Pure Oud

      Стас созванивался с ним по ночам. Потому что разница во времени между Штатами и родным городом в оккупации. Потому что ночью все равно не получалось спать. А еще потому, что в темноте…       — Страшно уснуть, да, Стас? Не так за себя страшно, как за других. Ты же неуправляем, когда у тебя планка падает. Ну же, Стас, терапевт требовал, чтобы ты был искренним с самим собой.       — Нахуй иди, да?       Потому что, блядь, в темноте проще было мириться с тем, каким он теперь стал.       По пятницам он видел флешбеки, в основном. Ладно, он видел их и в остальные дни недели.       А в четверг он ходил в бар.       Первый раз он пришел сюда, потому что услышал, что здесь собираются земляки. Ну, раз земляки.       То он их будет весь вечер игнорировать, как обычно, и делать вид, что плохо понимает. Разговаривать будет на чистом английском с шикарным нью-йоркским акцентом и широким «э», обрамленным идеальной американской улыбкой. И представляться будет латинским вариантом имени…       — Кому ты будешь представляться, а? Стакану? Молча будешь сидеть, уши…       — Я кому сказал нахуй идти?       Стас сидел возле барной стойки и постукивал ритмично пальцами по столешнице — это помогало успокоиться. «Крестный» все не звонил, и Стас беспокоился.       «Крестный» он не потому, что крестил, а потому, что родил. Вернее, не родил, а это, типа, ну, короче отец. Стасу и самому было дико думать о том, что этот чуждый мужик ему родня. Все, что на сегодня у них общего — по сути, создала война. До службы Стас практически не общался с молчаливым, суровым и безэмоциональным батей, который жил на две страны. И, как казалось Стасу, беспощадно презирал сына за то, что тот рос в достатке в стране «сбывшейся мечты».       «Американцы, может, и пробивные, но недалекие. Им всегда будет не хватать моральной глубины того, кто прошел сквозь… грязищу», — как-то сказал Крестный, и это было событие. Более трех слов, обращенных к Стасу, и ни одного обвиняющего или критикующего, вот это праздник. Ну, почти без критики. Почти.       — Он хотел сказать огонь, может, или ад. Да? Ты прошел сквозь грязищу ада, Стасик? Теперь, раз ты прошел сквозь это дерьмо, можешь считаться умным в глазах отца, как думаешь? Заслужил наконец его любовь?       — Я не для того шел воевать.       — Даааа. Не для того, конечно, а только из патриотизма. Ты знал, Стас, что слово «патриот» образовано от слова «патер», отец?       — Не тупой.       — А, может, ты шел воевать, чтобы Крестный наконец-то проявил хоть какие-то чувства по отношению к тебе? Чтобы… волновался? И потом. Ты стал вот таким, чтобы… тебя пожалел твой батяня, а?       — Закрой свой грязный рот. Совесть ты или манда ебучая? Зачем ты меня мучаешь постоянно, кривая ж ты кобыла.       — Фу, какой ты сексист и мизогин. Не сказал «конь», сказал «кобыла». Мерзкий.       «Крестный» — это позывной. Но Стас с самого детства обращался к отцу по имени, просто так было всем комфортнее. А на службе стал использовать позывной, да так оно и въелось в его голову, не вытравить теперь. Крестный, да и Крестный. Но почему же он не делает стандартный отзвон?       Стас пошевелил стаканом, внимательно вслушиваясь в ощущение того, как жидкость холодит стекло под пальцами. Много еще жидкости — не лезет. Тут и хотелось бы напиться, да никак.       В баре всегда было интересно послушать людей. Будто прослушка в психбольнице, но легально.       В реабилитационном центре, куда Стас должен был ходить каждый день, в основном, все говорили об одном. Нет, не о войне, как ни странно. О семье. О своих детях, женах, о родителях, мужьях, о невестах, возлюбленных.       Стасу от этого было еще хуже, чем от осознания своей новой бесполезности. Что говорить о семье, если все, что Стас умеет — это быть одиноким. В кого бы он ни влюбился, потом оказывалось, что выбор очевидно плох. Видимо, Стасу было на роду написано остаться одиноким. Как же только холодно в этом баре, блядство.       