Искра жизни

      Отдав распоряжения и справившись о Рейнхарде, Генрих откинулся на спинку кресла в одиночестве кабинета. Здесь вершились дела, плелись интриги, но ещё здесь рождались самые сокровенные тайны, разгорались пожары страсти…       В тот день… Гиммлер вспомнил, как дразнил Рейнхарда на конференции. После того как последний партиец покинул зал, Гейдрих, словно дикий зверь, набросился на возлюбленного. Повалив на стол, сорвал брюки и обрушился с такой силой, что мир вокруг перестал существовать. Воспоминание вспыхнуло ярким факелом. Холодное дерево столешницы обжигало обнажённую кожу, в воздухе клубился пьянящий запах кожи и пота. В ушах звучал эхом собственный стон, во рту стоял привкус отчаяния, когда Рейнхард шептал Генриху на ухо грязные и одновременно сладостные обещания. Плоть обергруппенфюрера безжалостно входила, заявляя о своих правах снова и снова. Генрих судорожно вздохнул, вспоминая ощущение всепоглощающей полноты. Рейнхард заполнил его всего, растягивая до предела, балансируя на грани нестерпимого наслаждения и мучительной боли. Рейхсфюрер помнил, как дрожало его тело, как судорожно сжимались мышцы вокруг вторгшегося члена, умоляя о большем. И сейчас, сидя за тем же столом, безмолвным свидетелем их любви и похоти, мужчина не мог унять терзающую боль желания, тоску по прикосновениям, когда-то всецело принадлежавшим ему. Кабинет превратился в склеп, тишина давила, храня тайны, шепот страсти затерялся в холодной хватке судьбы. Лишь стол оставался немым памятником украденным мгновениям, а кресло — троном добровольной покорности.       Телефонный звонок разорвал тишину. Генрих дрожащей рукой снял трубку. В динамике раздался голос возлюбленного, словно маяк в непроглядной тьме.       — Генрих, — в голосе Рейнхарда звучали облегчение и тревога, — что случилось?       Гиммлер на мгновение замялся. Слова застряли в горле, словно осколки стекла.       — Ничего… Просто приехал в канцелярию, — прохрипел чёрный иезуит.       Наступила пауза. Тишина натянулась между ними, как струна.       — Я еду, — твёрдо произнёс обергруппенфюрер. В его голосе слышалась непоколебимая решимость.       Минуты тянулись мучительно медленно. Каждая секунда — целая вечность сомнений и страха. Кабинет превратился в кокон ожидания, воздух был наэлектризован воспоминаниями об их общем прошлом. Стрелки часов неумолимо отсчитывали мгновения, словно метроном, задающий ритм бешено бьющемуся сердцу.       И вот дверь распахнулась, и тепло присутствия Рейнхарда хлынуло в кабинет, как солнечный свет, пробивающийся сквозь тучи. Он выглядел усталым, но, увидев любимого, уголки тонких губ дрогнули в улыбке, словно искра света в сгущающейся тьме. Блондин стремительно пересёк комнату и заключил Гиммлера в объятия — одновременно нежные и страстные. Губы коснулись повязок, покрывавших лоб Генриха, тёплое дыхание согревало кожу.       — С тобой всё в порядке? — прошептал начальник РСХА, его голос охрип от облегчения, — Я так волновался.       Генрих почувствовал, как напряжение покидает и так измождённое тело, а страх и сомнения растворяются. В этот момент всё, что имело значение, — тепло прикосновения Рейнхарда, надёжность его объятий. Магистр чёрного ордена прижался к возлюбленному, закрыв глаза и впитывая любовь, исходящую от мужчины, который держал его в своих руках. Нежный поцелуй в висок был безмолвным обещанием никогда не покидать своего Хайни.       — Хайни… — нежно прошептал Рейнхард, — Тебе нужен отдых. Почему ты здесь?       Гиммлер слегка отстранился и прикрыл рукой повязки.       — Я больше не мог оставаться в доме, — прохрипел баварец, подавленный эмоциями, — Я должен был… Я сходил с ума…       Взгляд голубых глаз был пронзительным. Невысказанный вопрос повис в воздухе.       — Фюрер? — наконец спросил блондин, — Ты его видел?       — Нет. Я сказал Вольфу, что хочу с ним встретиться, но, думаю, мы встретимся только завтра.       Рейнхард отошёл от Генриха, подошёл к двери и запер её. Затем он вернулся к своему возлюбленному, обхватил его лицо ладонями и внезапно поцеловал.       — Я соскучился по твоему сладкому языку, — пробормотал Гейдрих, его голос звучал как тихий, низкий гул желания.       Слова повисли в воздухе, словно соблазнительный шепот, от которого по спине Генриха пробежала дрожь. Он чувствовал жар дыхания любимого на своих губах, тепло его кожи. Они пытались наверстать упущенное. Рука Рейнхарда скользнула в тёмные волосы, удерживая рейхсфюрера в собственнической хватке, от которой у того перехватило дыхание. Гиммлер приоткрыл рот, безмолвно прося углубить поцелуй. Язык Рейнхарда проник в чужой рот, лаская и дразня, лишая воли. Генрих застонал в поцелуй. Тело отозвалось на желанные прикосновения, как будто искра зажгла давно угасший огонь. Баварец чувствовал себя спящим вулканом, в котором вновь проснулась лава желания.       — Ты ненасытен, — пробормотал Гиммлер в губы возлюбленного, его голос был тихим, хриплым мурлыканьем.       — И тебе это нравится, — поддразнил Гейдрих, нежно покусывая кожу на бледной шее с россыпью родинок, — Тебе всегда нравилось подчиняться.       Дыхание чёрного иезуита сбилось, член налился тяжестью от этих слов. Сумрак в кабинете стал холстом для их страсти, местом, где они могли быть самими собой, не боясь осуждения или чудовищных последствий. Рука Рейнхарда скользнула ниже, к паху Генриха, большой палец поглаживал бугорок сквозь ткань брюк.       — Я чувствую, как сильно ты этого хотел, — прошептал блондин, его голос был тихим, полным веселья, — Хотел меня.       Щёки Генриха мгновенно вспыхнули, дыхание стало поверхностным.       — Рейни… — простонал Гиммлер, выгибаясь навстречу прикосновениям.       Длинные пальцы ловко расстегнули верхние пуговицы белоснежной рубашки, обнажая гладкую, бледную кожу. Обергруппенфюрер наклонился и с жадностью впился губами в свежие следы от воротника, которые словно клеймо выделялись на столь желанной коже. Блондин целовал каждый из них, язык ласкал багровые синяки, оставляя на губах вкус кожи возлюбленного. Генрих застонал, глаза закатились от удовольствия. Мягкие губы саксонца опустились на нежную плоть шеи. Сначала прикосновения были нежными, дразнящими, но постепенно становились всё более настойчивыми и требовательными. Зубы царапали кожу, оставляя жгучий след нового синяка, напоминание о том, кому рейхсфюрер принадлежит на самом деле.       — Тебе придётся их прятать, — пробормотал Рейнхард, его голос был полон мрачного веселья, — Мы ведь не хотим, чтобы фюрер понял что-то не так.       Эти слова отозвались в душе Генриха волной возбуждения. Опасность их положения добавляла опьяняющей остроты их страсти.       — Да, любовь моя, — прошептал Гиммлер, его глаза были затуманены желанием.       Он позволил любимому шаг за шагом вести себя назад, пока задняя часть ног не коснулась края стола. Руки Гейдриха скользнули вверх, снимая очки. Этот жест был одновременно нежным и властным. Прохладный воздух коснулся кожи вокруг глаз. Мир слегка расплылся, как будто написанный акварелью. Но лицо возлюбленного оставалось в фокусе, любовь и похоть в голубых глазах резко контрастировали с хаосом, который царил вокруг. Генрих смотрел на своё солнышко, серо-зелёные глаза были полуприкрыты от страсти. Прикосновения Рейнхарда становились смелее, давление усиливалось, пока Генрих не почувствовал очертания его члена сквозь ткань брюк. Мужчина задохнулся, бёдра дёрнулись в ответ, а глаза Райнхарда потемнели, а зрачки расширились от голода.       — О, герр рейхсфюрер… — прошептал бывший морской офицер, его голос был низким, соблазнительным мурлыканьем, которое, казалось, резонировало в каждой клетке тела Генриха, — Вы возбуждены для своего маленького обергруппенфюрера?       Гиммлер только застонал. Рейнхард взял руку любимого и провёл ею вниз, направляя к выпуклости на своих брюках. Ткань была влажной, что говорило о его собственном возбуждении.       — Вот что ты со мной делаешь, герр рейхсфюрер, — пробормотал блондин, его голос был тёмным шёпотом, от которого по спине Генриха пробежала дрожь.       Тонкие пальцы задрожали, когда Гиммлер коснулся упругости под тканью. Тепло, исходящее от члена Рейнхарда, словно клеймо, жгло его кожу, заявляя о принадлежности. Большой палец рейхсфюрера медленно, неторопливо двигался по кругу, очерчивая головку, чувствуя пульс желания своего любовника.       Их глаза встретились. Синева глаз Рейнхарда горела, проникая в глубину души Генриха. Мир за пределами кабинета перестал существовать. Остались только они двое, биение их сердец в унисон, и воздух, пропитанный ароматом желания.       Рука Генриха двигалась по твёрдой ткани брюк Райнхарда. Каждое движение отдавалось толчком удовольствия в теле магистра чёрного ордена, заставляя его член напрягаться в ответ. Стон саксонца был низким, гортанным звуком. Он сжал ткань униформы любимого, притягивая его ближе.       Опираясь на стол, Генрих почувствовал, как дерево врезается в кожу. Эта боль была восхитительным контрастом удовольствию, затопившему его вены. Тёплое дыхание опалило ухо Генриха. Слегка острые зубы царапнули чувствительную мочку, посылая дрожь по позвоночнику. Рука Гейдриха скользнула к затылку Генриха, притягивая его ближе. Ткань их униформы зашуршала, когда они прижались друг к другу. Другая рука нашла молнию на брюках Гиммлера и ловко и уверенно расстегнула её.       — Ты так прекрасен, — пробормотал обергруппенфюрер, его голос был хриплым от желания.       Одним нежным, но сильным движением глава тайной полиции повалил возлюбленного на стол. Холодное дерево безжалостно врезалось в разгоряченную кожу. Звук шуршащей ткани наполнил воздух, когда черные брюки и нижнее белье были стянуты до колен, обнажая зад. Генрих чувствовал жар взгляда родных глаз, интенсивную ласку, заставляющую дрожать.       Когда Рейнхард подался вперед, рука неловко задела рамку с портретом фюрера, надменно возвышавшегося на столе. С оглушительным грохотом она рухнула на пол, стекло разлетелось на осколки, словно мгновенно распустившийся цветок из хрусталя.       Генрих вздрогнул, расширив глаза от неожиданности. Рейнхарда же это не поколебало. С хищной грацией наклонившись, он властно сжал бедра возлюбленного, разводя ноги. Предчувствие ожогом прокатилось по телу, заставляя сердце бешено колотиться в груди. Тонкие пальцы, словно крадущиеся тени, проникли между ягодиц, большой палец нежно очертил вход, подготавливая к ласке.       — Ты всё такой же узкий, — прошептал Рейнхард, в его голосе звучало искреннее изумление, — всегда такой… нетронутый. Генрих судорожно вцепился в край стола, костяшки пальцев побелели от усилия сдержать дрожь. Комната поплыла перед глазами, и только обжигающее прикосновение любимого к чувствительной плоти удерживало от падения в бездну. Блондин наклонился, его горячее дыхание опалило ухо Генриха.       — Помнишь, как я впервые привел тебя сюда? — соблазнительно промурлыкал бывший морской офицер, — Как ты умолял меня заполнить тебя, принадлежать мне без остатка? Дыхание Генриха сбилось, тело предательски откликнулось на воспоминание. Жаркое дыхание саксонца коснулось шеи, вызывая мурашки, словно электрические искры, вдоль позвоночника.       — Д-да… — пробормотал черный иезуит, голос едва слышен, словно признание, вырвавшееся из самой глубины души. Большой палец Рейнхарда медленно обвел узкое анальное отверстие возлюбленного.       — Ты был так прекрасен, — прошептал мужчина, и в голосе слышалось неприкрытое вожделение, — так отчаянно жаждал, чтобы я заявил на тебя свои права, чтобы ты стал моей собственностью. Щеки магистра черного ордена тут же вспыхнули румянцем возбуждения и стыда при нахлынувших воспоминаниях.       — Я… был… — начал он, но слова моментально закончились, когда рот Рейнхарда заменил собой палец. Каждый раз это ощущение влажных, горячих губ на самой чувствительной плоти казалось новым, неизведанным. Генрих издал приглушенный стон, его тело дернулось в непроизвольном порыве, когда горячий язык медленно проник внутрь, снова пробуя любимого на вкус, заявляя о своих правах. Бедра невольно подались вперед, пытаясь уйти от этого восхитительного прикосновения.       — Рейни… — выдохнул рейхсфюрер, его голос прозвучал как хриплый стон, сорвавшийся с губ, — пожалуйста… Саксонец усмехнулся, и вибрация от этого звука прокатилась по телу Генриха ударной волной удовольствия.       — Пожалуйста, что, моя любовь? — спросил Гейдрих, его голос был мрачным и дразнящим, как шепот дьявола.       — Ещё… — хрипло умолял Гиммлер, его слова были почти неслышны, — Мне нужно… Мне нужно ещё…       Медленные, мучительные ласки становились всё более настойчивыми, влажный язык проникал все глубже с каждым разом. Ощущение было невыносимо прекрасным, удовольствие нарастало внутри главы SS, словно крещендо в симфонии, грозясь разбить мужчину на части.       — Ты такой жадный… — пробормотал Рейнхард, его дыхание обжигало нежную кожу, — Мне это в тебе нравится. Серо-зелёные глаза закатились, стоны стали громче и отчаяннее.       — Рейни… — прошептал Генрих, его голос дрожал, — Я… я не могу…       Рот Гейдриха отстранился, оставив после себя лишь чувство пустоты и холода. Генрих поднял глаза, его зрачки расширились от похоти, а на лице застыла молящая улыбка.       — Что случилось, мой рейхсфюрер? — поддразнил блондин, в глазах плясали искорки озорства, — Неужели ты собираешься кончить только от одного моего языка? Щёки Генриха вспыхнули, член пульсировал от неутолимого желания.       — Не… не останавливайся… — выдавил баварец, его голос превратился в отчаянный скулеж.       Рейнхард снова склонился, его язык закружил вокруг входа, давление нарастало с каждой секундой, пока Генриху не показалось, что он вот-вот взорвется. Он чувствовал, как сжимаются мышцы живота, тело балансировало на грани освобождения. И затем, с последней, невыносимо сладостной лаской, Гейдрих отстранился, оставив возлюбленного дрожащим и изнемогающим от желания.       — Но где же тогда будет удовольствие? — поддразнил обергруппенфюрер. Гиммлер услышал, как Рейнхард расстегнул ремень и еще сильнее вцепился в край стола. Звук падающих на пол брюк прозвучал как выстрел в тишине кабинета. Член вырвался на свободу, твердый и горячий, словно свидетельствуя о неутолимой похоти главы тайной полиции.       — Я заставлю тебя кончить, — прошептал Рейнхард, — прямо здесь, за этим столом, где ты сидишь и принимаешь решения, от которых зависят судьбы миллионов людей. У Генриха перехватило дыхание, когда он почувствовал влажную слюну любимого на своих ягодицах, а затем и вторжение его пальца. Это было восхитительное насилие, напоминание о том, кто на самом деле им владеет. Палец легко скользнул внутрь, смазанный его собственной спермой и слюной Рейнхарда.       — Знает ли твой любимый Адольф, что я трахаю его могущественного магистра черного ордена? — голос Гейдриха был темной лаской. Глаза Генриха расширились от дерзости вопроса, он судорожно выдохнул. Кабинет кружился, удовольствие, страх и волнение от их положения — опьяняющая смесь, которая держала его на грани.       — Н-нет… — сумел выдавить черный иезуит, его голос дрожал от предвкушения. Палец Рейнхарда медленно, но уверенно двигался внутри любовника, надавливая с каждым разом все сильнее.       — Ммм, я тоже так думаю, — пробормотал бывший морской офицер, — Не думаю, что фюрер знает, как сильно ты обожаешь моменты нашей близости, как сильно ты нуждаешься во мне, чтобы я взял тебя вот так.       Тело Генриха превратилось в натянутую струну, каждое прикосновение посылало волны удовольствия. Гиммлер закусил губу, глаза были плотно закрыты. Он не хотел думать о фюрере, не хотел осквернять этот момент реальностью их опасной игры.       — Рейни… — выдохнул рейхсфюрер, когда палец проник глубже, нащупав ту самую точку, от которой сводило пальцы на ногах и выгибало спину, — О, боги, да… Большой палец Рейнхарда умело ласкал простату, ощущение было восхитительной пыткой, заставляя одного из могущественных людей Германии сейчас жалко извиваться на столе. Его бормотание переросло в нечленораздельные крики, голос охрип от желания. Холодное дерево прижалось к щеке, запах чернил и кожи смешался с мускусным ароматом их страсти.       И тут внезапно реальность грубо и бесцеремонно вторглась в их идиллию. Телефон Генриха, стоящий на столе, вдруг зазвонил. Резкий, настойчивый звук, казалось, разбил вдребезги хрупкий кокон интима, который они создали. Рейнхард сначала проигнорировал телефон, его внимание было полностью сосредоточено на том, чтобы довести своего возлюбленного до грани экстаза. Но непрерывный звонок становился все громче и навязчивее, пока не превратился в невыносимый грохот в глубине сознания, который он уже не мог игнорировать.       — Не обращай внимания, — пробормотал Гейдрих, его голос был темным шёпотом, скользившим по коже Генриха. Он не хотел разрушать колдовство момента, не хотел, чтобы его выдернули из святилища их страсти. Но телефон продолжал звонить, настойчиво напоминая о мире за пределами их маленького мирка.       — Чёрт возьми… — прорычал Гиммлер, с силой ударив кулаком по столу. Звук эхом разнесся по кабинету, яростно подчеркивая украденный момент близости. Рейнхард мрачно усмехнулся, однако рука не прекращала своих неустанных ласк.       — Тише-тише, любовь моя, — проговорил Гейдрих, его голос звучал тихим мурлыканьем, — не порань свою руку. Щека Генриха прижалась к прохладному дереву стола, дыхание отрывисто вырывалось из тяжело вздымающейся груди. Баварец чувствовал липкий предэякулят на своем животе. Непрекращающийся звон телефона стал своего рода метрономом их страсти, напоминанием о мире, который ждал за пределами кабинета, готовый поглотить их без остатка.       — Мне нужно ответить… — сумел рейхсфюрер выдавить дрожащим голосом.       — Через минуту, — пробормотал Рейнхард, сильнее надавливая большим пальцем на простату возлюбленного. Обергруппенфюрер так умело ласкал его, что у Генриха плыло все перед глазами.             — Пожалуйста… — умолял черный иезуит, его голос звучал почти как хныканье, — Пожалуйста, Рейни, остановись… Блондин наклонился ближе, его дыхание обожгло ухо Генриха.       — Ты знаешь, что тебе нужно сделать, — прошептал начальник РСХА. Глаза Генриха распахнулись, зрачки расширились, затянутые пеленой похоти. Телефон продолжал надрываться, и этот звук казался издевательским.       — Успокойся, — твёрдо приказал Рейнхард, — Сделай глубокий вдох и ответь на этот чёртов звонок, а потом я заставлю тебя кончить мне в рот. От одной этой мысли рука Генриха задрожала на столе. Издав последний, отчаянный стон, он потянулся к аппарату, пальцы мелко дрожали. Мужчина поднес трубку к уху и из горла вырвался хриплый звук:       — Да? — почти пробормотал Гиммлер, словно боясь нарушить звенящую тишину. Рейнхард медленно убрал палец, желая, чтобы Генрих ни на что не отвлекался. Поглаживая любимого по спине, обергруппенфюрер наблюдал, как тот лежит на столе, безвольно раскинувшись.       — А… Шелленберг… Да, мне лучше, я пришёл… сюда. Саксонец едва заметно усмехнулся. Значит, это был Вальтер. Прекрасно. Гейдрих вновь прижал палец к отверстию любимого начальника и медленно, неотвратимо вошёл. Глава SS едва не простонал прямо в трубку, закусив губу до крови, не в силах разобрать ни единого слова, произнесенного Вальтером.       — Да… Вальтер… Да, я слушаю… — выдавил мужчина, голос был напряжённым и сдавленным, словно его душили. Рейнхард наклонился и прошептал возлюбленному на ухо:       — Будь хорошим мальчиком, Генрих.       Его голос был тёмным обещанием, от которого по спине пробежала дрожь, а внизу живота скрутился тугой узел. Гиммлер кивнул, закрыв глаза, отгородившись от внешнего мира, сосредоточившись лишь на нарастающем удовольствии, пульсирующем в паху.       — Я… я в порядке, — выдавил он дрожащим голосом, — Просто… немного устал. Смех Гейдриха был низким и тёмным, как раскат грома вдалеке.       — Я позабочусь, чтобы ты как следует устал, когда закончишь, — пробормотал блондин, и его дыхание опалило чувствительную кожу шеи своего Хайни. Генрих стиснул зубы, отчаянно пытаясь сосредоточиться на голосе бригадефюрера, пока внутри него нарастала волна невыносимого блаженства.       — Да… — сумел выдавить мужчина сдавленным голосом, — Просто… минуточку. Гиммлер прикусил край своей манжеты, чтобы заглушить стон, рвущийся наружу, когда Рейнхард начал яростно двигать пальцем внутри него. Рейхсфюрер чувствовал, как напряжение скручивается в животе, потребность кончить растёт с каждым толчком.       — Герр рейхсфюрер? — голос Вальтера был полон беспокойства, — Вы неважно себя чувствуете.       — Я… я в порядке, — выдавил Генрих, его дыхание сбилось, когда большой палец Рейнхарда вновь попал по простате, — Просто… немного… болит голова. Гейдрих наклонился, его зубы слегка коснулись чувствительной кожи на шее.       — Скажи ему, что ты занят, — пробормотал он, и в его голосе прозвучал мрачный приказ, не терпящий возражений.       — Я… я занят, — напряжённо выдавил Генрих, словно каждое слово давалось ему с неимоверным трудом. Пыхтение в трубке стало громче, и в голосе Шелленберга внезапно прозвучало понимание.       — А, я понял, — сказал бригадефюрер, и в его голосе проскользнула ироничная усмешка, — Не хотел прерывать ничего важного. Хватка Генриха на телефоне усилилась, костяшки пальцев побелели от напряжения.       — Это… это просто… небольшая ситуация, — хрипло прошептал рейхсфюрер, с трудом сдерживая стон.       — Фюрер знает о вашем присутствии, — сказал Вальтер, его тон уже не был таким весёлым, — он желает видеть вас через час. Рейнхард вновь надавил на простату, заставив Генриха судорожно выдохнуть. Баварец пробормотал, теряя контроль над собой:       — О Боже… Я… Я кончу… приду… Вальтер, я… Я приду туда… Шелленберг замолчал на мгновение, словно обдумывая услышанное, а затем произнёс:       — Хорошо, герр рейхсфюрер. С этими словами рука Рейнхарда потянулась к основанию телефонной трубки, его хватка была крепкой, но нежной, когда он вернул её на место. Обергруппенфюрер наклонился ближе, и его горячее дыхание коснулось щеки возлюбленного.       — Ты обещал, моя любовь, — пробормотал бывший морской офицер, и его голос звучал как соблазнительное мурлыканье, — Ты кончишь мне в рот. Глаза Генриха распахнулись, настойчивость в голосе любимого вернула его к реальности. Он кивнул, а щёки вспыхнули от смеси возбуждения и смущения.       — Я… я знаю… — пробормотал чёрный иезуит едва слышным шёпотом, не в силах поднять глаза. Саксонец наклонился ближе, его взгляд жадно изучал Гиммлера, выискивая хоть малейший признак сомнения. Но всё, что он увидел, был огонь желания, неутолимую потребность, которая соответствовала его собственной. Он наклонился и нежно поцеловал своего Хайни. Этот поцелуй был сладким контрастом с тёмным голодом, который горел между ними. Гейдрих отстранился, голубые глаза потемнели от желания, словно в них плескалась сама тьма.       — Контролируй себя для меня, — прошептал обергруппенфюрер любимому в губы, и в его голосе звучал мягкий приказ, на который невозможно было не ответить. Глава SS кивнул, его глаза остекленели от похоти. Он знал, чего от него ждут, знал правила этой жестокой игры. Кабинет кружился вокруг него, но единственное, на чём мужчина мог сосредоточиться — это обещание неминуемого освобождения, которое Рейнхард ему так щедро сулил.       Рот Гейдриха переместился к основанию шеи. Его язык прочертил линию челюсти, зубы слегка скользнули по чувствительной коже, вызывая волну мурашек. Каждое прикосновение было искрой, зажигающей в его теле пожар неутолимого желания.       — Мм, так хорошо… — пробормотал обергруппенфюрер, и его голос звучал тёмным гулом, который, казалось, сотрясал сами стены кабинета, — Ты на вкус такой сладкий, такой восхитительный. Серо-зелёные глаза распахнулись, удовольствие от касаний Рейнхарда было почти невыносимым. Рейхсфюрер чувствовал, как член его любовника касается входа, головка давит нежно, но настойчиво. Тело было напряжено от предвкушения, о боли он забыл, сосредоточившись лишь на ощущениях, которые дарили ему поцелуи возлюбленного.       Генрих сделал глубокий вдох, и его тело напряглось, когда головка члена Гейдриха протиснулась внутрь. Ощущение было болезненным, резко контрастируя с нежностью их поцелуев, но Гиммлер не отстранился. Он знал, что если он просто отпустит себя, если он просто сдастся, то боль отступит, а на её место придёт невыразимое блаженство. Руки Рейнхарда переместились к бёдрам любимого, хватка стала крепкой, когда он начал толкаться вглубь.       — Расслабься, — пробормотал блондин, и в его голосе звучала мягкая, едва уловимая мольба, — Впусти меня. Генрих кивнул, повинуясь чужой воле. Он почувствовал, как головка члена возлюбленного медленно скользит внутри, и это ощущение было одновременно чужим и до боли знакомым. Магистр чёрного ордена глубоко вздохнул, и острая боль уступила место восхитительной полноте, которая растекалась по всему телу. С каждым миллиметром мир вокруг них исчезал, пока не осталось лишь звука их сбившегося дыхания, скользкого звука кожи о кожу и бешеного стука их сердец. Руки Рейнхарда коснулись щёк своего солнышка, большие пальцы бережно вытерли слёзы, появившиеся без ведома Генриха.       — Всё в порядке, — прошептал блондин, и в его глазах плескалась безграничная любовь и нежность, — У меня есть ты, и я всегда буду рядом. Генрих кивнул, и его тело наконец расслабилось, отдавшись на волю любимого. Он чувствовал, как его заполняют, давление нарастало, пока не стало почти невыносимым. И затем, с последним, нежным толчком, Гейдрих полностью вошёл. Они оставались неподвижными некоторое время, их тела слились воедино, их сердца бились в унисон. Бёдра Рейнхарда начали двигаться, его толчки стали медленными и размеренными, словно он хотел продлить это волшебное мгновение. Глаза Генриха закатились, его тело двигалось в ритме их страсти, отвечая на каждый толчок. Стол скрипел под ними, словно безмолвный свидетель их безумной любви.       — Я люблю тебя, — прошептал Рейнхард, и его голос был хриплым откровенным признанием, — Я всегда буду любить тебя, чего бы это ни стоило. Грудь Генриха сжалась от переполнявших его эмоций, его сердце наполнилось нежностью и благодарностью.       — Я тоже тебя люблю, — пробормотал рейхсфюрер, и его голос дрожал от нахлынувшей страсти, — Так сильно, как только можно любить.

***

      В соседней комнате Вальтер бережно опустил трубку. Макс оторвался от своей сигареты, в его глазах затаился вопрос.       — Что случилось? — голос Штирлица был хриплым от неприкрытого любопытства, — Ты улыбаешься. Шелленберг откинулся на спинку стула, взгляд блуждал где-то вдали.       — Думаю… они занимались любовью, — прошептал молодой мужчина, словно боясь спугнуть тишину. Штандартенфюрер глубоко затянулся, уголёк вспыхнул багровым огоньком в полумраке.       — Ревнуешь? — в его голосе прозвучала дразнящая нотка. Улыбка Вальтера стала шире, губы изогнулись в нежный полумесяц.       — Нет, — ответил он с задумчивой теплотой, — Просто рад за них. Они заслужили немного счастья в этом чёртовом мире. Бывший советский разведчик пристально смотрел на возлюбленного, пытаясь разгадать скрытые мотивы. На мгновение казалось, будто он заглянул за маску, увидел ту правду, которую шеф прятал глубоко внутри. Затем Всеволод выпустил клуб дыма, и тот медленно поплыл вокруг его губ, рассеиваясь в воздухе.       — Может, мы все так делаем… — пробормотал штандартенфюрер, словно невзначай. Слова повисли в воздухе, будто невысказанное приглашение к иной близости. Сердце Шелленберга забилось быстрее. Глава VI управления подался вперёд, протягивая руку, чтобы коснуться щеки Макса.       — Я знаю, — тихо ответил мужчина. Рука Штирлица накрыла узкую ладонь. В этом жесте читалось молчаливое обещание, признание его собственных чувств. У бригадефюрера перехватило дыхание, он не мог отвести глаз от подчиненного.       Без слов Макс наклонился, и Шелленберг подался навстречу. Их губы встретились в поцелуе, сладком и осторожном. Дым сигареты смешался с их дыханием, терпкий аромат табака обволакивал, словно пьянящий афродизиак. Тело бригадефюрера откликнулось мгновенно, руки обвили шею любимого подчиненного, углубляя поцелуй. Он чувствовал жар родного тела, твердость груди под тонкой тканью рубашки.       Когда они, наконец, оторвались друг от друга, в глазах Штирлица плескалась нежность, которой Вальтер никогда раньше не видел.       — Иди сюда, — прошептал штандартенфюрер, его голос был теплым приглашением. Шелленберг, не раздумывая, скользнул на колени бывшего советского разведчика. Руки Владимирова сомкнулись на хрупкой спине, прижимая ближе. Тепло его тела казалось спасением от холода комнаты, жар поцелуя — бальзамом для израненной души.       Всеволод снова затянулся, кончик сигареты вспыхнул в темноте. Он наклонился, и его губы накрыли губы шефа в поцелуе, страстном и требовательном. Дым вился между ними, словно живое существо, пульсирующее их общей страстью. Шелленберг застонал в поцелуй, его руки скользнули к плечам возлюбленного. Когда Макс разорвал поцелуй, дым все еще клубился в легких главы VI управления. Он закашлялся, слезы выступили на глазах, но улыбка на лице любимого стоила всего.       — Ты плохо на меня влияешь, — пробормотал Фридрих игриво. Максим Исаев усмехнулся, в его глазах заиграли искры.       — Но тебе это нравится, — в его голосе прозвучало обещание. Вальтер кивнул, сердце бешено колотилось в груди.       — Да, — признался он шепотом, — я люблю тебя. Выражение лица штандартенфюрера стало серьезным, глаза с тревогой изучали лицо любимого шефа.       — И я тебя люблю. Всеволод обхватил ладонями лицо Шелленберга и твердо произнес:       — Я сделаю для тебя всё… мой маленький лисёнок. Молодой мужчина улыбнулся и прижался головой к груди подчиненного.       — Я знаю… я тоже. Макс целовал бригадефюрера снова, и снова, и снова.

