, безрассудный. Тот самый мальчишка, которого Рейнхард годами защищал, обучал и формировал. Ученик, наследник. Один из немногих людей, о которых Гейдрих действительно заботился. И Генрих прекрасно понимал, что если обергруппенфюрер узнает, что с Шелленбергом что-то случилось… Рейхсфюрер потер глаза. Ещё одна проблема, ещё одна безвыходная ситуация, ещё один человек, которого он не мог открыто спасти. К обеду нервы Генриха были натянуты до предела. Офицерская столовая гудела приглушёнными разговорами. Никто больше почти не смеялся, никто не говорил свободно. Подозрительность висела над каждым столом. Каждая улыбка казалась натянутой, каждый разговор тщательно выверенным. Гиммлер почти не притронулся к еде. Наконец через весь зал к столу рейхсфюрера подошёл Карл Вольф. — Можно? — Он указал на пустой стул. Генрих кивнул. Вольф сел. Несколько минут они обменивались обычными фразами. Военные дела, административные вопросы. Ничего важного. Ничего опасного. А потом Карл между делом упомянул нечто, заставившее Генриха застыть. — Странная история. Рейхсфюрер поднял взгляд. — Какая? — Кальтенбруннер распорядился перевезти собак Шелленберга. На мгновение Гиммлер просто уставился на собеседника. — Что? — Слово вырвалось слишком быстро. Вольф это заметил. Его брови слегка нахмурились. — Немецких овчарок. — мужчина пожал плечами. — Похоже, несколько дней назад были сделаны какие-то распоряжения. В столовой словно стало тише, намного тише. Аппетит Генриха исчез окончательно. — Какие распоряжения? — Не знаю. — Карл потянулся за кофе. — Но выглядело это довольно необычно. Чашка замерла на полпути к губам. — Я всегда слышал, что Шелленберг был к собакам очень привязан. Фраза эхом отозвалась в голове Генриха. Привязан. Да. Очень привязан. Гораздо сильнее, чем большинство людей понимало. В груди начало разливаться ужасное чувство. Холодное, тяжёлое, инстинктивное. То самое чувство, которое появлялось всякий раз перед плохими новостями. Перевезли собак. Зачем Кальтенбруннеру вообще заниматься собаками? Ответ пришёл мгновенно. Потому что дело никогда не было в собаках. Гиммлер медленно опустил вилку. Пальцы казались онемевшими. Вальтер… Молодой офицер разведки отчётливо возник перед мысленным взором. Всегда безупречно одетый, всегда улыбающийся, всегда слишком старающийся выглядеть умным и изысканным. Рейнхард безжалостно поддразнивал друга за это. От воспоминаний стало больно. — Он таскается за тобой, как потерявшийся щенок, — однажды заметил Рейнхард. После этого молодой мужчина целый час изображал смертельную обиду. И никого не обманул. На губах Генриха на мгновение появилась слабая улыбка. И тут же исчезла. Потому что это воспоминание принадлежало другой жизни, более безопасной жизни. До арестов, до тюрем, до трибуналов, до Кальтенбруннера. Австриец никогда не стал бы заниматься этими животными без причины. Никогда. Каждое его действие служило определённой цели, каждый жест что-то означал. И внезапно рейхсфюрер понял. Не всё. Не детали, но достаточно. Достаточно, чтобы понять: Вальтера, вероятно, уже ранили. Достаточно, чтобы понять: Кальтенбруннер нашёл нечто ценное, нечто личное, нечто способное сломать бригадефюрера. От этого осознания баварца затошнило. За столом Карл всё ещё о чем-то говорил. Генрих почти не слышал его. Мысли уже были далеко. С Вальтером. Одиноким, заключённым, испуганным, возможно, уверенным, что все его бросили. Так же, как Рейнхард сидел один в своей камере. Двое заключённых, двое людей, которые были Гиммлеру одинаково дороги. Оба в ловушке. Оба