Сидеть на родине на сырой земле — не так было холодно. Не было так холодно даже в подвале «на нуле», который оборудовали под операционную. Ну, да, там было не до холода. Стас краем сознания отмечал, что замерз, только на секунду, глубокой ночью (или насквозь прокуренным темным сожженным днем). Когда его сменяли, и он вдруг понимал, что не чувствует пальцев ног. А когда заканчивал оперировать и вслушивался в такт пульса очередного раненого — он не мерз. Никогда.       Не мерз тогда, когда стены сотрясались от взрывов. Когда больного нужно было согреть, и включались шумные генераторы. И особенно, когда не включались. Когда неумолимо тускнел от севшей батареи налобный фонарь, а надо было срочно дошить рану.       И когда ему приносили человека в пыли, тянули изо всех сил, а оказывалось — это уже только тело.       Стасу было не холодно. Когда пахло кровью, пылью и машинным маслом. Все ебаные последние месяцы, сложившиеся в год. Он сам превратился в глыбу льда.       И тогда, когда он лечил врага. Ему. Было. Не. Холодно.       А здесь, на берегу океана, в теплом и продуваемом бризом Довере — он постоянно мерз. Не помогали ни виски, ни сауна, ни массаж, ни психотерапевт. Если б же только холод. Но был еще этот мерзкий внутренний голос.       Стас сходил с ума. Ко всем его «особенностям», ебаным отклонениям и траблам — он еще и сходил с ума. Хуета какая.       Так что в реабилитационный центр Стас ходить не любил. А в баре хорошо проводил время: слушал здесь разговоры и пытался согреться. И молчал.       Ладно, сегодня Стас не будет молчать и идти на поводу у своей мрачной совести. Поэтому когда кто-то из завсегдатаев приветственно хлопнул его по плечу, Стас ухмыльнулся и протянул приветственно руку.       — Видишь, могу!       Совесть молчала. Видимо, обиделась на «кобылу».       Девушка, тоже сидящая возле барной стойки по левую руку от Стаса, уронила на стол наушник. Динамик покатился к локтю. Стас вслушался. Дамочка резко пошевелилась, потянулась забрать девайс, и Стас слегка повернул к ней голову.       — Кажется, у тебя там ребенок плачет.       — Мгммм.       Детский плач из динамика продолжал звучать, как на повторе. Женщина не шевелилась, не спешила вставить наушник в ухо, а Стас не хотел принимать это приглашение к беседе. Но совесть, обозвавшая его мизогином, задела за живое, и Стас облизал пересохшие губы. Кого он обманывал, рассказывая себе о нью-йоркском акценте и широкой улыбке? Стас забыл, когда последний раз улыбался.       — Зачем ты слушаешь, как плачет ребенок? — Стас спросил на английском, и его голос заскрипел, как несмазанные шестерни. Блядь, когда он последний раз разговаривал? Было же, да? Ну, в групповой терапии, было же? Он же не мог просидеть молча всю встречу?       — А зачем ты слушаешь, как стучит твое сердце? — ответила девушка, и Стас невольно вслушался, стучит ли. Да, оказалось, тихо, но бьется… Какое упрямое.       Стас подвис, пытаясь в который раз осознать, произошел ли только что реальный диалог, или это снова были игры его разума. Как для реального диалога тема была слишком дикой. По привычке Стас анализировал движения собеседника, ритм дыхания, свои ощущения.       — Если твой ребенок плачет, то, может, надо пойти и успокоить? — Стас был упрямцем не меньшим, чем его сердце, а еще вечно лез не в свои дела. Крестный постоянно об этом твердил. Может, это был комплимент, а не критика, да кто ж его разберет. Девушка засмеялась так, будто у нее из-за анафилактического шока отекла гортань. И что-то ответила, но Стас не разобрал, отвлекся, потому что позади него за столом громко заговорил мужчина. Почти орал.       