***

      Генрих застыл, склонившись над столом, его тело сотрясалось от титанических усилий самоконтроля. Щека прильнула к холодной полировке дерева, дыхание рвалось из груди неровными хрипами. В закрытых глазах бушевала буря эмоций, и лишь хриплое, тяжелое дыхание Рейнхарда служило якорем, удерживающим рейхсфюрера в реальности. Железная хватка Гейдриха на бедрах обжигала кожу, толчки были глубокими и властными. Слова, слетавшие с губ обергруппенфюрера, были пьянящей смесью обожания и похоти, симфонией страсти, от которой, казалось, дрожал сам воздух.       — Ты мой, — прорычал блондин, голос охрип от неприкрытого желания. — Всегда был, всегда будешь. Генрих чувствовал, как им владеют, и это лезвие ужаса и восторга пронзало его насквозь. Тело больше не принадлежало ему; оно стало сосудом для удовольствия Рейнхарда, чистым холстом для его любви.       — Да, — прошептал Гиммлер, слово едва слышно просочилось сквозь сжатые губы, — я твой. С каждым толчком слова Гейдриха становились всё более требовательными, хватка на бедрах — всё более собственнической.       — Скажи мне, что любишь меня, — потребовал бывший морской офицер, яростный шепот обжигал кожу, словно клеймо, и эхом отдавался в тишине кабинета.       — Я люблю тебя, — выдохнул рейхсфюрер, слова сорвались с губ, вырвавшись из самой глубины души. Выражение лица Рейнхарда смягчилось, сквозь трещины стоического фасада пробился свет его всепоглощающей любви.       — Чёрт… Генрих… — пробормотал он, не отрывая взгляда, — Я заставлю тебя кричать моё имя. Воздух загустел от запаха их желания. Единственными звуками стали влажные шлепки плоти о плоть, их прерывистые вздохи и тихие стоны, вырывавшиеся из горла. Тело Генриха откликнулось без раздумий, волна удовольствия свернулась тугим узлом в животе, готовая взорваться. Он почувствовал, как мышцы сжимаются в сладкой агонии.       — Рейни… — простонал магистр чёрного ордена, в голосе мольба.       — Держись, дорогой… Я собираюсь попробовать тебя на вкус…. — прорычал саксонец. Его руки сжались на бёдрах возлюбленного, удерживая его на месте, пока он кончал, наполняя своего Хайни до краёв. Это был миг чистого, необузданного экстаза, признание в любви, выходящее за рамки слов.       Когда буря утихла, они лежали, сплетённые воедино, их тела всё ещё дрожали от отголосков страсти. Лоб Рейнхарда прижался к ге́нриховой спине, обжигая кожу горячим дыханием. Генрих почувствовал, как член Рейнхарда начал опадать, тепло его семени всё ещё пульсировало внутри. Гиммлер глубоко вздохнул, ощущение полноты было странным утешением в хаосе их мира. Гейдрих медленно вышел из любимого. Генрих смотрел, как из него вытекает сперма, зримое свидетельство их любви. Баварец потянулся вниз, прижав большой палец к всё ещё сморщенному входу. Эта интимность момента была суровым напоминанием о той близости, что они только что разделили. Рейнхард собрал сперму на большой палец, его движения были медленными и обдуманными. Затем он снова ввёл палец внутрь, проталкивая тёплую жидкость. Зрелище было непристойным, эротичным, молчаливым признанием в любви и обладании.       — Что… что ты делаешь? — с трудом прошептал рейхсфюрер.       — Слежу за тем, чтобы каждая капля осталась там, где ей и место, — пробормотал блондин, в голосе — мрачное обещание, — внутри тебя, где ты можешь это почувствовать. Давление большого пальца было восхитительным, ощущение наполненности вновь разожгло огонь, посылая дрожь по позвоночнику.       — Мм… — простонал Гиммлер. Рейнхард усмехнулся, его рука нежно погладила спину Генриха.       — Тебе это нравится, не так ли? — поинтересовался обергруппенфюрер. Генрих кивнул, крепко зажмурившись от наслаждения.       — Да, — прошептал он, — это кажется… правильным. Нежно коснувшись губами шеи любимого, Рейнхард оставил влажный поцелуй, слегка прикусив чувствительную кожу.       — Мм… — пробормотал Гейдрих, — такой красивый, моя любовь. Начальник РСХА усмехнулся, этот низкий, утробный звук, казалось, заполнил собой всё пространство.       — Чёрт, — сказал он, и его голос был тёплой лаской, — Хайни, если бы ты был женщиной, мы бы сейчас ждали ребёнка. А так ты просто встретишься с Гитлером, полным моей спермы…       С удивительной ловкостью Рейнхард перевернул возлюбленного, так что Генрих теперь лежал на спине на столе, свесив ноги через край. Стол был завален бумагами и прочими вещами, забытыми в пылу страсти. Гейдрих смотрел на свое сокровище сверху вниз, его глаза потемнели от желания.       — Ты такой красивый, — пробормотал бывший морской офицер, его голос был нежной лаской. В серо-зелёных глазах напротив, помимо всепоглощающей любви, читалась ещё и уязвимость.       — Спасибо, — прошептал чёрный иезуит, голос слегка дрожал. Рейнхард наклонился, его рот сомкнулся вокруг члена Генриха. Действие было таким внезапным, что серо-зелёные глаза расширились от удивления. Холёные руки взметнулись к голове возлюбленного, пальцы запутались в светлых волосах.       Ощущение было изысканным, влажное тепло умелого рта любовника посылало волны удовольствия по всему телу. Гиммлер чувствовал, как приближается момент разрядки, тело откликалось на нежные действия своего солнышка.       — О, Боже… — простонал Хайни, его бёдра слегка приподнялись. Рейнхард сосал сильнее, язык танцевал вокруг головки члена Генриха. Сильные руки скользнули к бёдрам любимого, крепко удерживая на месте. Глаза Генриха закатились, удовольствие стало почти невыносимым.       — Рейни… — выдохнул Гиммлер, в голосе мольба, — я не могу… это слишком… Блондин усмехнулся, и это действие вызвало восхитительную дрожь по позвоночнику.       — Ты можешь, — пробормотал он, голос приглушён членом Генриха, — отпусти… кончи для меня. Слова прозвучали как команда, как вызов, который тело Генриха, казалось, приняло без вопросов. С последним глубоким глотком Гейдрих отстранился. Член Гиммлера блестел от слюны, головка была багровой.       — Ты такой вкусный, — пробормотал Рейнхард, в голосе — тёмное удовлетворение. Грудь рейхсфюрера вздымалась, глаза полуприкрыты от желания.       — Не останавливайся, — взмолился он, в голосе — отчаянное нытьё. Рейнхард снова наклонился, его рот сомкнулся вокруг члена Генриха. Язык двигался вдоль ствола, зубы слегка царапали чувствительную кожу. Рейхсфюрер чувствовал, как напрягается его тело, мышцы ног дрожали от усилий сдержаться. Обергруппенфюрер заглотил член глубже. Гиммлер чувствовал, как нарастает давление, сладкую агонию на грани освобождения.       — Дай мне это, — прошептал блондин, в голосе — соблазнительный рык. Бёдра Генриха дёрнулись, его тело больше не принадлежало ему. С тихим стоном он кончил, его семя хлынуло в жаждущий рот Рейнхарда, который жадно проглотил всё до последней капли.       Генрих лежал, тяжело дыша, его сердце бешено колотилось, тело было скользким от пота. Рейнхард отстранился, его глаза сияли любовью.       — Ты идеален, — пробормотал саксонец, его голос был нежной лаской. Щёки Генриха вспыхнули, тело всё ещё дрожало от отголосков оргазма.       — Спасибо, — прошептал рейхсфюрер дрожащим голосом. Рука Рейнхарда коснулась щеки возлюбленного, большой палец нежно провёл по линии челюсти.       — Я всегда буду любить тебя, — поклялся шеф тайной полиции.       Руки Рейнхарда были нежны, когда он помогал любовнику привести себя в порядок. Блондин знал, что Гиммлеру нужно идти на встречу, знал, как тяжесть мира давит на его плечи.       — У тебя всё получится, — уверенно сказал рейхспротектор. — Помни, я с тобой на каждом шагу. Генрих глубоко вздохнул.       — Спасибо, — пробормотал баварец. Они обменялись последним поцелуем, медленным, тягучим, словно в нём заключалась вся невысказанная любовь, все надежды, все страхи. Затем, с тихим вздохом, Гиммлер поправил галстук и вышел. Щелчок закрывающейся двери эхом отозвался в тишине. Вальтер стоял в коридоре, поджидая единственного друга. В глазах плескалось неприкрытое беспокойство.       — Как он? — спросил бригадефюрер шепотом, словно боясь нарушить хрупкое равновесие момента. Рейнхард кивнул, его взгляд был затуманен тревогой.       — Настолько хорошо, насколько это вообще возможно, — ответил обергруппенфюрер. — Но когда всё это закончится, он будет нуждаться в нас больше, чем когда-либо. Красивое лицо Шелленберга помрачнело.       — Мы будем рядом, — твёрдо произнес бригадефюрер, и в его голосе звучала непоколебимая решимость. Рейнхард глубоко вздохнул, его рука коснулась плеча друга.       — Спасибо, — пробормотал блондин. — Я бы не справился без тебя. Их взгляды встретились и между ними промелькнуло невысказанное понимание, нерушимая связь, выкованная годами совместной службы и общей тайны.       — Он быстро восстанавливается? — тихо спросил Вальтер. Рейнхард тяжело вздохнул.       — Да… физически он идёт на поправку, — ответил рейхспротектор. — Но морально… это совсем другая история. Он поделился с другом тем, как ночами заставал Генриха бодрствующим, с расширенными от ужаса глазами, преследуемыми кошмарами о взрывах. Как его возлюбленный вздрагивает от малейшего шороха, всё его тело напряжено от страха. Как Хайнца пробирает дрожь при одной мысли о заговоре, страх разоблачения, постоянно тлеющий глубоко внутри.       — Наш рейхсфюрер сильный, — с восхищением произнес Вальтер. — Но даже у самых сильных есть свои уязвимые места.       — Я знаю, — сказал Рейнхард. — И я боюсь, что мы подталкиваем Хайни к пределу. Мужчина глубоко вздохнул, не отрывая взгляда от закрытой двери.       Сердце Вальтера сжалось при мысли о боли, которую испытывал их лидер. Он знал, что бремя их тайны тяжким грузом лежит на плечах Генриха, и надеялся, что их любви и поддержки будет достаточно, чтобы удержать рейхсфюрера от падения.       — Он принимает какие-нибудь лекарства? — спросил Шелленберг. Рейнхард кивнул, не отрывая глаз от двери.       — Да, — ответил он. — Но я не думаю, что этого достаточно.       Дрожь в руках Генриха стала более заметной после последней ночной бомбёжки. Каждый незначительный звук заставлял мужчину вздрагивать, и он не раз просыпался с криком, застрявшим в горле, кошмар взрыва всё ещё был свеж в его памяти. Рейнхард знал, что физические раны заживут, но душевные раны были гораздо глубже, и их было гораздо труднее исцелить.       — Ему нужна помощь, — настаивал Шелленберг. — Так дальше продолжаться не может. Рейхспротектор тяжко вздохнул, его плечи поникли.       — Я знаю, — согласился он. — Но где мы найдём того, кому сможем доверять? Их мир был миром теней и шёпотов, где доверие было редким и драгоценным товаром. У стен были уши, а гестапо всегда было начеку. Обратиться за помощью для Генриха означало поставить под угрозу всё.       — Мы не можем никому рассказать, — пробормотал Рейнхард, его голос был тихим предостережением. — Если они узнают… Бригадефюрер кивнул, его глаза были серьёзными.       — Я знаю, — сказал он. — Но мы не можем позволить герру рейхсфюреру так страдать.       — Мы не можем рисковать, — сказал обергруппенфюрер, его голос был напряжен от беспокойства.       — У нас нет выбора, — сказал Шелленберг. — Если он сломается перед ними, перед Гитлером и прочими ублюдками… Рейнхард сглотнул, тяжесть их ситуации давила на него, как тяжелый камень. Он знал, что друг прав, но мысль о том, чтобы обнажить их секрет перед психотерапевтом, была ужасающей.       — Я знаю одного врача, — сказал молодой мужчина, его голос был тихим и настойчивым. — Он мне многим обязан. Он сдержанный, и он хороший. Он сможет помочь герру Гиммлеру. В голубых глазах загорелась надежда.       — Как? — Глава VI управления наклонился ближе, его голос был заговорщическим шёпотом.       — Он психиатр, — сказал он. — Он работал с солдатами, помогал им справляться с ужасами войны.       — Но можем ли мы ему доверять? — хрипло спросил Рейнхард.       — Да. Я поговорю с ним, — твёрдо сказал Фридрих.       — Хорошо, — выдохнул Рейнхард. — Сначала я должен сказать Генриху.       — Как скажешь, — отозвался Вальтер. Обергруппенфюрер сделал глубокий, прерывистый вдох, его рука легла на дверную ручку.       — Вальтер, — едва слышно прошептал саксонец. — Если со мной что-нибудь случится… Мне нужно, чтобы ты мне кое-что пообещал. Шелленберг подошел ближе, его глаза искали взгляд единственного друга, наполненные немым вопросом.       — Конечно, — мягко заверил глава VI управления.       — Позаботься о нём, — сказал Рейнхард, его голос дрогнул от глубины эмоций. — Если со мной что-нибудь случится, я хочу, чтобы ты убедился, что он в безопасности, что он не сделает ничего… необдуманного.       — Я обещаю, — сказал Фридрих, его голос был твердым и решительным. — Я буду рядом с ним. С последним кивком Рейнхард открыл дверь, отступая в тени их шаткого мира. В кабинете было тихо, единственным звуком было далёкое тиканье часов. Вальтер смотрел ему вслед, его разум лихорадочно размышлял о серьёзности поставленной перед ним задачи.