беззащитны. И он не мог добраться ни до одного из них. Хуже всего было представлять реакцию Рейнхарда. Если Вальтер будет страдать… Если с ним что-нибудь случится… Если Генрих не сможет его защитить… Как он потом сможет это объяснить? Как сможет снова посмотреть любимому в глаза? Столовая вдруг показалась удушающе тесной. Голоса сливались в неразборчивый шум. Приборы скребли по тарелкам. Где-то кто-то засмеялся. Этот звук показался чудовищно неуместным. Наконец Карл замолчал. — Генрих? Рейхсфюрер моргнул. — Что? — Ты выглядишь бледным. На измученном лице появилась слабая улыбка. — Я почти не сплю. — Это была чистая правда. Карл сочувственно кивнул. Разговор продолжился, но черный иезуит почти не слушал. Потому что в сознании уже поселилось страшное понимание. Несколько дней он был одержим мыслями только о выживании Рейнхарда, а тем временем Вальтер всё это время находился во власти Кальтенбруннера. И теперь Генрих боялся, что уже опоздал. Не слишком поздно, чтобы спасти его жизнь. Возможно, нет. Но, вероятно, слишком поздно, чтобы спасти то, что осталось от того яркого, честолюбивого молодого человека, которого Рейнхард когда-то называл своим величайшим достижением. Эта мысль преследовала рейхсфюрера до самого конца дня.

***

Ночь накрыла здание словно похоронный саван. Вальтер уже не знал, сколько ночей провёл здесь. Часы исчезли, окон не было. Казалось, само время было конфисковано. В кабинете Кальтенбруннера стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем небольших часов где-то на полке. Бригадефюрер сидел на полу возле стола. Любой, кто знал его раньше, был бы потрясён открывшимся видом. Некогда элегантная форма, безупречная причёска, непринуждённая уверенность — всё это теперь казалось далеким воспоминанием о ком-то другом, о человеке, которого больше не существовало. Шелленберг безучастно смотрел на ковёр. За последние несколько дней в измученном сознании укоренились страшные мысли: возможно, будущего не существует, возможно, больше никогда не наступит утро, которое стоило бы увидеть. Эти мысли пугали молодого человека. Но ещё страшнее было то, насколько привычными они стали. Дверь закрылась, а это значит, что Кальтенбруннер вернулся. Вальтер не сразу поднял взгляд. Он уже понял, что смотреть или не смотреть почти не имеет значения. Австриец налил себе выпить. Хрустальный стакан тихо звякнул. Несколько минут оба молчали. Потом группенфюрер улыбнулся. — Ты стал очень тихим. Голос Вальтера прозвучал отстранённо. — Я устал. — Да? — Австриец сделал глоток. — Это заметно. Снова повисла тишина. Тяжёлая, неуютная. И вдруг в памяти Шелленберга что-то шевельнулось. Воспоминание, деталь, фраза. Что-то, сказанное Кальтенбруннером раньше о Максе. Бригадефюрер медленно поднял глаза, впервые за много дней в них появилось что-то помимо отчаяния. Недоумение. — Нет. — Слово сорвалось почти непроизвольно. Кальтенбруннер приподнял бровь. — Нет? — переспросил группенфюрер. Вальтер нахмурился. Мысли заметались. Кусочки не складывались в цельную картину. — Вы сказали… — медленно начал он. Голос охрип от усталости. — Вы сказали, что мои собаки… Выражение лица австрийца слегка изменилось. Почти незаметно, но глава Абвера заметил. — …что они набросились на него. Кабинет словно застыл. Эрнст поставил стакан. Вальтер продолжил, скорее для себя самого, чем для кого-либо ещё. — Нет. — Во второй раз. Увереннее. — Мои собаки знали Штирлица. Нужное воспоминание всплыло мгновенно. Макс смеётся в саду, бросает палку, овчарки несутся за ней, лежат его ног возле