Очень пьяным голосом рассказывал, что он получил повышение по службе, ради которого тяжело работал четыре года. Вещал о том, как счастлива будет его беременная жена, когда он объявит, что они могут переехать в дом побольше. Орал, громко хохотал и предлагал купить выпивку всем присутствующим.       Стас слушал. Пару голосов ответили, что с удовольствием выпьют за повышение по службе мужика.       (Кутит в баре за здоровье своей беременной жены. Это вообще нормально? А ты, Стасик, за что кутишь?)       Стас не ответил. Не такая уж и обидчивая его совесть, продержалась буквально три минуты. Ну хоть кто-то в его голове не молчит.       Он и на беседах с психотерапевтом часто молчал. Приходил, садился в кресло и постукивал пальцами по подлокотнику.       Терапевт дышал, Стас безмолвно стучал ритм пальцами. И так два месяца подряд. Так было и вчера — сорок минут тишины.       — Не хочешь рассказать, о чем ты думал эти три четверти часа? — проговорил в конце терапевт приятным размеренным голосом, который бесил Стаса своим спокойствием. Профессиональная выправка, мать его. Запорталить бы этого просветленного в подвал, где даже руки помыть негде, пусть бы этим своим голосом надиктовывал побратимам, которые корчатся от боли, какой-то прогноз погоды. Пусть бы…       Стас сглотнул, открыл рот, закрыл и снова молчал. В голове расползалась жгучая боль, не боль даже. Хуй знает, как бы ее можно было описать. Будто череп покрывался мелкими трещинами, миллиметровыми, и в каждую вакуумом высасывало мозг.       Что он мог сказать? Что сорок минут не думал ни о чем? Что он уже ГОД ни о чем не думал? А такое бывает вообще?       — Он был в нашем кителе, поэтому его притащили ко мне без всяких там предупреждений. В нашей форме. А штаны были заляпаны грязью, никто сразу и внимание не обратил, что «чужак», — пробормотал Стас, не поднимая глаза. — Думали, наш, просто потерянный.       И ощутил, как в комнате возросло напряжение. Терапевт сделал очень маленькое движение, но выдал, как жаждет новую информацию. Впервые за пару месяцев пациент заговорил, да еще и историю выдает. Сенсация!       Психолог громко молчал в ожидании продолжения, а Стасу было тошно.       — Я разрезал на нем одежду, чтобы добраться до раны. Я же этот. Ну, всем помощь оказываю, как боженька, всем, кто в молитве руки сложит. Нет, по факту, я не задумывался тогда, а просто выполнял свою работу — ведь пленные ценны. А он шутил. Истекал кровью, зубами скрипел и шутил. Какие-то шутки тупые, типа «Что едят веганы-людоеды». Пытался развеселить меня. Обращался ко мне «док». Какой я ему к хую док?       Стас замолчал. Еще на пять минут. Сессия подходила к концу.       — Он к тебе — док. А ты к нему как обращался? — терапевт не выдал своего нетерпения.       (терпила, какой же бесяче спокойный)       — А я к нему — «недоносок».       — Понятно. Так и что же едят веганы-людоеды?       (ага, не выдержал, да? Задал вопрос, спешишь, док, спешиииишь)       — Аутистов.       Стас отвернулся от девушки, которая слушала плач ребенка в наушниках, и подал знак барменше. Сегодня на баре — девчонка. Эх, Стас хотел бы перекинуться парой слов с барменом-парнем, они подружились. Хоть и не удосужился удержать в памяти его имя, зато запомнил его парфюм.       Просто иногда, кроме дрочки рукой, такой же отчаянной и сухой, как и слезы, которые теперь были лишь воспоминанием, — хотелось услышать запах. Может, кому-то в сексе были важны слова, кому-то тепло другого человека. Стасу хотелось ощутить запах.       Вот только побрызгать, сука, на подушку каким-нибудь Кельвином Кляйном, чтобы выебать ее в наволочку — не получится. Потому что под парфюмом всегда должен найтись тот самый терпкий мускусный аромат живого человека. Та составляющая запаха, которую мы не осознаем, не можем описать, не можем, блядь, заказать у вселенной. И которая решает все.       