***

      Воздух в кабинете сгустился, словно перед грозой, когда двое мужчин оказались лицом к лицу. В глазах фюрера плясали злые огоньки, а голос сочился ядом сарказма.       — Гиммлер, какая честь, что вы соблаговолили нас своим присутствием, — прошипел Гитлер, презрительно искривив губы. — Мы уж было решили, что вы разучились выполнять свои обязанности. Челюсти Генриха свело, костяшки пальцев побелели, вцепившись в подлокотники кресла. Лихорадка, головная боль и гнетущий страх сковали рейхсфюрера, мысли метались, чувства обострились до предела. Он знал, что любое возражение, любое проявление слабости перед этим человеком, держащим его жизнь в своих руках, смерти подобно. Потому баварец лишь едва заметно кивнул, это безмолвное согласие жгло горло, словно глоток кислоты. Но фюрер, казалось, не собирался останавливаться.       — Возможно, вам стоит заняться вязанием, Гиммлер, — процедил австриец, вперив в собеседника ледяной взгляд. — Полагаю, это более подходящее занятие для человека с вашей… утончённой натурой. Внутри Генриха клокотал немой крик, сердце бешено колотилось от ярости и унижения. Мужчине хотелось закричать, выплеснуть в лицо этому чудовищу всю горечь правды. Но он знал, что это равносильно самоубийству. Поэтому черный иезуит лишь проглотил свою гордость, не отрывая взгляда от лица мучителя.       — Как будет угодно, мой фюрер, — проронил Гиммлер, и голос его прозвучал ровно, как гладь озера, скрывающая бушующий шторм. Глаза Гитлера сузились, оценивая человека напротив.       — Как продвигается ваша работа с предателями, Гиммлер? — спросил неудавшийся художник, в его голосе звенела сталь. Генрих глубоко вдохнул, стараясь успокоиться, судорожно сжимая подлокотники кресла.       — Мы продвигаемся вперед, — ответил глава SS ровным тоном, — Было выявлено несколько новых подозреваемых, расследование продолжается. Дрожь в руках усиливалась, сердце бешено колотилось с каждым словом. Каждый удар отсчитывал мгновения, напоминая о том, как хрупок его мир, о тонком канате, на котором он балансировал. В голове царил хаос из мыслей и страхов, но мужчина заставлял себя сосредоточиться на настоящем, чтобы голос не дрогнул. Выражение лица фюрера стало еще более суровым.       — Следите за тем, что делаете, — отрезал Адольф, — Предательство не будет прощено. Гиммлер кивнул, комната слегка поплыла перед глазами. Он ощущал тяжесть мира на своих плечах, давление их тайны грозило раздавить. Но магистр черного ордена находил силы в мысли о том, что Рейнхард ждет его, готовый разделить с ним это бремя.       — А как ваше здоровье? — продолжал допытываться фюрер, в голосе сквозило презрение, — Вы выглядите несколько… изможденным. Генрих стиснул зубы, его взгляд встретился с холодным, пронзительным взглядом человека напротив.       — Небольшая головная боль, — ответил рейхсфюрер, — Это никак не повлияет на мою работу. Внутри Хайни содрогнулся от собственной лжи, горький привкус обмана обжег язык. Но это было необходимое зло, щит, призванный защитить и его, и любимого человека.       — Очень хорошо, — произнес Гитлер, задержав взгляд на «Верном» Генрихе еще на мгновение, прежде чем переключиться на другие вопросы.       Наконец, встреча закончилась. Ноги Генриха казались налитыми свинцом, когда он поднялся, голова слегка кружилась. Комната расплывалась, шаги и голоса заглушались гулом в ушах.       Когда Гиммлер добрался до святилища своего кабинета, дверь за ним захлопнулась с окончательностью, принесшей почти облегчение. Рейнхарда не было, и его отсутствие ощущалось особенно остро, напоминая о той стене, которую они вынуждены были возводить между собой на публике. Рейхсфюрер поплелся к своему креслу, холодная кожа отзывалась неприятным ознобом по позвоночнику. С тяжёлым вздохом мужчина уронил голову вперед, лоб коснулся прохладного дерева стола. Запах полироли и бумаги наполнил ноздри, возвращая Хайни к реальности его положения. Тишина была кратковременной передышкой от постоянной бдительности, необходимой в этом волчьем логове Третьего рейха.       Мгновение Генрих просто сидел так, подавленный тяжестью своих мыслей и страхов. В кабинете было душно, сам воздух, казалось, был пропитан напряжением прошедшего дня. Баварец почувствовал приближение головной боли. Дрожащими руками он потянулся за бутылочкой обезболивающего на столе. Таблетки были лишь временным решением, пластырем на зияющей ране, которой стало нестабильное душевное состояние.       Когда лекарство начало действовать, мысли стали яснее. Генрих понимал, что больше так не может, что не в силах дальше хранить их тайну в одиночку. Страх стал постоянным спутником, шепотом в ухе, грозившим перерасти в оглушительный крик.       Дверь тихонько приоткрылась, и черный иезуит поднял глаза, встретив тревожный взгляд Рейнхарда. Напряжение в комнате изменилось, воздух наполнился иным электричеством.       — Как всё прошло? — спросил Гейдрих, его голос был мягким и участливым. Генрих тяжело вздохнул, плечи его поникли.       — Как и следовало ожидать, — пробормотал он. Обергруппенфюрер бесшумно приблизился и опустился на колени, обвив возлюбленного руками в крепком объятии. Блондин чувствовал дрожь в теле Генриха, напряжение, сжатое, как пружина.       — Ты в порядке, солнышко? — спросил шеф тайной полиции. Гиммлер откинулся назад, его голова упала на грудь любимого. Он ощущал ровное биение его сердца, ритм, который, казалось, синхронизировался с его собственным. Это приносило утешение, напоминание о том, что он не одинок в этом мире.       — Я… я в порядке, — приглушенно пробормотал Хайни. Руки Рейнхарда сжались, его ладонь успокаивающе погладила спину.       — Тебе не обязательно быть сильным все время, — сказал блондин, в его голосе звучал мягкий упрек, — Ты можешь опереться на меня. Генрих судорожно вздохнул, тяжесть их положения давила на него, словно огромный валун. Любовь к Рейнхарду была маяком во тьме, единственным, что заставляло его двигаться вперед.       — Я знаю, — прошептал рейхсфюрер. Мужчина был измучен. Он знал, что один неверный шаг, одна неосторожная фраза могут стать концом всего.       — Нам нужно найти способ тебе помочь, — тихо, но настойчиво сказал Рейнхард, — Ты не можешь больше нести это бремя в одиночку. Генрих кивнул, не открывая глаз. Он знал, что его возлюбленный прав, что кошмары и страх пожирают его изнутри. Но мысль о том, чтобы раскрыть их тайну, рискнуть всем, была почти невыносимой.       — Вальтер знает одного врача, — продолжил Гейдрих, — Очень сдержанного человека, который сможет тебе помочь.       — Откуда нам знать, что мы можем ему доверять? — шепотом спросил рейхсфюрер.       — Потому что Вальтер ему доверяет, — уверенно ответил Рейнхард, — А я доверяю Вальтеру. Генрих глубоко вздохнул, слова Рейнхарда отозвались теплом в груди. Доверие между ними было незыблемым, фундаментом, построенным годами общих секретов и безмолвных признаний. Мужчина знал, что если любимый верит этому врачу, то и он может поверить.       — Хорошо, — пробормотал глава SS едва слышно. — Я подумаю об этом.       — Спасибо тебе, — прошептал Гейдрих, — Мы справимся. Гиммлер кивнул, не открывая глаз. Обещание помощи было словно спасательный круг, брошенный утопающему, и он ухватился за него изо всех сил.       Когда Хайни наконец отстранился, то с удивлением обнаружил, что дрожь в руках утихла, а страх, терзавший его изнутри, немного отступил. Мужчина посмотрел в глаза Рейнхарда, увидев в них любовь и решимость.       — Я подумаю об этом, — повторил он, и на этот раз его голос звучал увереннее.

***

      Часы давно перевалили за полночь, стрелки неумолимо тянулись к рассвету. Кабинет, усыпанный бумагами и пустыми кофейными кружками, хранил безмолвное свидетельство их титанических усилий. Лампа на столе отбрасывала теплый, янтарный свет, пронзая сумрак единственным лучом надежды.       Генрих неслышно вошел, тихий щелчок замка отозвался в оглушительной тишине. Он взглянул в полумрак, ища взглядом знакомый силуэт, и нашел его в кресле напротив стола. Рейнхард дремал, уронив голову на подлокотник, крепко прижимая к груди пальто возлюбленного. Его дыхание было глубоким и ровным, выдавая крайнюю степень истощения. В этом суровом мире, где они жили, эта картина источала нежную красоту — островок любви и уюта посреди хаоса. Гиммлер медленно приближался, боясь потревожить хрупкий сон своего сокровища, собственная усталость давила на плечи непосильным грузом. Кабинет словно превратился в святилище, место, где они могли быть самими собой, не страшась разоблачения. Едва уловимый аромат одеколона Рейнхарда смешивался с затхлым воздухом, создавая умиротворяющую атмосферу, возвращающую к реальности.       Рейхсфюрер протянул руку и кончиками пальцев коснулся мягкой ткани пальто, не сводя глаз со спящего. Нестерпимо хотелось разбудить возлюбленного, утонуть в тепле его объятий, но Генрих понимал, что обергруппенфюреру сейчас жизненно необходим отдых. Вместо этого мужчина опустился в кресло напротив стола, ощущая холодную и неприветливую кожу обивки. Тяжело вздохнув, магистр черного ордена откинулся на спинку и закрыл глаза. Тишина была целительным бальзамом, а ровное дыхание любовника убаюкивало, погружая в состояние полудремы.       Прошло около двух часов, тишину нарушало лишь мерное тиканье часов. За окном сгущающаяся тьма постепенно рассеивалась, предвещая скорый рассвет. И вдруг, словно гром среди ясного неба, тишину разорвал вой сирен, пронзительный звук, разрезавший воздух, как крик банши.       Генрих мгновенно открыл глаза, его тело напряглось, словно пружина, кровь наполнилась адреналином. Комната запульсировала зловещим красным светом аварийных огней, отбрасывая причудливые тени на умиротворенное лицо Гейдриха. На мгновение Гиммлера охватил ужас, смешанный с яростью. Ужас от того, что их тайна может быть раскрыта, ярость на безжалостность войны, вторгшейся даже в их самые сокровенные моменты.       Сирены выли все громче, пол дрожал от далекого гула приближающихся моторов. Начался воздушный налет. Мужчина наклонился и осторожно потряс любимого за плечо.       — Просыпайся, — прошептал начальник охранных отрядов, его голос был полон отчаяния. Обергруппенфюрер резко распахнул глаза, звук сирен мгновенно вернул его к реальности. Кабинет был залит пульсирующим красным светом аварийной сигнализации, бросающим резкие тени. Его взгляд заметался по комнате, рука машинально потянулась к пистолету на поясе.       — Что происходит? — спросил блондин, в его голосе сквозила тревога. Рейхсфюрер посмотрел на любовника, его лицо было искажено гримасой ужаса.       — Воздушный налет, — пробормотал баварец, — Нам нужно добраться до бункера.       Не успели слова сорваться с губ, как раздался первый взрыв. Пол под ногами содрогнулся от града падающих бомб. Здание затряслось, стекла зазвенели в рамах. Воздух наполнился звоном разбитого стекла и чудовищным грохотом. Душераздирающие крики людей, оказавшихся снаружи, пронзали ночную тишину, напоминая о царящем хаосе.       Второй взрыв, на этот раз ближе, сотряс кабинет мощной ударной волной. Свет замерцал и погас, погружая все во тьму. Сирены ревели все громче, их какофония, казалось, разрушала сами основы их святилища. Генрих почувствовал, как его захлестывает паника. Сердце бешено заколотилось, дыхание стало прерывистым, его охватило ПТСР. Комната поплыла перед глазами, тени ожили, воскрешая в памяти ужас взрыва в Волчьем Логове.       — Рейнхард… — выдохнул черный иезуит, его голос едва слышен в реве сирен. Тело словно налилось свинцом, ноги отказывались держать хозяина. Пол устремился навстречу, колени с силой ударились о холодное, жесткое дерево, пронзив голову новой волной боли. В голубых глазах отразился ужас, когда обергруппенфюрер посмотрел на свое сокровище сверху вниз. Рука Гейдриха потянулась, чтобы поддержать любовника.       — Генрих! — воскликнул блондин, в его голосе смешались страх и отчаяние, — Дыши!       Но его слова были потеряны в какофонии сирен и нахлынувших воспоминаний. Зрение Гиммлера затуманилось, сознание заволокло мраком. Мужчина боролся за каждый вдох, пытаясь не дать панике полностью завладеть им. И вдруг сильные и уверенные руки Рейнхарда подняли его с пола.       — Вставай! — прокричал обергруппенфюрер, его голос прозвучал как призыв сквозь хаос, — Нам нужно уходить отсюда!       Генрих почувствовал, как мир перевернулся, когда Рейнхард, наполовину неся, наполовину волоча, вытащил его из кабинета. Коридор представлял собой кромешный Ад: летали бумаги, с потолка сыпалась штукатурка. В воздухе стояла густая пыль и запах страха. Гиммлер прижался к возлюбленному, его сердце колотилось в груди, словно безумный барабан. Ещё один взрыв потряс здание, звон в ушах Генриха усилился.       — Остановите это! — закричал рейхсфюрер, тщетно пытаясь заглушить симфонию ужаса. Звон все нарастал, заглушая сирены, крики паники, даже голос Рейнхарда, пытавшегося успокоить свое солнышко. Это была какофония кошмара, отзывающаяся в каждой клеточке израненного тела.       — Рейнхард… — прошептал Генрих, его голос едва пробился сквозь какофонию. Звон достиг оглушительного крещендо, и Гиммлер, не раздумывая, закричал. Звук, вырвавшийся из его горла, был нечеловеческим, первобытный вой эхом разнесся по коридору, заглушая сирены и бомбы. Это была отчаянная попытка заглушить дикий грохот в его голове, найти хоть на мгновение покой среди хаоса.       Гейдрих крепче сжал плечи любовника.       — Генрих! — прокричал Рейни, его голос прозвучал как маяк спокойствия в бушующем шторме, — Посмотри на меня! Сосредоточься на мне!       Казалось, эти слова пронзили пелену паники, и баварец встретился взглядом с родными глазами. Голубизна любимых глаз резко контрастировала с окружающим красным Адом. На мгновение звон в ушах стих, мир снова обрел четкость.       — Мы идём в бункер, — сказал Рейнхард твердым и ровным голосом, — Со мной ты в безопасности.       С этими словами обергруппенфюрер полностью поднял своего Хайни на руки. Вес его тела не имел значения по сравнению с адреналином, бурлящим в крови саксонца, каждый инстинкт кричал о необходимости защитить любимого человека.       Они пробирались сквозь хаос, мир вокруг них превратился в размытое месиво из шума и света. Воздух был полон пыли, затруднявшей дыхание, но Гейдрих продолжал двигаться вперед. Гиммлер вцепился в ткань униформы на спине Рейнхарда. Пальцы впивались в ткань, словно это было единственное, что удерживало мужчину в реальности. Каждый шаг был битвой, мир, казалось, пытался разорвать их на части. Но блондин двигался уверенно. Движения были быстрыми, несмотря на нелегкую ношу. Обергруппенфюрер наизусть знал план здания, что облегчало путь. Это был жуткий танец выживания, до боли знакомый им обоим.       Наконец они добрались до бункера, тяжелая дверь возвышалась перед ними, словно врата спасения. Охранники снаружи смотрели со смесью шока и облегчения, готовые помочь в любой момент.       — Нет, — предостерегающе прорычал Рейнхард, — Я сам.       На долю секунды взгляды любовников встретились. Между ними проскользнуло понимание ситуации. Мужчины знали, чем рискуют, знали, что любая слабость может стать последней. Охранники кивнули и отошли в сторону, пропуская соправителей SS внутрь. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, эхом прокатившимся по бетонной камере. В воздухе стоял густой запах страха и пота, разительно отличавшийся от стерильной атмосферы, которую они оставили позади. Свет мерцал, отбрасывая причудливые тени на лица тех, кто ютился внутри.       Рейнхард отнёс Генриха в дальний угол бункера, пронзительный взгляд изучал толпу в поисках укромного места. В воздухе стояла духота, а постоянное давление бомб снаружи служило извечным напоминанием об их шатком существовании. Гейдрих нашёл относительно свободный угол и осторожно опустил Генриха на пол. Дрожь, сотрясавшая тело рейхсфюрера, была отчетливой, дыхание коротким и прерывистым. Бинты на некогда красивом лице были покрыты пылью и потом. Измученный вид рейхсфюрера делал его похожим на сломленного солдата. Рейнхард накинул на возлюбленного своё пальто, словно давая молчаливое обещание защиты и тепла. Обергруппенфюрер шептал успокаивающие слова, его голос звучал нежной колыбелью в этом водовороте хаоса.       — Посмотри на меня, — тихо попросил блондин, его голос был ласковым, — Открой глаза, солнце.       Веки Генриха затрепетали, в серо-зеленых глазах показались непролитые слезы. Некогда железное сердце бывшего морского офицера сжалось от боли. Любовь, страх и гнев слились воедино в одну всепоглощающую силу. Обергруппенфюрер взял дрожащие руки любовника в свои, кожа его перчаток резко контрастировала с холодной, липкой кожей Генриха.       — Всё хорошо, — пробормотал Гейдрих, большим пальцем очерчивая круги на тыльной стороне бледной ладони, — Ты в безопасности.       Дыхание Гиммлера было поверхностным, его глаза метались по бункеру, словно ища выход. Сирены стихли, взрывы сменились приглушенными ударами далеких бомб. Но паника осталась, живое, дышащее существо, заполнившее собой все пространство.       Нежным касанием Рейнхард провёл большим пальцем по переносице своего сокровища, словно смахивая пыль не только с кожи, но и с самой души. Голубые глаза, полные беспокойства и любви, впивались в лицо возлюбленного, стараясь разглядеть сквозь пелену испуга и бледности отголоски привычной силы. Мужчина слишком хорошо знал эти знаки — предвестники той внутренней бури, что терзала Генриха.       — Позволь мне, — тихо попросил Рейни.       Генрих молча кивнул, не отрывая взгляда от родного лица, словно то был единственный якорь в бушующем море. Прерывистый, судорожный вдох вырвался из его груди, когда Рейнхард осторожно снял очки, и мир вокруг расплылся, потеряв чёткость очертаний. Нежное касание стёрло невидимую пыль, и очки вновь заняли своё законное место на переносице.       — Лучше? — спросил Гейдрих, вкладывая в этот вопрос всю свою надежду.       Чёрный иезуит снова кивнул. Дрожь отступила, но всё ещё сковывала тело, напоминая о кошмарах, что подстерегали за стенами бункера.       — Смотри на меня, — произнёс Рейнхард, и в голосе его прозвучала твёрдая уверенность, — Смотри только на меня.       Сжатые веки Генриха распахнулись, и взгляд утонул в голубых омутах глаз Рейнхарда. В этом хаосе лицо возлюбленного было словно маяк, излучающий спокойствие, а волевые линии челюсти говорили о непоколебимой решимости.       — Дыши со мной, — тихо приказал обергруппенфюрер, — Вдох и выдох. Вдох и выдох.       Их дыхание сплелось, наполняя спертый воздух бункера подобием умиротворения с каждым общим вдохом и выдохом. Рука Рейнхарда нежно коснулась щеки любовника, и большой палец ласково вытер одинокую слезу.       — С тобой всё в порядке, — прошептал бывший морской офицер, словно заклинание, — Я здесь.       Слова, казалось, пробились сквозь густой туман паники, напоминая о том, что он не один, что есть тот, кто разделит его бремя. Дрожь постепенно отступала, и сердцебиение возвращалось к более ровному ритму. Мир вокруг по-прежнему сотрясался от какофонии страха, но в этом маленьком уголке бункера они создали свой собственный оплот спокойствия.       — Спасибо, — хрипло прошептал Генрих.       Гейдрих наклонился, прижавшись лбом ко лбу возлюбленного.       — Я люблю тебя, — прошептал он, словно давая нерушимую клятву.       Дверь бункера скрипнула, и в помещение вошёл Вальтер. Его взгляд скользнул по убежищу в поисках Рейнхарда и Генриха, и, найдя их, Шелленберг облегчённо выдохнул. Но, приблизившись и заметив бледное лицо рейхсфюрера и его дрожащие руки, сжатые в ладонях начальника РСХА, бригадефюрер встревожился. Понимая, что им необходимо уединение, Вальтер отошёл в противоположный угол, погрузившись в раздумья о прожитых годах, о Штирлице и Гитлере. В голове начинал зараждаться новый план, как положить конец правлению тирана.