камина, встречают Всеволода у двери. Долгие годы знакомства, годы. Сердце Вальтера забилось быстрее. — Они знали его. — Он впился взглядом в Кальтенбруннера. — Они никогда бы… Лицо австрийца мгновенно стало жёстким. Опасно жёстким. Шелленберг замолчал. Не заметить эту перемену было невозможно. Впервые после ареста он почувствовал в другом человеке неуверенность, трещину, сСовсем маленькую трещину. И вдруг появилась надежда. Крошечная, хрупкая, почти болезненная. — А что, если вы лжёте? — Вопрос повис в воздухе. Группенфюрер не ответил. Вальтер медленно поднялся на ноги, усталость словно исчезла. — Что, если Штирлиц жив? — Слова едва сорвались с губ, но этого оказалось достаточно. Челюсти австрийца напряглись, воздух в кабинете словно похолодел. Вальтер увидел это. Раздражение, злость, возможность того, что он задел что-то настоящее, что-то, чего Кальтенбруннер не хотел подвергать сомнению. И одного этого было достаточно, достаточно, чтобы сердце забилось быстрее, достаточно, чтобы поверить. Много дней молодой мужчина жил внутри горя, внутри уверенности, внутри утраты. Теперь уверенность исчезла, а на её месте появилась надежда, ужасная надежда, прекрасная надежда. Его милый Макс мог быть жив. Кальтенбруннер резко поднялся, стул со скрежетом отъехал по полу. Внезапное движение заставило кабинет замолчать окончательно. Вальтер инстинктивно отступил назад. Австриец смотрел на пленника. Долго, очень долго, а потом спокойно заговорил. Слишком спокойным. — Тебе следует перестать выдумывать. Вальтер ничего на это не ответил, потому что впервые за много дней у него появилось то, что стоило защищать — надежда. Какой бы маленькой она ни была, какой бы глупой она ни казалась. Надежда. И Кальтенбруннеру явно не нравилось видеть её возвращение. Даже спустя много времени после того, как австриец покинул кабинет, Вальтер не спал. Измотанный, израненный днями страха и унижения. Однако молодой человек все равно не спал, потому что эта мысль не отпускала его. Что, если вся история была ложью? Что, если Макс всё ещё где-то там, за этими стенами? Ждёт. Живой. И впервые с начала своего заключения Шелленберг отчаянно захотел прожить достаточно долго, чтобы узнать правду.

***

На следующее утро Генрих прибыл в кабинет Кальтенбруннера с папкой, содержимое которой он вовсе не собирался обсуждать. Внешние приличия имели значение, особенно сейчас. Секретарь сразу же впустил Гиммлера. Похоже, Группенфюрер ожидал посетителей. А может быть, ожидал именно Генриха. Эта мысль не внушала спокойствия. Австриец поднял взгляд от стола. На его губах появилась лёгкая улыбка. — Герр рейхсфюрер. — Кальтенбруннер. Приветствие было безупречно вежливым. От этого оно казалось ещё более неприятным. — Прошу. — Австриец указал на кресло. — Чем могу помочь вам этим утром? Генрих сел. Спокойно, намеренно. Папка так и осталась закрытой в его руках. — Я просматривал некоторые кадровые вопросы, — начал рейхсфюрер. — Захватывающий способ провести утро, — съязвил группенфюрер. — Кто-то ведь должен этим заниматься. Кальтенбруннер тихо усмехнулся. Первый обмен репликами закончился. Ничья. Пока что. Австриец налил визитеру кофе. — Кадровые вопросы? — Эрнст поднял одну бровь. — М-м. — Генрих принял предложенную чашку. — Недавние события создали определённые… вакансии. — Всего лишь неприятное последствие государственной измены. — Последние слова повисли в воздухе. Генрих сделал глоток. Никто из оппонентов не отвёл взгляд. — Именно. Наступила пауза. Не неловкая. Просчитанная. Словно два фехтовальщика, измеряющие