***

      Два месяца спустя Вальтер, собравшись с духом, решился поделиться с Рейнхардом своими зреющими планами. Гитлер погружал Рейх в хаос, и они больше не могли оставаться слепыми последователями. Однако осторожность была превыше всего…       Седьмое октября, день рождения Генриха, собрало в их доме избранный круг доверенных лиц: Вальтера и Макса, Иоахима Пайпера и нескольких близких друзей, в числе которых Карл Вольф, доктор Керстен и доктор Брандт. Последний, как нарочно, недавно пережил некий конфликт с самим Гитлером, что Гейдрих счел добрым предзнаменованием. Гиммлер, с самого утра на ногах, трепетно следил за подготовкой. Его нервное напряжение выдавали метания вокруг праздничного торта и закусок. Рейнхард, приглаживая волосы перед зеркалом, наблюдал, как любовник, словно затравленный зверь, мечется вокруг их общей постели.       — Эй, — обергруппенфюрер попытался разрядить обстановку ласковой улыбкой, — знаешь, если вечеринка пойдет наперекосяк, всегда можно свалить всё на внезапный налет союзников. Гости запомнят такой день рождения надолго.       Хайни бросил на возлюбленного быстрый взгляд, уголки губ дрогнули в подобии улыбки сквозь завесу нервозности.       — Очень смешно, — отозвался рейхсфюрер, но в голосе не было и тени веселья.       — Ну же, солнышко, — Рейнхард, смягчившись, притянул своё сокровище к себе и крепко обнял, — всё будет хорошо. Мы держим ситуацию под контролем.       Генрих подался в объятия, его плечи слегка расслабились.       — Просто не хочу, чтобы всё обернулось катастрофой, — пробормотал баварец, — хочу, чтобы этот день был идеальным… для тебя.       — Он уже такой, — заверил бывший морской офицер, его голос потеплел, — то, что торт не из личной пекарни Геринга, не значит, что он не будет божественно вкусным.       Тихий смех Генриха стал бальзамом для души Рейнхарда.       — Ты всегда знаешь, как поднять мне настроение, — сказал Гиммлер, поймав взгляд любимого в зеркале.       — Для этого я и здесь, — ответил Рейнхард и его улыбка стала искренней, — а теперь давай-ка я тебя одену. Ещё немного, и гости решат, что мы превратились в настоящих британских аристократов.       Генрих закатил глаза, но позволил любовнику помочь надеть рубашку и завязать галстук. Ткань, сковывающая движения, напоминала о той маске, которую им приходилось носить на публике. Но тепло родных прикосновений было якорем, удерживающим магистра черного ордена в реальности среди бушующего хаоса мыслей.       — Вот, — Рейнхард отступил на шаг, чтобы полюбоваться своей работой, — идеальный именинник.       Лёгкий румянец залил щёки Генриха и напряжение в комнате отступило. Гейдрих откинулся на спинку стула перед зеркалом в спальне. Его отражение выдавало усталые морщины, прорезавшие лицо. Последние недели были слишком напряженными, и только их любовь оставалась незыблемой константой в этом сошедшем с ума мире. Генрих подошел сзади и обвил руками шею возлюбленного, прильнув щекой к его плечу. Он чувствовал тепло кожи Рейнхарда, ровный ритм пульса под своей щекой. Этот простой жест близости в тот момент казался самым надежным убежищем в мире.       — Ты всё ещё выглядишь уставшим, — пробормотал рейхсфюрер, и в голосе прозвучала тревога.       Шеф тайной полиции замер на мгновение, его взгляд встретился с глазами любовника в зеркале.       — Пустяки, — отмахнулся бывший морской офицер, — просто небольшой стресс, вот и всё.       Но Гиммлер знал правду. Он чувствовал, как тяжесть мира давит на плечи возлюбленного, бремя их тайной любви, постоянное напряжение. А теперь еще и война, и режим, которому они служили, но который оба стали презирать, угрожали раздавить их обоих.       — Война… — начал Хайни, и голос его затих, — это…       Голубые глаза сузились, челюсть упрямо сжалась.       — Не надо, — твердо сказал блондин, — не сегодня. Сегодня — твой день.       Мужчина развернулся на стуле и притянул Генриха к себе на колени, чтобы смотреть ему в глаза. Сильные руки крепко обвили своё сокровище, а тепло тела дарило утешение.       — Посмотри на меня, — потребовал рейхспротектор, — скажи мне, кто единственный человек, который видит тебя таким?       Гиммлер опустил взгляд, щёки его порозовели.       — Ты, — пробормотал он.       — Верно, — сказал Рейнхард и в голосе послышалось тихое рычание, — я. И знаешь почему?       Генрих сглотнул, его сердце бешено заколотилось.       — Потому что ты… потому что ты единственный, кто по-настоящему… заботится обо мне?       В глазах Гейдриха мелькнул озорной огонек.       — Потому что ты мой, — прошептал саксонец и его голос упал до соблазнительного мурлыканья, — а я — твой.       Мужчина наклонился и его губы накрыли губы Хайни в поцелуе, одновременно нежном и собственническом. Он чувствовал, как тело возлюбленного тает в его руках, как напряжение уходит вместе с движением губ, словно в молчаливом обещании. Поцелуй становился всё глубже, вкус мяты и лёгкий аромат лосьона после бритья на коже Рейнхарда наполняли обоняние Гиммлера.       Когда они наконец оторвались друг от друга, Генрих перевел дыхание, его глаза потемнели от желания.       — Ты мой, — уверенно повторил блондин, — и не забывай об этом, — тон обергруппенфюрера неуловимо изменился на шепот змея-искусителя. С этими словами он наклонился и крепко сжал ягодицу возлюбленного, задержав руку на мгновение, прежде чем отвесить звонкий шлепок. Генрих вздрогнул, его глаза расширились от неожиданности. Звук разнесся резким эхом в тишине комнаты, боль контрастировала с нежностью их предыдущего поцелуя. Но смех в голубых глазах был несомненным, а игривость в прикосновении неоспоримой. — За что? — потребовал Гиммлер, хотя улыбка, игравшая на его губах, выдавала притворное возмущение.       — Просто так, — ответил Рейнхард и в его голосе смешались ласка и легкая угроза, — теперь ты будешь себя хорошо вести?       — Только если ты будешь, — озорно парировал Генрих.       Глаза Гейдриха потемнели и в их глубине мелькнуло обещание нового наказания.       — О, я могу быть очень, очень хорошим, — пробормотал блондин, снова опуская руку на любимую ягодицу, причиняя сладостную агонию, заставившую Генриха извиваться на его коленях. Их взгляды встретились, воздух между ними был наэлектризован напряжением, в котором смешались страх и возбуждение. Комната словно растворилась, остались лишь звук их дыхания и стук сердец.       — Но если ты будешь плохо себя вести, — произнес Рейнхард шелковистым голосом, словно угрожая, — мне, возможно, придется напомнить тебе, как сильно ты любишь, когда я главный.       — Я… я буду хорошим, — выдавил черный иезуит, чувствуя, как щёки его пылают.       — Я знаю, что будешь, — сказал Гейдрих, и его голос снова стал мягким, — но иногда так весело быть немного плохим.       С этими словами он наклонился и лизнул мочку уха Генриха, отчего по спине последнего пробежала дрожь.       — Помнишь ту ночь в отеле «Адлон»? — прошептал рейхспротектор и в голосе послышалось соблазнительное мурлыканье, — когда нам приходилось быть такими тихими?       Дыхание Генриха сбилось, воспоминания нахлынули лавиной. Украденные моменты в роскошном номере, опасность разоблачения, волнующая как афродизиак, лишь усиливала их страсть.       — Я слышал, как колотилось твое сердце, — продолжал Рейнхард, — чувствовал дрожь в твоих бедрах.       Мужчина прикусил мочку уха любовника и это ощущение словно ударило током прямо в член. Бедра Гиммлера дернулись, его эрекция болезненно уперлась в бедро Рейнхарда.       — И когда ты кончил, — пробормотал Гейдрих и голос его звучал как рычание, — ты был таким тихим, таким покорным.       Щёки магистра черного ордена пылали багряным заревом возбуждения и стыда, воспоминание вспыхнуло перед ним во всей своей непристойной красе. Он почти ощущал податливую нежность матраса под собой, шелковистое прикосновение простыней к разгоряченной коже. Рейнхард обвел кончиком языка ушную раковину своего солнышка, обдавая ее горячим дыханием.       — Помнишь поездку во Францию? — продолжил блондин и в голосе его звучала искусительная хрипотца, — как ты жаждал меня, даже когда фюрер находился всего в нескольких купе от нас?       Серо-зелёные глаза расширились, словно от удара, при упоминании об этом рискованном эпизоде. Это была дерзкая, почти безрассудная авантюра, но она щедро… вознаградила его самым острым переживанием в жизни. Опьяняющее чувство близости к разоблачению, адреналиновый прилив, вызванный украденным моментом наслаждения, пьянили сильнее любого вина.       — Мне пришлось заставить тебя замолчать, — промурлыкал Гейдрих, — но тебе это понравилось, не так ли?       Гиммлер судорожно кивнул, ощущая, как пересохло во рту. Он почувствовал, как член наливается тяжестью, стесненный тканью брюк.       — Д-да, — пробормотал рейхсфюрер едва слышно.       Рука Рейнхарда скользнула по спине любовника, сжимая его ягодицы, впиваясь в плоть с болезненной нежностью.       — Я чувствовал, как ты дрожишь, — прошептал рейхспротектор, прикусывая мочку уха, — чувствовал, как ты сжимаешься вокруг меня…       Дыхание Генриха стало прерывистым, от нахлынувших воспоминаний ноги стали ватными. Та ночь была безумным смешением страсти и опасности, танцем на лезвии ножа, оставившим обоих бездыханными.       — Ты был таким хорошим, — прошептал Рейнхард, и в его голосе прозвучала неприкрытая похвала. Хайни подался вперед, жадно ловя прикосновения, закрыв глаза. Он чувствовал, как тонет в водовороте воспоминаний, и мир за пределами этой комнаты исчезает без следа.       Но вдруг тишину разорвал звук дверного звонка, назойливый трезвон пронзил дом, словно выстрел.       — Чёрт… — пробормотал Гиммлер, возвращаясь из плена плотских желаний. Рейнхард усмехнулся, и этот звук напомнил низкое рычание.       — Я открою, — сказал обергруппенфюрер, вставая и одергивая одежду, — скорее всего, это твой жирный, уродливый массажист.       Генрих закатил глаза, румянец на его щеках стал еще ярче.       — Очень смешно, — проворчал он, но в голосе не было и намека на злость.       Улыбка Гейдриха стала шире, когда он направился к двери, положив руку на ручку. Он озорно подмигнул через плечо:       — Оставайся здесь и… успокойся.       Хайни кивнул, чувствуя, как бешено колотится сердце. Он знал, что любовник имел в виду влажное пятно, проступившее на его брюках — немой свидетель их страсти. Рейхсфюрер сделал глубокий вдох, мысленно умоляя свое тело утихнуть.       Но стоило двери распахнуться, как помещение наполнили звуки смеха и оживленной болтовни, вырвав черного иезуита из власти чувственных грез. Он услышал приветственные возгласы Вальтера и Макса, адресованные Рейнхарду. Их глаза, сверкающие нескрываемым озорством, изучали… растрепанные волосы их общего начальника.       — Ну-ну-ну… — протянул Вальтер с самодовольной улыбкой, — похоже, мы что-то прервали.       Штирлиц ухмыльнулся, его глаза лучились предвкушением.       — Ты всегда умеешь эффектно появиться, Гейдрих, — сказал штандартенфюрер, с нескрываемым удовольствием окидывая взглядом царящий в спальне беспорядок.       Щёки Рейнхарда слегка порозовели, но на лице не было и намека на смущение.       — Разве мужчина не может готовиться ко дню рождения своего возлюбленного, не опасаясь быть застигнутым врасплох его пылким обожанием? — парировал блондин, хотя лукавый блеск в его глазах выдавал истинные чувства. Они оба знали правила этой игры, и шутливые подначки служили щитом, скрывающим напряжение, которое неуклонно росло между ними.       — Кто-то сегодня особенно задирист, — заметил Макс, и в его глазах заплясали искорки веселья. Взгляд Шелленберга задержался на слегка перекошенном галстуке шефа.       — Дай угадаю, — игриво промурлыкал бригадефюрер, — вы двое снова «обсуждали» рассадку гостей?       — Скорее, обсуждали, кто на ком будет сидеть, — вставил Всеволод, и его смех слился с хохотом Вальтера. Рейнхард закатил глаза, хотя уголки его губ предательски дрогнули.       — Вы оба невыносимы, — проворчал он, однако все же не смог скрыть нежность, прозвучавшую в голосе.       Генрих вышел из спальни, и щёки его все еще горели после столь откровенной прелюдии. Он пригладил волосы и поправил галстук, пытаясь вернуть себе самообладание.       — Господа, — произнес глава SS, и в голосе прозвучало чуть больше официальности, чем следовало. Вальтер удивленно вскинул бровь.       — Кто-то пытается сохранять невозмутимый вид, — прокомментировал он, и в его взгляде читалось понимающее веселье.       Рейнхард заслонил возлюбленного собой, преграждая обзор.       — Не будем заставлять наших гостей ждать, — сказал блондин, и в его голосе прозвучал твердый, но в тоже время мягкий приказ.       Гиммлер глубоко вздохнул и кивнул.       — Ты прав, — пробормотал он, но в голосе всё ещё чувствовалось едва сдерживаемое желание. Он позволил любовнику взять себя за руку, и их пальцы сплелись, когда они вместе с гостями вошли в гостиную.       Все четверо уселись на мягкий диван, который, казалось, поглотил их в море бархата. Рука Рейнхарда осталась в руке любимого начальника, словно негласное заявление о владении, от которого по телу Генриха пробежала легкая дрожь. Комнату наполнил аромат сигарного дыма и дорогого виски, а теплый свет ламп отбрасывал причудливые тени, танцующие на стенах. Глаза Вальтера лукаво блеснули, когда он сделал глоток напитка, приготовленного Гейдрихом, и на красивом лице отразилось притворное удивление.       — Не знал, что у тебя есть талант к такого рода вещам, — протянул Шелленберг дразнящим тоном и демонстративно потряс в воздухе стаканом.       — Это… недавнее увлечение, — ответил Рейнхард, и щеки его слегка порозовели, — Генрих послужил… вдохновением.       Штирлиц откинулся на спинку дивана, оглядывая пару, сидящую рядом.       — Вы двое такие милые, что аж тошно, — непринужденно сказал штандартенфюрер, — но, серьезно, кто бы мог подумать, что ты способен на такое, Гейдрих?       — Мы полны сюрпризов, — парировал Рейнхард, и в его голосе прозвучали тихие нотки веселья. Взгляд Вальтера озорно блеснул, когда он наклонился вперед, а на его губах заиграла ухмылка.       — О, я уверен в этом, — протянул начальник VI управления, — но мне не терпится узнать, что ты приготовил для именинника.       Щёки Генриха снова вспыхнули, и он отпил виски, чтобы скрыть довольную улыбку. Мысль о том, что они вместе с возлюбленным запланировали, была для него самым желанным подарком.       — Ну? — подтолкнул его Шелленберг, в его голосе звучало фальшивое нетерпение, — ты собираешься нам рассказать, или нам придется… гадать?       Рейхспротектор откинулся на спинку дивана, по-прежнему держа Гиммлера за руку.       — Это сюрприз, — произнес блондин дразнящим тоном, — но я обещаю, что он его никогда не забудет.       Глаза Всеволода загорелись от любопытства.       — О, сюрприз… — протянул бывший советский разведчик мурлыкающим голосом, — как романтично.       Взгляд Вальтера скользнул к переплетенным пальцам соправителей SS, и на его лице появилась понимающая улыбка.       — Уверен, это что-то очень… личное, — проговорил бригадефюрер, и в его голосе прозвучали двусмысленные нотки. Генрих почувствовал, как кровь прилила к лицу, а комната внезапно стала тесной.       — Вальтер… — предостерёг черный иезуит, и в его голосе послышались угрожающие нотки. Но Шелленберг лишь подмигнул шефу, и в его глазах читалось нескрываемое озорство.       — Не волнуйтесь, дорогой рейхсфюрер, — игриво произнес молодой мужчина, — мы не собираемся совать нос в чужие дела.       Обергруппенфюрер сжал изящную руку, и в голубых глазах заблестели искорки веселья.       — Пусть подождут в неведении, — прошептал блондин.       Магистр черного ордена кивнул и сделал еще один глоток виски. Обжигающая жидкость приятно согрела горло.       В дверь снова позвонили, и Рейнхард едва заметно скривился.       — А, почетный гость, — проговорил бывший морской офицер, и в его голосе послышалась смесь раздражения и напускной радости. Генрих знал причину недовольства своего возлюбленного: Феликс Керстен — личный врач и доверенное лицо Гиммлера. Гейдрих никогда не питал симпатии к этому человеку, считая его соперником в борьбе за внимание и расположение рейхсфюрера. Но, в целом, доктор Керстен был меньшим из двух зол. Вальтер грациозно поднялся с дивана.       — Я открою, — с неизменной улыбкой предложил Шелленберг.       Шаги доктора были быстрыми и легкими, и вскоре он уже стоял в дверном проеме. Его дородная фигура вырисовывалась в свете коридора.       — Добрый вечер, господа, — бодро произнес Феликс.       — Доктор Керстен, — холодно поприветствовал его Рейнхард, — вы как раз вовремя.       Массажист просиял, и его пухлые щеки покрылись румянцем.       — Не мог пропустить день рождения нашего дорогого Генриха, — сказал он, бросив мимолетный взгляд на Гиммлера. Вышеназванный выдавил из себя подобие улыбки, чувствуя, как предательски колотится сердце.       Но момент был прерван появлением Карла Вольфа и Карла Брандта. Их громкий смех и оживленная болтовня заполнили гостиную. Напряжение между Гейдрихом и Керстеном рассеялось, словно его и не было, сменившись хаосом приветствий и восклицаний. Вечеринка официально началась.       Вошедший в комнату Иоахим Пайпер дышал самоуверенностью бравого солдата: безупречный мундир, острый взгляд. Генриха пронзила ностальгия — вспышка воспоминаний о тех днях, когда Пайпер был его адъютантом. Товарищество тех лет казалось сейчас далеким сном, призрачным эхом, блуждающим в тени Третьего рейха.       — Итак, Гейдрих, — начал Пайпер, сверкнув глазами, — я слышал, ты снова играешь в доктора с Керстеном. Какой диагноз на этот раз? Комната взорвалась смехом, напряжение на мгновение рассеялось под грубоватым юмором. Щёки доктора Керстена тронул румянец, но он принял шутку с достоинством, шутливо подняв бокал:       — За доброе здоровье, — съязвил он, — и мужчин, достаточно смелых, чтобы его искать!       Остроты продолжались, воздух наполнился весельем и терпким ароматом сигарного дыма. Говорили о битвах и промахах, последних сплетнях с фронта и причудах фюрера. Вальтер подался вперед, его голос понизился до шепота:       — Я слышал, у Геббельса в последнее время проблемы с… э-э… возбуждением, — многозначительно протянул Шелленберг. Макс захихикал, его глаза блеснули:       — Возможно, ему нужен новый пропагандистский плакат? — предположил он, лукаво усмехаясь, — Такой… с более… личным содержанием.       Мужчины разразились хохотом, и даже на шее Генриха проступил предательский румянец. Эта беззаботная атмосфера была словно глоток свежего воздуха, долгожданная передышка от тяжкого бремени их секретов, проблеск нормальности среди безумия.       — А как же Борман? — перекричал кто-то поднявшийся шум, — Он всё ещё твердит о своей «истинно-арийской крови»?       Комната снова взорвалась, напряжение прорвало, как плотину, под волной смеха.       — О, да, — парировал Макс, размахивая сигаретой в воздухе, — в нём больше «арийского», чем во всех СС вместе взятых!       Шелленберг наклонился ближе, его глаза лучились озорством.       — Я слышал, он пытался встретиться с нашим милым Генрихом, — понизил он голос, — чтобы обсудить свою… «озабоченность» чистотой своей родословной.       — Я удивлен, что он не потребовал провести ДНК-тест, — сухо заметил Рейнхард, незаметно сжав колено любимого под столом, — или, может быть, программу разведения, чтобы обеспечить свое наследие.       Смех мужчин оборвался внезапно, когда комнату окутала зловещая тишина, свет предательски замерцал и погас. Воздух снова наэлектризовался, тени на стенах вытянулись и запульсировали в унисон с далекими взрывами.       — Ну вот, как обычно, — вздохнул Пайпер, в его голосе смешались раздражение и смирение, — уверен, света не будет несколько часов.       Комната погрузилась во тьму, и лишь тихий шепот голосов да позвякивание бокалов нарушали тишину. Казалось, внешний мир перестал существовать. Затем, словно пронзив тьму, вспыхнула спичка, воздух наполнился резким запахом серы. Пламя осветило лицо Вальтера, сигарета застыла в уголке его губ, пока он ее прикуривал.       — Что ж, — протянул бригадефюрер, растягивая слова, — полагаю, нам придется развлекаться самим.       Пламя спички перекинулось на фитиль свечи. Свет пополз по комнате, окутывая лица собравшихся мягким, мерцающим сиянием. В полумраке Штирлиц придвинулся ближе к начальнику, его голос звучал соблазнительным шепотом:       — У меня есть кое-какие идеи, — промурлыкал бывший советский разведчик, небрежно скользнув рукой по бедру Шелленберга.       От этих слов глаза молодого мужчины блеснули в свете свечи, его улыбка стала хищной:       — Расскажи, — потребовал бригадефюрер. Макс откинулся назад на стуле, его взгляд обвел комнату:       — Почему бы тебе не спеть нам серенаду, Рейнхард? — предложил Штирлиц, дразняще ухмыляясь, — У тебя есть твоя скрипка, а Вальтер в последнее время играет на пианино как маэстро.       Глаза Гейдриха сузились, он крепче сжал стакан с виски.       — Не припомню, чтобы я соглашался быть развлечением на вечер, — отрезал он, его голос звучал тихо и угрожающе.       Но вызов был принят, и Вальтер уже вскочил на ноги.       — О, ну же, — проворковал мужчина, — ты же знаешь, как я люблю хорошее шоу.       С нарочитым вздохом Рейнхард отставил стакан и поднялся, проходя мимо, его рука едва коснулась руки Генриха.       — Очень хорошо, — сказал обергруппенфюрер, и в его голосе сквозило обещание, — если меня заставляют развлекать публику…       В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом ткани, когда саксонец направился в угол, где в футляре покоилась его скрипка. Он распахнул футляр, дерево инструмента блеснуло в свете свечи.       — Но предупреждаю вас, — бросил блондин, бросив взгляд на Вальтера, — я жду повторения.       Тихий, соблазнительный смех Шелленберга разнесся по комнате, когда он устроился за пианино, его пальцы коснулись клавиш, извлекая мягкое вступление. Музыка становилась все громче, мелодия «Эрики» наполнила комнату горько-сладкой ностальгией.       Их взгляды встретились сквозь мерцающее пламя свечей, между ними состоялся безмолвный разговор. Песня о любви и утрате, о тоске по временам, которые никогда не вернутся. Ноты танцевали в воздухе, окутывая их словно теплые объятия. Но когда последние аккорды затихли, рука Рейнхарда замерла на струнах. Он сделал глубокий вдох, его взгляд встретился с глазами Генриха. Затем, с грацией, не вязавшейся с его недавним раздражением, мужчина заиграл другую мелодию. Мелодия была до боли знакомой, отрывок из далекого прошлого, эхом отозвавшийся в анналах памяти. Это была та самая мелодия, которую его отец играл в их доме на старой скрипке, та, что замолчала много лет назад после его смерти. Песня о любви и потере, о боли, которую приносит жизнь в тени великого человека.       Комната замерла, смех и болтовня стихли, заглушенные пронзительной мелодией. Свет свечей плясал на струнах скрипки, отбрасывая причудливые тени на лицо скрипача. Голубые глаза были закрыты, на лице запечатлелись напряженная сосредоточенность и легкая тень воспоминаний. Генрих почувствовал, как сжимается его сердце, музыка пробудила что-то глубоко внутри. Это было признание, безмолвное признание в любви, которую Рейнхард хранил в своем сердце. Любви, столь же яростной и неукротимой, как и война, которую они развязали пять лет назад.       Когда последняя нота замерла в воздухе, в комнате воцарилась тишина. Затем, словно по команде, свет снова замерцал, и электричество вернулось, подобно глотку жизни.       Чары были разрушены, кокон их убежища лопнул под напором суровой реальности мира за его пределами. Но на этот краткий миг они потерялись в музыке, в любви, которую разделяли.       Гости робко захлопали, на их лицах отражалось смешение замешательства и благоговения. Но Рейнхарду было все равно на их мнение. Он играл для одного человека и только для него — для своего Хайни. Глаза Генриха заблестели от непролитых слез, грудь сдавило от нахлынувших эмоций. Он понимал смысл этой мелодии, боль и надежду, что она несла в себе. Это было признание в любви, обещание вместе встретить любую бурю. Рейнхард не открывал глаз, смакуя последние отзвуки мелодии, его сердце билось в унисон с музыкой, что все еще звучала в комнате. Затем, сделав глубокий вдох, он распахнул веки и встретился взглядом со своим возлюбленным.       Медленно, неторопливо Гейдрих поднялся, комната словно исчезла, когда он сделал шаг к Генриху. Аплодисменты стихли, воздух наполнился напряжённым ожиданием. Обергруппенфюрер протянул руку, взял любовника за руку и, нежно потянув, поднял его на ноги. Не говоря ни слова, Рейнхард опустился на одно колено, не сводя глаз со своего сокровища. В комнате воцарилась мертвая тишина, воздух стал густым от тяжести невысказанных слов. Мужчина взял обе руки Генриха в свои, поднес их к губам.       — С днём рождения, герр рейхсфюрер, — прошептал блондин, целуя по очереди каждую костяшку пальца. Официальность титула резко контрастировала с интимностью жеста, секретом, которым они делились среди толпы товарищей. Комната взорвалась от шока и благоговения. Никто никогда не видел, чтобы стоический человек с железным сердцем преклонял колено перед кем-либо, не говоря уже о том, чтобы целовать руки своего начальника с такой нежностью. Это был момент, который врезался в память каждого, момент, красноречиво говоривший об их невысказанной любви.       Генрих почувствовал, как дрожат колени, а сердце колотится в бешеном ритме. Мир вокруг поплыл, единственной реальностью было тепло губ Рейнхарда на его коже.       — Рейни… — прошептал рейхсфюрер, его голос дрожал от эмоций. Рейнхард поднял глаза, в их глубине плескалось море невыплаканных слез, готовое вот-вот вырваться на свободу.       — Я знаю, — прошептал бывший морской офицер, большим пальцем нежно поглаживая тыльную сторону ладони возлюбленного. Комната замерла, словно зачарованная, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в камине. Макс и Вальтер обменялись взглядами, полными понимания, а напряжение между ними ощущалось почти физически. Иоахим Пайпер откинулся на спинку стула, на его лице застыло задумчивое выражение.       — Ну-ну, — произнёс Штирлиц, и в голосе прозвучала легкая насмешка, — не знал, что среди нас затесалась столь романтичная натура.       Смех Вальтера, низкий и бархатистый, заполнил комнату, а глаза озорно сверкнули.       — Я всегда знал, что у тебя слабость к нашему дорогому Хайни, — сказал Шелленберг, и в его голосе звучало нежное поддразнивание. Генрих почувствовал, как краска заливает его лицо, но тепло взгляда любимого словно пригвоздила мужчину к месту.       — Он не слабость, — пробормотал обергруппенфюрер, — он мое сердце.       Гейдрих стремительно поднялся и заключил любимого начальника в крепкие объятия.       — И моё тоже, — прошептал рейхсфюрер, его голос был слегка приглушен плечом возлюбленного. Комната взорвалась аплодисментами и радостными криками, напряжение рассеялось в волне доброжелательности и товарищества. Однако именно во взгляде Макса, брошенном на Вальтера, мелькнула та самая мягкость, которая выдавала его собственные чувства.       — Вы двое отвратительны, — хрипло проворчал Иоахим, но огоньки, плясавшие в его глазах, говорили об обратном, — А теперь, может, вернемся к празднованию, пока мне не вздумалось писать сонеты о красоте метко брошенной ручной гранаты? Смех стал громче и комната вновь наполнилась энергией хорошего настроения. Шелленберг и Штирлиц отстранились, давая влюбленным возможность насладиться минутой славы, хотя их собственная связь была очевидна в том, насколько близко они стояли рядом. Их руки то и дело нежно соприкасались.       — Полагаю, нам придется сделать это ежегодной традицией, — непринужденно сказал Вальтер, — Серенаду на день рождения от нашего собственного Паганини.       — И, возможно, в следующем году вы сможете сыграть дуэтом, — предложил штандартенфюрер, бросив игривый взгляд на любовника. Пианист закатил глаза.       — Тебе просто нужен повод, чтобы затащить нас обоих на сцену, — наигранно недовольно ответил Фридрих.       Веселье продолжилось, комната жила и дышала смехом и радостью. Это был момент покоя, хрупкая передышка от ужасов, бушевавших за стенами дома именинника. Но среди всеобщего ликования рука Рейнхарда скользнула в карман и сердце его бешено заколотилось. Кольцо, купленное несколько недель назад в глубочайшей тайне, которую он хранил даже от того, кому оно предназначалось. Сейчас, когда все взгляды были прикованы к нему, блондин достал украшение, и золото вспыхнуло в мерцающем свете свечей. Простое кольцо, на внутренней стороне которого были выгравированы их имена. Встав на одно колено перед возлюбленным, обергруппенфюрер взял руку Генриха, и пульс его от волнения словно взбесился. Он надел кольцо на безымянный палец правой руки, и оно подошло идеально. Это было безмолвное признание, обещание вечности в мире, который не давал никаких гарантий. Глаза Генриха расширились от изумления, а дыхание перехватило. Он опустил взгляд на кольцо, его сердце переполнилось любовью и недоверием. Затем серо-зеленые глаза встретились со взглядом возлюбленного, и он понял. Он постиг всю глубину души человека, стоящего перед ним, осознал, на что тот готов пойти ради их любви. Рейнхард наклонился и коснулся губами костяшек пальцев Генриха в нежном поцелуе.       — Мой, — прошептал Гейдрих, и в этом слове было как признание в любви, так и нежное обладание, — Всегда. Комната на миг замерла, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в камине и оглушительным стуком их сердец. Затем тишину нарушил голос Вальтера, в котором, несмотря на привычную резкость, звучало тепло и участие.       — Да ладно вам, голубки. От маленького поцелуя ещё никто не умирал, — сказал бригадефюрер, озорно сверкая глазами. Всеволод рассмеялся искренне и заразительно.       — Он прав, — поддержал бывший советский разведчик, нежно переплетая пальцы с пальцами любимого шефа, — У тебя день рождения, Генрих. Давайте не будем стесняться. Генрих почувствовал, как горят его щёки, и опустил взгляд в пол. Но рука Рейнхарда, коснувшись его лица, вернула его в реальность. Длинные, чуть прохладные пальцы нежно погладили покрасневшие уши, и по спине Гиммлера пробежала дрожь.       — Посмотри на меня, — тихо, но настойчиво прошептал Гейдрих. Серо-зеленые глаза встретились с голубыми, и в их голубой глубине мужчина утонул, потонул в любви и веселье.       — Ты прекрасен, когда краснеешь, — прошептал бывший морской офицер, нежно поглаживая уши любовника. Мир сузился до размеров их двоих. Шепот становился тише, смех затихал.       — Я люблю тебя, — сказал Рейнхард, и слова его признания эхом отозвались в наступившей тишине. — Больше всего на свете. Глаза Генриха расширились, сердце забилось как бешеное. Он никогда не слышал, чтобы Гейдрих говорил это так открыто, так искренне.       — Я тоже тебя люблю, — прошептал Гиммлер, и голос его был едва слышен. С нежной улыбкой блондин наклонился ближе, и его дыхание опалило кожу своего солнышка.       — И я хочу, чтобы все это знали, — прошептал блондин. Прежде чем Генрих успел что-либо понять, губы Рейнхарда накрыли его губы в нежном, но твердом поцелуе, полном решимости. Это был поцелуй, говорящий о страсти и любви, о связи, которую невозможно разорвать. В комнате раздались удивленные вздохи и радостные возгласы. Звон бокалов. Смех Макса звучал словно музыка, а аплодисменты Вальтера были подобны грому. Любовники отстранились друг от друга, их глаза все еще были прикованы друг к другу, а жар поцелуя всё ещё пылал между ними.       — С днём рождения, любовь моя, — прошептал Рейнхард. Казалось, сердце Генриха вот-вот выскочит из груди. Комната расплылась, лица и звуки слились в единый поток, приветствия и аплодисменты доносились словно издалека, утопая в грохоте его пульса. Рейхсфюрер никогда не чувствовал себя таким открытым, таким уязвимым, таким… любимым. Слезы навернулись на глаза, и мужчина не смог их сдержать, губы задрожали. Взгляд Рейнхарда нашел увлажнившиеся глаза возлюбленного, и в нем застыла тревога. Он нежно вытер слезу с его щеки большим пальцем, и этот жест был полон нежности и успокоения.       — Что случилось, душа моя? — спросил обергруппенфюрер, и его голос был теплым, ласкающим прикосновением. Гиммлер не мог говорить, слова застряли в горле, словно осколки стекла. Он лишь покачал головой, а слезы продолжали течь, потоком стекая по лицу. Гейдрих, с легким усилием, притянул свое сокровище к себе и заключил в объятия. Сердце Хайни бешено колотилось, и тепло тела возлюбленного проникало в каждую клеточку. Он чувствовал вибрацию сердцебиения Рейнхарда у себя на груди, этот успокаивающий ритм словно говорил ему, что он не один. Губы саксонца коснулись чуть влажного лба, прижавшись к коже в долгом, томительном поцелуе. Это был жест утешения, невысказанное обещание, что он рядом, что он всегда будет рядом. Слезы продолжали литься, но теперь они смешались с улыбкой, и тепло любви Рейнхарда окутало мужчину, словно мягкое одеяло.       — Ты так дорог мне, — прошептал глава тайной полиции, и его горячее дыхание коснулось уха Генриха, — Моё сердце, моя душа, моё всё. Ты — причина, по которой я просыпаюсь по утрам, причина, по которой я сражаюсь, причина, по которой я живу. Рейхсфюрер прижался к возлюбленному, его тело словно растаяло в объятиях Гейдриха. Это было чувство безопасности, которое баварец уже давно забыл, чувство, которое было столь же пьянящим, сколь и пугающим. Любить кого-то так сильно, нуждаться в нем так отчаянно в мире, который, казалось, одержим идеей разорвать тебя на части… это было опасно. Но в тот момент Хайни было все равно. Он просто хотел держаться за Рейнхарда и никогда не отпускать. Слова любимого продолжали литься, сладкой симфонией рисуя картину будущего, наполненного радостью и любовью, будущего, в котором они могли бы быть вместе, не боясь ни возмездия, ни осуждения.       — У нас будет дом в деревне, — прошептал рейхспротектор, и в его голосе звучала тоска, — с садом, где мы будем выращивать розы и лилии, и библиотекой, где мы сможем читать книги у камина. Улыбка Генриха стала шире, он закрыл глаза, позволяя себе раствориться в этой фантазии. Это был прекрасный образ, такой далекий и такой нереальный. Но когда руки Рейнхарда сжали его крепче, черный иезуит позволил себе поверить, хотя бы на мгновение, что это может быть правдой.       В комнате снова воцарилась тишина, и гости с любопытством наблюдали за этой интимной сценой. Рука Макса все еще покоилась в руке Вальтера. Их взгляды встретились в безмолвном разговоре, полном любви и понимания.       — У нас будет жизнь, — тем временем продолжал Рейнхард, его голос звучал как тихий шёпот, — жизнь, наполненная смехом и музыкой, жизнь, в которой мы сможем быть самими собой, не боясь ничего. Генрих кивнул, не открывая глаз, его сердце наполнилось радостью и надеждой.       — Мы состаримся вместе, — сказал облондин, и в его голосе звучала яростная решимость, — Мы будем смотреть, как дети наших соседей играют в полях, и мы будем рассказывать им истории о войне, которую мы пережили. Комната словно растворилась, свет свечей и звуки праздника превратились в далекое воспоминание. Они были только вдвоем, потерянные в своем маленьком мире, мире, где любовь была самым мощным оружием.       — И когда придёт день, — сказал Гейдрих, и в его голосе прозвучало нежное обещание, — когда мы станем слишком старыми, чтобы сражаться, мы сядем на крыльце и будем смотреть на закат, рука об руку, и наши сердца будут навечно связаны. Гиммлер распахнул глаза. Видение будущего было таким ярким, что казалось почти реальным. Он отстранился и посмотрел в голубые глаза, ища в них подтверждение правдивости этих слов. И то, что рейхсфюрер там увидел, заставило его сердце взлететь ввысь. Рейхспротектор наклонился ближе, его рука скользнула к затылку возлюбленного, а другая нежно обхватила его талию. И затем их губы снова встретились в поцелуе, таком страстном и всепоглощающем, что весь мир вокруг них исчез. Казалось, что время остановилось, а единственной реальностью стало ощущение губ Рейнхарда на его губах, вкус виски и сладостей на языке. Саксонец углубил поцелуй. Язык проник за сомкнутые губы, исследуя жаркий плен чужого рта с неутолимым голодом. Это был поцелуй, говорящий не только о любви и желании, но и о потребности столь всепоглощающей, что она граничила с болью, словно крик души, вырвавшийся на свободу.       В ошеломлённом молчании гости застыли, будто изваяния. Воздух вокруг них наэлектризовался невысказанным напряжением. Затем, словно по взмаху дирижёрской палочки, раздались восторженные крики, аплодисменты набирали силу, пока комната вновь не обрела фокус. Макс и Вальтер лучились улыбками, их глаза горели теплом, которое, казалось, озаряло все вокруг. Йоахим Пайпер выглядел удивленным. Его ликование было искренним, но с легким оттенком неуверенности. В глазах других офицеров читалась смесь восхищения и зависти, их собственные отношения казались бледной тенью той любви, что пылала между двумя мужчинами. Когда аплодисменты стихли, Рейнхард отстранился, не отводя взгляда от своего солнышка.       — Я имел в виду каждое слово, — прошептал обергруппенфюрер, его голос был тихим и полным обещания. Генрих кивнул, его глаза блестели от сдерживаемых слез.       — Я знаю, — шепотом ответил магистр черного ордена.       Празднование продолжилось, смех и болтовня слились в какофонию, которая казалась оглушительной. Но посреди этого хаоса они оставались в своем собственном маленьком мирке, в святилище любви и понимания. Подали обед, и ароматы жареного мяса и насыщенных соусов наполнили воздух. Возлюбленные заняли свои места во главе стола. Кольцо на пальце Генриха было немым заявлением для всех, кто осмеливался взглянуть. Остроумные шутки летали над столом, смех был бальзамом для их измученных душ. Глаза Рейнхарда лучились весельем, когда он наполнял тарелки, его прикосновения были нежными и заботливыми. Их шутки были игривыми, полными намеков, заставлявшими остальных за столом хихикать.       Вино лилось рекой, и с каждым бокалом разговор становился все более оживленным. Макс потчевал их историями о своих дерзких подвигах на службе у двух разведок. То, что Штирлиц раньше служил в НКВД, знали все в SS и РСХА, но они простили Владимирова и даже позволили остаться на том посту, который он занимал до раскрытия. Штирлиц честно во всем сознался: что в СССР у него никого не осталось, что он сражался за отца, который умер пару лет назад, и что Всеволод обрел новый смысл жизни в лице своего непосредственного начальника. Гиммлер с Гейдрихом, видя, что между их подчиненными витает столь же сильная любовь, как и у них самих, позволили штандартенфюреру остаться в Рейхе. О триумфальном провале советского разведчика знал лишь избранный круг лиц, который на всякий случай подписал бумаги о неразглашении, а для всех остальных Макс Отто фон Штирлиц так и остался сотрудником VI управления. Сейчас же голос бывшего советского разведчика был полон бравады, которая вызывала смех даже у самых суровых офицеров.       Шелленберг, как всегда, очаровывал всех, вызывая взрывы хохота своими пародиями на фюрера и его окружение. Смех был желанной передышкой от напряжения, сквозившего в их недавнем разговоре, а страх разоблачения казался далеким воспоминанием. В какой-то момент Йоахим Пайпер, вечный заводила, предложил сыграть в «правду или действие», и с течением ночи вопросы становились все более рискованными. Задания становились всё смелее, смех — всё громче. Даже самые суровые офицеры не могли устоять перед заразительным весельем, которое охватило комнату.       Снова настала очередь Вальтера, и Штирлиц наклонился к любовнику, его глаза лукаво поблескивали.       — Правда или действие? — мурлыкающе спросил мужчина. Взгляд бригадефюрера скользнул к Гейдриху, его улыбка была кривой.       — Действие, — ответил он с вызовом. Комната замерла, воздух был наполнен предвкушением. Макс откинулся на спинку стула, на его губах играла понимающая ухмылка.       — Хорошо, мой дорогой Вальтер, — произнес Отто, и его глаза сверкнули озорством, — Я бросаю тебе вызов поцеловать меня по-французски, хорошо? Прямо здесь и сейчас. По столу пробежала волна изумления, смех стих до шепота. Даже в самые безумные моменты они никогда не осмеливались так открыто переступать черту. Но Всеволод всегда был тем, кто раздвигал границы, балансируя на грани скандала. Глаза Вальтера не отрывались от возлюбленного, между ними происходил безмолвный диалог. Затем, с драматическим промедлением, Фридрих поднялся со своего места, его движения были плавными и грациозными. Он подошел к Максу, который встретил его взгляд со смесью волнения и вызова. Рука Шелленберга обхватила лицо любимого подчиненного, большой палец нежно провел по линии челюсти, прежде чем приподнять ее. Их губы встретились с яростью, которая, казалось, бросала вызов самому воздуху вокруг. Они словно пытались поглотить друг друга, их рты слились в танце, одновременно яростном и нежном. Комната исчезла, смех и болтовня товарищей превратились в далекий гул. Пальцы Макса зарылись в волосы Вальтера, его пальцы запутались в мягких темных локонах. Мужчина нежно потянул, притягивая шефа ближе. Это был поцелуй, говорящий о желании, о голоде, который невозможно утолить до конца. Глаза Вальтера закрылись, дыхание стало прерывистым. Его рука скользнула по затылку Макса, ногти впились в кожу головы. Запах одеколона и пота смешался с ароматом свечей и сладким благоуханием вина. Это было опьяняюще. Рука Штирлица скользнула к пояснице любимого, его хватка усилилась, а пальцы впились в ткань униформы. Жар его прикосновения был клеймом, обжигающим кожу, оставляющим за собой огненный след. Мужчина чувствовал, как в животе поднимается напряжение, словно змея, готовая к броску.       Когда они наконец оторвались друг от друга, в глазах Вальтера застыл почти звериный голод. Он никогда не позволял себе быть настолько уязвимым перед другими, но в штандартенфюрере было что-то, что заставляло его чувствовать себя непобедимым. Штирлиц откинулся на спинку стула, его руки по-прежнему обнимали талию Шелленберга. Он притянул любимого начальника ближе, пока их тела не соприкоснулись, тепло их тел не слилось воедино. Мир вокруг них превратился в отдаленный шепот, смех и болтовня гостей вечеринки растворились в белом шуме. Но затем громкий смех Пайпера прорвался сквозь дымку, и комната вновь обрела фокус. Все офицеры наблюдали за ними, на их лицах читалась смесь шока и веселья. Глаза Рейнхарда были широко раскрыты, рот приоткрыт в изумлении.       — Ну… — протянул Пайпер, и его голос был полон веселья, — это было, конечно… неожиданно. Напряжение в комнате было ощутимым, воздух был пропитан запахом скандала и опасности. Но в воздухе также чувствовалось и нечто иное, ток, который, казалось, заряжал все вокруг электричеством.       — Полагаю, устроили настоящее зрелище, — сказал Вальтер, и в его голосе прозвучала нотка смущения.       — Несомненно, — ответил Пайпер, его глаза лукаво сверкнули, — Но если мы все собираемся быть настолько… открытыми в своих привязанностях, то, возможно, пришло время для еще одного раунда «правды или действия». Генрих почувствовал, как желудок сжался от страха. Игра всегда была способом выпустить пар, предаться тайным желаниям без каких-либо последствий. Однако сейчас, с тяжестью кольца Рейнхарда на пальце и под пристальным вниманием окружающих, это было похоже на минное поле.       — Правда, — едва слышно прошептал рейхсфюрер. В комнате воцарилась тишина, ожидание стало живым и осязаемым. Штирлиц подался вперед, в его глазах мелькнул блеск.       — Какой самый опасный секрет ты когда-либо хранил? — тоном змея-искусителя спросил бывший советский разведчик. Сердце Гиммлера бешено колотилось в груди, мысли метались в голове. Он знал, что вопрос касался его отношений с Рейнхардом, единственного секрета, о котором все знали, но о котором никто не решался говорить. Мужчина сделал глубокий вдох, серо-зеленые глаза встретились с глазами Отто, в его взгляде читался невысказанный вызов.       — Самый опасный секрет, который я когда-либо хранил… — начал баварец, и его голос становился все тверже с каждым словом, — это то, что когда-то мое сердце было полно любви к женщине. В комнате воцарилась тишина, офицеры подались вперед, жадно внимая пикантным сплетням, которых они все так жаждали. Рука Гейдриха крепче сжала вилку, его костяшки побелели от напряжения.       — И кто же эта счастливица? — спросил Макс, его голос был тихим, а взгляд пронзительным. Генрих посмотрел в глаза Рейнхарда, любовь и понимание между ними стали невысказанным диалогом, который никто другой не мог услышать.       — Это не имеет значения, — прошептал черный иезуит, его голос почти потонул в звоне столовых приборов. Рейнхард, конечно, знал правду. Он был там, в ту роковую ночь, когда Гиммлер излил ему душу, сердце разрывалось от боли утраченной любви.       — Я предлагаю тебе поведать нам о ней, — пропел Керстен, в голосе которого сквозил едкий энтузиазм. Кулак Гейдриха обрушился на стол, оглушая тишину громким грохотом. Вмиг все взгляды обратились к нему.       — Довольно, — прошипел он, его голос был холоднее стали и острее кинжала. Напряжение висело в воздухе, густое и осязаемое, пропитанное невысказанными истинами и ощутимым запахом страха. Офицеры, словно загнанные звери, обменивались встревоженными взглядами, не зная, как поступить дальше. Игра зашла слишком далеко, грань между дружбой и предательством расплылась в мерцающем свете свечей и под тяжестью общих, тягостных секретов. Генрих глубоко вздохнул, не отводя взгляда от возлюбленного.       — Спасибо, — пробормотал мужчина едва слышно, — Это был утомительный день. С этими словами гости, натянуто поздравляя главу SS с днем рождения, стали спешно расходиться.       Когда последний из гостей растворился в ночной тьме, Штирлиц наклонился к любовнику, его голос был тихим и серьезным.       — Что случилось, милый? — спросил штандартенфюрер, пытаясь прочесть ответ в лице начальника. Бригадефюреру потребовалось время, чтобы собраться с мыслями. Его рука по-прежнему судорожно сжимала руку Всеволода.       — Мне… мне просто нужно поговорить с ним, — произнёс Фридрих, в голосе звучали решимость и испуг, — я слишком долго держал это в себе.       — Это снова о Гитлере? — спросил Владимиров. Вальтер досадливо цокнул языком.       — Ну… Я думаю, ему бы не помешал суд, убийство, видимо, не сработает.       — Даже переговоры с Западом — это уже заметный прогресс. Я хотел обсудить это с Рейнхардом, но ничего, расскажу ему завтра.       — Ты в порядке? — спросил Макс, не отпуская руки любимого. Бригадефюрер кивнул, выдавливая жалкое подобие улыбки.       — Просто… слишком много всего навалилось, — Штирлиц ободряюще сжал изящную руку.       — Мы всегда рядом, несмотря ни на что, — заверил бывший советский разведчик. Мужчины обменялись понимающими взглядами, в которых читалась тяжесть их тайной связи и груз общих трудностей. В последний раз сжав руку любовника, штандартенфюрер поднялся, помогая Шелленбергу встать. Они направились к двери, где Генрих и Рейнхард все еще стояли, наблюдая, как последний из гостей исчезает в ночи.       — Генрих, — произнес Владимиров тепло, — еще раз с днем рождения. Он наклонился и крепко обнял друга. Вальтер шагнул вперёд, его сердце бешено колотилось в груди. Он никогда не был мастером прощаний, особенно когда они казались такими окончательными.       — Спасибо за вечер, — пробормотал он, голос охрип от переполнявших его эмоций. Гиммлер ответил на объятие, его глаза искали взгляд бригадефюрера.       — Спасибо, что вы здесь, — прошептал баварец едва слышно, — Вы оба. Обергруппенфюрер шагнул вперёд, в его глазах плескалась непролитая печаль.       — Спасибо за смех, — произнёс блондин хриплым голосом, — Слишком давно у нас не было такой ночи. Штирлиц похлопал друга по плечу.       — Мы обязательно повторим это скоро, — пообещал он. Двое мужчин вышли в ночь, обжигающий холодный воздух резко контрастировал с теплом дома. Несколько мгновений они шли молча, лишь хруст сапог по гравию нарушал тишину.       — Не могу поверить, что они так тебя дразнили, — наконец произнес Рейнхард, его голос дрожал от гнева. Генрих пожал плечами, устремив взгляд на бледную луну.       — Это всего лишь игра, — пробормотал он, — Способ хоть на время забыть обо всем.       — Опасная игра, — тихо ответил Рейнхард, — Но я готов играть в неё с тобой хоть каждый день. Гиммлер повернулся к возлюбленному, на губах играла едва заметная улыбка.       — И сейчас тоже? — лукаво поинтересовался мужчина.       — В любой момент, — ответил Гейдрих, его глаза потемнели от внезапно вспыхнувшей страсти.       Любовники продолжали обмениваться колкими, но нежными шутками, пока шли в спальню, и напряжение вечера постепенно уступало место теплу их взаимной привязанности. Генрих начал раздеваться, сбрасывая с себя слои униформы, а Рейнхард наблюдал за ним с голодом, который был одновременно и успокаивающим, и пугающим. Рейхсфюрер натянул на себя мягкую пижаму, ткань нежно шелестела, скользя по коже, когда он опустился на край кровати. Голубые глаза не отрывались от любимого, впитывая каждый сантиметр обнаженной груди.       — Ты прекрасен. Кажется, я сегодня уже говорил нечто подобное… — пробормотал Рейнхард, его голос был нежным и ласковым, но в нем также слышались смешинки. Рейхсфюрер закатил глаза, но румянец, заливший щеки, выдал нескрываемое удовольствие.       — Лестью можно добиться всего, — сказал Хайни, дразняще улыбаясь.       — Неужели? — Рейнхард подошел ближе, протянув руку, чтобы провести по линии челюсти любимого шефа, — И чего же, скажи на милость, ты желаешь от своего преданного поклонника? Магистр черного ордена подался вперед, навстречу ласковому прикосновению, серо-зеленые глаза были полуприкрыты.       — Только тебя, — прошептал мужчина, — Всегда только тебя. Улыбка Рейнхарда стала шире, его рука скользнула вверх, чтобы обхватить лицо своего солнышка. Обергруппенфюрер осторожно снял очки с покрасневшей переносицы Хайни — жест, настолько привычный, что казался почти сакральным. Линзы поймали отблеск пламени свечи, отбрасывая мягкое сияние на комнату.       — Без всего этого, — произнес Гейдрих тихим, мурлыкающим голосом, — ты словно другой человек. Улыбка черного иезуита стала озорной.       — Я? Саксонец кивнул, проводя большим пальцем по линии скулы.       — Более уязвимый, — прошептал он, — Более… соблазнительный. Мужчина приблизился, прижимаясь всем телом к любовнику. Жар между ними был осязаемым, живым, дышащим существом, грозящим поглотить их обоих.       — Я бросаю тебе вызов, — соблазнительно прошептал Рейнхард, — поцелуй меня так, как будто ты этого действительно хочешь. Баварец потянулся к нему, его рука скользнула по затылку шефа тайной полиции, притягивая к себе. Их губы встретились в поцелуе, полном почти дикого голода, очки остались забытыми на тумбочке. Поцелуй был полем битвы страсти и желания, их языки сражались, зубы сталкивались. Словно все напряжение вечера сконцентрировалось в этом единственном моменте, опасность и страх были забыты перед лицом их любви.       — Ты даже не представляешь, насколько сильно я тебя хочу, — отстранившись от таких сладких губ, прошептал Гейдрих, — Но день был длинным, и мы оба устали. Завтра, все завтра. Но клянусь, я оттрахаю тебя так, что ты неделю сидеть не сможешь. Баварец хихикнул. Его солнце любил смущать своего мужчину, но при этом не желая того задеть по-настоящему. Все абсолютно по обоюдно-добровольному согласию.       — Пошляк, — хохотнул рейхсфюрер и несильно ударил любимого по плечу, — Но я буду ждать этого с нетерпением. Ты пообещал, а значит, просто обязан исполнить задуманное.       — Так точно, герр рейхсфюрер, — улыбнулся Рейни.       Они стояли в собственной спальне, тела их сплелись, сердца бились в унисон. Мир снаружи казался далеким воспоминанием, война и опасность — исчезающей тенью. Сейчас существовали только они, и их любовь была убежищем в безумии. С последним, истомным поцелуем, они отстранились, словно луна от солнца, не в силах отвести взгляда друг от друга.       — Пойдем спать, — прошептал Рейнхард, его голос охрип от бушевавшей страсти и усталости, что обволакивала, как мягкий плед. Хайни лишь кивнул, его рука нашла пристанище в руке возлюбленного. Вместе, словно два призрака, они направились к кровати, где простыни ждали их, прохладные и манящие, словно оазис в пустыне. Мужчины легли, тела их соприкоснулись, словно два осколка одной души, и жар их страсти все еще тлел, обещая перерасти в новый пожар. Обергруппенфюрер укрыл их одеялом, создавая кокон тепла, ограждая от холода внешнего мира. Саксонец притянул свое сокровище ближе, заключая в защитные объятия, словно оберегая от всех бед. Ровное дыхание любимого мужчины убаюкивало, создавая мелодию покоя, в которой так отчаянно нуждалась их измученная любовь. Они лежали так, сердца их бились в унисон, будто два барабанщика в едином оркестре. Дыхание синхронизировалось, превращаясь в тихую колыбельную. Мир перестал существовать, время потеряло свою власть. Остались лишь они, здесь и сейчас, тепло их тел и любовь, которая связывала невидимыми нитями.       Сон подкрался незаметно, окутывая своим мягким покрывалом. Глубокий, целительный сон, который смывал страхи и сомнения, словно бурная река. В тишине ночи, под мерцание свечей, чьи тени танцевали на стенах, они нашли убежище в объятиях друг друга, словно в последнем оплоте надежды.

***

      Наутро солнце просочилось сквозь окна, окрашивая комнату в золотистые тона. Пробуждение пришло под пение птиц и далекий гул Берлина, который просыпался, готовясь к еще одному дню войны. Но в их убежище царила тишина, нарушаемая лишь тихим шепотом их любви.       Генрих повернулся, сонно моргая, и увидел Рейнхарда. Лицо любимого мужчины было расслабленным во сне, черты смягчились. На родном лице лежала печать покоя, который так долго ускользал от них. Гиммлер не удержался и протянул руку, касаясь кончиками пальцев лица Гейдриха, изучая каждую линию, каждую ямочку.       — Моя любовь, — прошептал рейхсфюрер, его голос был полон нежности, почти болезненной, словно прикосновение к открытой ране, — Ты так прекрасен. Голубые глаза распахнулись, и ленивая улыбка озарила лицо рейхспротектора.       — Доброе утро, — прошептал саксонец, его глаза все еще были полны остатков сна. Баварец наклонился, его губы коснулись сладких губ в поцелуе, сладком и нежном. Это было обещание, клятва, что, несмотря на то, что приготовит им будущее, они встретят его вместе, плечом к плечу.       Когда они отстранились, любовники разделили момент чистого, незамутненного счастья. Это была редкая и драгоценная жемчужина в мире, поглощенном тьмой, искра света в бездне отчаяния.       Мужчины направились на кухню, где воздух уже был наполнен ароматом кофе, словно обещанием нового дня. Комната была залита мягким светом утра, и тепло плиты приятно контрастировало с холодом, царившим снаружи. Возлюбленные двигались вместе в безмолвном танце, их движения были синхронизированы годами совместной жизни.       Генрих разбил яйца на шипящую сковороду, и запах масла и бекона разлился по комнате сладкой симфонией, унося в воспоминания о мирной жизни. Рейнхард поджарил хлеб, и хруст ломтиков стал тихим контрапунктом шипящим яйцам. Завтрак был простым, но сытным, вкус домашней жареной картошки и яиц напоминал о жизни, которую они оставили позади, о жизни, полной надежд и мечтаний. Мужчины сидели за столом, разложив между собой газету, но ни один из них не нашел в себе сил прочитать заголовки. Война казалась такой далекой в теплых объятиях их дома, но они оба знали, что она никуда не исчезла.       — Знаешь, — начал Рейнхард, не отрывая глаз от дымящейся чашки кофе, стоявшей перед ним, — я думал о том, что мы будем делать после войны. Генрих поднял взгляд на любимого.       — Правда? — Рейхспротектор кивнул, и мягкая улыбка тронула его губы.       — Мы найдем тихое место. — сказал Гейдрих, его голос был полон тихой уверенности, словно он говорил о чем-то, что уже давно решено, — Место, где мы сможем состариться вместе, в окружении приятных мелочей. Хайни почувствовал, как его охватывает тепло, не имеющее ничего общего с жаром в комнате.       — Приятных мелочей? — повторил рейхсфюрер.       — Да, — подтвердил бывший морской офицер и его глаза заблестели, как драгоценные камни, — например, сад, полный клубники и кухня с духовкой, в которой всегда пахнет яблочным пирогом. Видение было таким ярким, таким реальным, что на мгновение Гиммлер почти почувствовал терпкость ягод на языке и сладость хрустящей корочки пирога.       — Это звучит просто восхитительно, — прошептал черный иезуит, словно боясь разрушить это хрупкое видение. Мужчины говорили о ленивых днях и тихих ночах, о мире, где их любовь не нужно было скрывать, где они могли гулять рука об руку, не боясь осуждающих взглядов. Это была горько-сладкая фантазия, которая, как они оба знали, могла никогда и не сбыться. Но пока этого было достаточно. Это был луч надежды в кромешной тьме, обещание, за которое они держались так же крепко, как держались друг за друга.       Закончив завтрак, любовники продолжили говорить о своих мечтах о будущем, их голоса звучали тихо и интимно в утренней тишине. Они говорили о местах, которые посетят, о людях, которых встретят, о жизни, которую построят вместе. Со вздохом Рейнхард отодвинул тарелку, позабыв об остатках еды. Он потянулся к руке Генриха, проводя большим пальцем по линиям его ладони, словно пытаясь прочитать его судьбу.       — Мы справимся, солнце, — сказал блондин, его голос был твердым, как сталь, — Вместе. Гиммлер кивнул, решимость в его глазах была непоколебима, как гранитная скала.       — Да, — сказал он, — Мы сделаем это. Любовники встали из-за стола, с полными животами и сердцами, немного более легкими, чем в последние дни. Они направились в спальню, и тепло солнца отогнало последние тени, словно отступающие войска. Форма лежала на кровати, суровое напоминание о мире, который ждал их снаружи. Рейнхард взял свой галстук, его глаза встретились с глазами Генриха в зеркале.       — Ты не мог бы…? — обергруппенфюрер замолчал, протягивая кусок ткани, словно прося о милости. С тихим смешком Гиммлер взял галстук, его ловкие пальцы двигались с отработанной легкостью. Он делал это бесчисленное множество раз, и это простое действие было молчаливым свидетельством глубины их связи, словно старинный ритуал.       — Ты так ничему и не научился, — пробормотал магистр черного ордена, в его голосе звучала нежная насмешка, словно он подшучивал над несмышленным ребенком. Щёки Гейдриха слегка порозовели, и ухмылка тронула уголки его тонких губ.       — Это одна из тех вещей, которые просто ускользают от меня. — сказал рейхспротектор с притворной виноватостью, — Но мне всегда нравилось смотреть, как ты это делаешь. Серо-зелёные глаза смягчились, его взгляд задержался на отражении лица любимого мужчины.       — Знаешь, — тихо сказал глава SS и в его голосе плескалось откровение, — в такие моменты… мне кажется, именно тогда я люблю тебя больше всего. Слова повисли в воздухе, как нежное прикосновение, заставляя сердце Рейнхарда трепетать, словно пойманную птицу.       — Я чувствую то же самое, — прошептал он, его голос был едва слышен, словно он делился самым сокровенным секретом. Гейдрих подошёл ближе, взял запонки из комода и осторожно закрепил их на манжетах рубашки любимого начальника. Его пальцы двигались уверенно, глаза были сосредоточены на задаче. Это был простой акт служения, который стал ритуалом между ними, молчаливым признанием в любви в мире, где слова могли быть опасны.       Закончив, блондин задержал руку, большой палец коснулся чувствительной кожи тонкого запястья, словно искал его пульс. Дыхание другого мужчины сбилось, и их взгляды встретились, словно два магнита, притянувшиеся друг к другу.       — Спасибо. — пробормотал Генрих, словно он выражал благодарность за всю прожитую вместе жизнь. Рейхспротектор наклонился и нежно поцеловал свое сокровище в шею.       — Всегда. — прошептал обергруппенфюрер, его дыхание обжигало кожу, словно прикосновение пламени. Они постояли так еще мгновение, наслаждаясь теплом их общей любви, словно греясь в лучах умирающего солнца. Затем, кивнув друг другу, мужчины повернулись лицом к новому дню. Они знали о рисках, знали об опасностях, которые таились за каждым углом, словно хищники, ожидающие свою добычу. Но вместе они обладали силой, способной сдвинуть горы, будто два титана, готовые противостоять всему миру. В канцелярии Вальтер уже ждал их, чтобы обсудить новые планы. Он хотел, чтобы Генрих заключил мир с Западом. И Гитлер был мёртв.       Но, к сожалению, Мюллер записал их разговор в тот день, словно злой гений, подстроивший им ловушку. Возможность суда над Гитлером за его преступления, план сделать Генриха новым фюрером и покушение на него самого. Но хуже всего было то, что Мюллер пришел к выводу, что главным заговорщиком был Генрих Гиммлер, и отчёт уже писался, словно приговор, ожидающий своего часа…