дистанцию. Затем рейхсфюрер небрежно открыл папку. — Насколько я понимаю, некоторые расследования близятся к завершению. Кальтенбруннер улыбнулся. — Расследований много. — Безусловно. — Рейхсфюрер мельком посмотрел на случайную страницу. — Меня интересует лишь эффективность. — Эффективность? — переспросил группенфюрер. — Не люблю неопределённость. — Аожал плечами Гиммлер. Австриец откинулся на спинку кресла. Теперь они наконец перешли к настоящему разговору. — Я тоже. — Кивнул хозяин кабинета. Имена не прозвучали, впрочем, они и не были нужны. — Что вы считаете эффективным решением? — спросил Генрих. Кальтенбруннер сложил руки перед собой. — В каком именно деле? — В одном заметном. Австриец тихо рассмеялся. — Очень дипломатично. Рейхсфюрер едва заметно улыбнулся. — Учился у лучших. Ещё одна ничья. Кальтенбруннер несколько секунд внимательно смотрел на гостя, а затем ответил: — По моему опыту, затянувшаяся неопределённость никому не приносит пользы. — Ответ прозвучал мгновенно, отрепетированно. Как заранее подготовленная позиция. Гиммлеру это не понравилось. Это означало, что австриец слишком много размышлял над этим вопросом, возможно, даже чересчур много. — Однако поспешность часто приводит к ошибкам, — снова сказал баварец. — Только если факты неясны, — парировал группенфюрер. — А они ясны? Опасный вопрос. Глаза Кальтенбруннера слегка сузились. — В некоторых случаях — да. Тишина. Поединок продолжался. Где-то за стенами кабинета зазвонил телефон. Никто из мужчин не обратил внимания. Генрих размешал кофе. — А что насчёт реабилитации? На это Кальтенбруннер лишь искренне рассмеялся. Смех прокатился по кабинету. — Реабилитации? — повторил Эрнст с веселой интонацией, словно посчитал это хорошей шуткой. — Некоторые люди обладают полезными знаниями, — Генрих старался звучать максимально убедительно. — Ах, — австриец кивнул. — Теперь мы говорим о сотрудниках разведки. Гиммлерх мысленно выругался. Получилось слишком прямолинейно. Недостаточно, чтобы что-то выдать. Но достаточно, чтобы вызвать подозрение. Улыбка Кальтенбруннера стала шире. — Любопытно… — протянул хозяин кабинета. — Неужели? — рейхсфюрер изо всех сил старался звучать непреждуненно. Австриец поднялся и медленно подошёл к окну. За стеклом простирался серый Берлин. Холодный. Далёкий. — У вас всегда была слабость к талантливым людя, — усмехнулся группенфюрер. Вот и первый выпад. Не смертельный. Но намеренный. Генрих сразу это почувствовал. Вальтер, Рейнхард. Намёк повис в воздухе. Рейхсфюрер никак не отреагировал. — Я ценю компетентность. — Гиммлер продолжал игру. — Благородное качество. — Кальтенбруннер кивнул и повернулся к визитеру. — К сожалению, компетентность и преданность не всегда одно и то же. — Слова были наполнены очевидным смыслом. Генрих задумался, понимает ли австриец, насколько прозрачными стали его намёки. Возможно, понимает, возможно, ему уже всё равно. — А что насчёт Шелленберга? — внезапно спросил черный иезуит. Вопрос прозвучал почти естественно. Почти. Австриец замер. Лишь на мгновение, на долю секунды. Но этого хватило. Хватило, чтобы Гиммлер заметил. Рейхсфюрер продолжил прежде, чем Кальтенбруннер успел ответить: — Потерять такого ценного сотрудника было бы расточительством. Лицо австрийца стало непроницаемым. — Расточительством? — переспросил он. — Шелленберг способный офицер, — продолжил рейхсфюрер. — — Технически это было правдой, — ответил Кальтенбруннер и осторожно вернулся к столу. Медленно сел. — Насколько я помню, многие находили его раздражающим, — заметил группенфюрер. Уголок губ Генриха дёрнулся. Редкая искренняя реакция. — Это тоже правда. — Магистр черного ордена не стал спорить. Впервые за весь разговор оба почти улыбнулись. У Вальтера был такой эффект. Даже в его отсутствие. Момент быстро исчез. — Меня интересует другое, — продолжил Генрих. — Остаётся ли он полезным. Австриец ненадолго задумался. — Интересный выбор слов, — протянул Эрнст. — Почему? — поинтересовался посетитель. — Вы спросили, остаётся ли Шелленберг полезным. Не остаётся ли он живым. — Замечание попало точно в цель. Предупреждение, напоминание. — Я вижу, что вы делаете. — Генрих встретился с оппонентом взглядом и улыбнулся. Небольшой улыбкой, такой, какую мог бы позволить себе сам Рейнхард. — Неужели? — какое-то время Кальтенбруннер смотрел на рейхсфюрера, а потом рассмеялся. Не тепло, не дружелюбно, но с искренним уважением. — Вы опасный человек, Генрих, — сказал австриец. — Услышать это от вас — почти комплимент, — парировал визитер. Австриец покачал головой. На мгновение они выглядели не как враги, а как соперники за шахматной доской. Каждый признавал мастерство другого, даже планируя его уничтожение. Наконец Кальтенбруннер ответил: — Шелленберг жив. Облегчение ударило по Генриху мгновенно. Он сумел скрыть его. Почти. Однако встриец всё равно заметил. Разумеется, заметил. — А Гейдрих? — вопрос вырвался прежде, чем баварец успел остановить себя. Ошибка, настоящая ошибка. В кабинете воцарилась тишина, очень глубокая тишина. Взгляд Кальтенбруннера стал острее. Вот оно. Наконец. Трещина. Не в Кальтенбруннере. В Генрихе. Австриец подался вперёд. — Этот вопрос прозвучал слишком лично, — сказал группенфюрер. На мгновение Генриху показалось, что он всё испортил. Тишина затянулась. Одна секунда. Две. Три. Затем черный иезуит пожал плечами. Продуманный жест. — Я лично допрашивал его. — Пауза. — Не люблю незавершённые отчёты. — Оправдание было слабым и оба это понимали. Никто не стал это признавать. Кальтенбруннер продолжал наблюдать за рейхсфюрером. Искал, копал глубже, пытался заглянуть под маску, найти то, чего ещё не обнаружил Мюллер, то, что Гитлер никогда не должен был узнать. Наконец хозяин кабинета откинулся назад. — Гейдрих жив. — Ответ прозвучал почти разочарованно. — А вот насколько долго… Австриец намеренно не закончил фразу. Генрих почувствовал, как в желудке оседает лёд. Трибунал. Четыре дня, а теперь, возможно, уже меньше. Кальтенбруннер улыбнулся. Хищник, почуявший слабость. — Думаю, скоро мы оба узнаем ответ. На этом разговор закончился. Не потому, что кто-то из них этого хотел. А потому, что оба понимали: они уже раскрыли столько, сколько могли себе позволить. А возможно, даже больше. Когда Генрих наконец поднялся, чтобы уйти, Кальтенбруннер проводил его до двери. Всего лишь жест вежливости. Или наблюдения… С Эрнстом разница была почти незаметна. Когда Гиммлер подошёл к порогу, австриец произнёс ещё одну фразу. Тихо. Почти небрежно. — Знаете, что самое интересное в тюрьмах? Рейхсфюрер остановился. Но не обернулся. — Что? — спросил посетитель. Голос Кальтенбруннера оставался приятным. — Рано или поздно каждый рассказывает, кто он на самом деле. Впервые за всё утро Генрих по-настоящему испугался. Не из-за угрозы. А потому, что внезапно понял: группенфюрер действительно в это верит. А люди, которые верят в подобные вещи, редко прекращают копать. Дверь закрылась за спиной баварца, оставив австрийца одного в кабинете с лёгкой улыбкой на лице, а Генриха — с мыслью о том, кого именно Кальтенбруннер собирается сломать первым из своих узников.

***

К тому моменту, когда Кальтенбруннер потребовал ещё одну личную встречу, Генрих уже практически перестал спать по-настоящему. Не больше часа за раз. Дни слились в одно бесконечное пятно. Заседания трибунала, слухи, доклады, шёпот, повсюду только шёпот. Головные боли стали постоянными спутниками рейхсфюрера. Даже доктор Керстен больше не пытался делать вид, будто одного сочувствия достаточно, чтобы их вылечить. Некоторые раны были неподвластны медицине. И рана Генриха становилась всё глубже с каждым днём. Когда тем вечером Гиммлер вошёл в кабинет Кальтенбруннера, австриец сразу заметил перемены. Бледное лицо, запавшие глаза, измождённые движения, взгляд человека, слишком долго живущего в страхе. — Герр рейхсфюрер. — Кальтенбруннер. Никто из них не сел сразу. В кабинете стояла необычная тишина. Никаких секретарей, никаких телефонов, никаких помех. Одно это уже насторожило Генриха. Наконец Кальтенбруннер указал на кресло. — Нам необходимо обсудить решение. — Слово «решение» заставило желудок Гиммлера болезненно сжаться. В последнее время за этим словом никогда не следовало ничего хорошего. Посетитель медленно сел. — Какое именно решение? — невозмутимо уточнил баварец. Австриец сложил руки перед собой. На этот раз без улыбки, без насмешки, без игр. Только холодная практичность. — Ситуация стала сложной. — Очень вежливый способ так назвать катастрофу, — криво усмехнулся магистр черного ордена. Кальтенбруннер кивнул. — Справедливо. Тишина. Затем: — Гитлер по-прежнему в ярости, — заметил хозяин кабинета. — Я знаю, — кивнул Генрих. — Трибунал по-прежнему разделён во мнениях, — продолжил группенфюрер. — Я знаю. — Снова кивок. — Давление продолжает расти. — Эрнст не собирался отступать. — Я знаю. — Опять кивок. Каждый ответ звучал более устало, чем предыдущий. Австриец какое-то время внимательно наблюдал за противником, а затем наконец произнёс истинную причину встречи. — Остался только один вариант. Генриха мгновенно охватил ужас. Чистый, ледяной ужас, потому что такие люди, как Кальтенбруннер, никогда не предлагают вариантов — они предлагают жертвы. — Какой вариант? — спросил рейхсфюрер, изо всех сил старающийся, чтобы голос не дрожал. Австриец не отрывал взгляда от Гиммлера. — Если Гейдрих умрёт как предатель, подозрения останутся. Воздух в кабинете словно похолодел. Пульс Генриха участился. — И? — Хайни бросил все силы на то, чтобы звучать максимально непринуждённо. Кальтенбруннер подался вперёд. — Если он умрёт от вашей руки… — Фраза оборвалась, но её смысл — нет. Несколько секунд Генрих просто смотрел на врага. Слова отказывались становиться реальностью. Потом стали. И что-то внутри рейхсфюрерао сломалось. Не громко, не драматично — тихо, как верёвка, которую слишком долго натягивали, пока она наконец не лопнула. Тем временем австриец продолжал говорить, объяснять, обосновывать, приводить доводы, политические преимущества — демонстрация верности, оказательство невиновности, доказательство преданности Гитлеру, доказательство всего на свете. Однако Генрих не слышал почти ничего. Кабинет вдруг стал каким-то далёким, будто он слушал всё происходящее через толщу воды. — …тогда вопрос будет закрыт немедленно, — наседал группенфюрер. — Ваше положение станет незыблемым… все сомнения исчезнут… Рейх сможет двигаться дальше. — Дальше. — последняя фраза показалась абсурдной. — Дальше куда? — бесцветно спросил Генрих. — В чьё будущее? Будущее Рейнхарда уже было украдено, будущее Вальтера оставалось под большим вопросом. Собственный рассудок рейхсфюрера рассыпался на части день за днём. Смех вырвался прежде, чем Гиммлер успел его остановить. Короткий, неожиданный. Кальтенбруннер замолчал. Генрих рассмеялся снова, на этот раз дольше. Звук эхом разнёсся по кабинету. Австриец внимательно наблюдал. Смех все продолжался. Его уже невозможно было остановить. Месяцы напряжения, недели страха, дни беспомощности — всё прорвалось наружу одновременно. Рейхсфюрер согнулся пополам, смеясь. Смеясь так сильно, что на глазах выступили слёзы. Этот смех уже граничил с истерикой, с безумием. Потому что внезапно всё показалось главе СС нелепым. Власть, верность, политика, бесконечные игры, бесконечные предательства — всё это привело их сюда. К этому, к человеку, которого просят уничтожить того, кого он любит, чтобы доказать, что он его презирает. Ирония была почти прекрасна, почти. — Герр рейхсфюрер? — Голос Кальтенбруннера теперь звучал осторожно. Генрих продолжал смеяться. А затем вдруг резко замолчал. Наступившая тишина казалась оглушительной. Слеза скатилась по впалой щеке. Гиммлер даже не попытался её вытереть. Некоторое время никто не говорил. Отказ означал подозрения. Расследование, разоблачение, возможно, ещё один арест, возможно, несколько, а возможно, что и крушение всего сразу. Ловушка наконец захлопнулась. Не вокруг Рейнхарда — вокруг него самого. Кальтенбруннер внимательно наблюдал. Ждал, терпеливо, уверенно, потому что уже всё понял. Группенфюрер прекрасно знал, что Генрих истощён, знал, что страх постепенно сточил рейхсфюрера изнутри, знал, что отчаяние добилось того, чего не смогли добиться угрозы. Рейхсфюрер смотрел на тёмное окно за спиной австрийца. На короткое мгновение он представил лицо Рейнхарда, тюремную камеру, едва заметную улыбку, взгляд, которым они обменялись сквозь железные решётки. А потом даже это воспоминание начало растворяться под тяжестью реальности. Голос прозвучал почти шёпотом. — Когда? Австриец слегка расслабился. Совсем немного, но достаточно заметно. — Трибунал ещё завершает последние приготовления. Генрих медленно кивнул. Механически, как человек, подписывающий собственное признание. Тишина затянулась. Потом черный иезуит снова заговорил, одно слово, почти неслышно. — Хорошо. Кальтенбруннер внимательно посмотрел на визитера. Возможно, ожидая гнева, возможно, сопротивления. Не последовало ни того, ни другого. Ничего не осталось. Только усталость, только горе, только капитуляция. Австриец поднялся. Встреча была окончена, вопрос был решён. По крайней мере, с политической точки зрения. Когда Генрих встал со своего кресла, он почувствовал внутри странную пустоту, словно принятое решение вырвало из него что-то важное. Не надежду — она исчезла уже давно. Что-то глубже, что-то человеческое. Когда рейхсфюрер подошёл к двери, Кальтенбруннер произнёс напоследок: — Вы поступаете правильно. Генрих обернулся. Впервые за многие недели на его лице появилась настоящая улыбка. Ужасная улыбка, улыбка человека, стоящего на краю собственного крушения. — Нет, — тихо сказал Гиммлер. — В этом-то и заключается самое смешное. После чегопосетитель ушёл. И впервые Кальтенбруннер проводил Генриха взглядом с чувством, очень похожим на тревогу.