Запах плоти, живой, манящий, играющий на инстинктах. Отвратный запах жертвы или охотника, запах хвои и торфа, запах пота. Запах загнувшейся в корчах несбыточной мечты.       Как у того скота, который травил черный юморок, пока его лечил док из вражеской армии.       — Тсссс, Стас, ты снова злишься. Прямо в баре, где куча людей. Хочешь, чтобы тебя торкнуло? Кто-то может и пострадать.       — Я в полном порядке. И я себя контролирую, — сквозь зубы.       — Вотсап, Стейси? — протянул Стас теперь вслух и даже попробовал улыбнуться. Он запомнил имя барменши просто потому, что это был английский вариант его собственного имени.       — Отлично, красавчик, порядок. Сегодня шумно, да? Сам-то ты как?       Стас поднял большой палец и молча надпил из стакана.       — Ну ты гений пик-апа, как загнул, а? Она прямо потекла, — совесть плевалась сарказмом, как ядом.       — А ты думала! Курс свой продавать буду, блядь. В госпитале, одноногим, — Стас ощущал вкус желчи. И поддал в голос бодрости, когда заговорил уже вслух. — Стейси, как твои успехи с литературным творчеством? Ты же на последнем курсе журналистики учишься, да?       — Даааа, красавчик, учусь. Уже диплом писать надо, а у меня… — Стейси накрыла крышкой и взболтала в хайболе коктейль. Лед в стакане звякнул и треснул, когда на него потекла густая жидкость. — А у меня какой-то, представляешь, неписуй.       — Бывает.       — Не знаю, что там у кого бывает, а я чертовски злюсь. У меня, когда «неписуй», понимаешь, как будто… Ну, вот как хер висит, ты ему хоть красным флагом маши, а он хлобысть вправо-влево, по ногам, и все, никак вообще. Из-за этого неписуя у меня ощущение, что мои мысли растут и растут, как раковая опухоль, вот-вот черепную коробку проломят нахер.       — Стейси, это очень нехорошее сравнение, мне кажется… И откуда у тебя, у девушки… — Стас произнес это довольно тихо, потому что как раз вслушивался в голос мужчины, который праздновал повышение.       Голос был очень нетрезвым и таким… На взводе. Чуть-чуть слишком веселым.       Радостный молодой мужик резко отодвинул кресло, его голос зазвучал совсем близко. Стас не поворачивал голову, но волоски на загривке у него поднялись.       — Выпивку всем присутствующим, слышите? Всем! Я плачу! Я оплачиваю! Хахахааа, сегодня можно!       Стас перестал дышать. Он слышал уже такую же интонацию, слышал. И этот смех, больше похожий на всхлип, и эти почти истеричные ноты в конце фраз.       Шаги мужика за спиной — он шел быстро, к выходу.       — Остановите его, — прошептал Стас, и у него по коже затанцевали искры, будто какая-то крошечная арта на позвоночнике крыла вблизи настилом.       (Слишком тихо, Стасик. Так мужики не дают приказы. Тебе Крестный не говорил? Да говорил же раз сто, надо…)        — Остановите его! ОСТАНОВИТЕ! — Стас заорал.       Китайские звоночки над входной дверью испуганно звякнули, когда за мужиком захлопнулась дверь.       Стас не мог оценить, послушал ли кто его просьбу-приказ, поэтому он рванул к выходу. Сука! Перецепился через чью-то ногу и чуть не навернулся. Чтоб тебя, сучья мать. На нервах зрение падало в полную нулину. Если в хорошие дни Стас мог видеть хотя бы очертания и примерный цвет объектов, то, когда нервничал, он видел только разноцветные, иногда черные, клубящиеся пятна.       На улице послышался пронзительный визг автомобильного гудка и резкий звук трения шин об асфальт при аварийном торможении. Стас не успел осознать, как смог проскочить дверь и даже не въебаться никуда лбом. Ну, не зря же он постоянно садился сразу возле входа и всегда на одно и то же место, поэтому уже знал точное количество шагов до двери. Он ненавидел использовать трость, поэтому старался запомнить расположение предметов с первого раза.       На инстинктах и всматриваясь в исчезающее, переливающееся марево, застилающее глаза, Стас схватил за одежду мужика, который, как зомби, медленно и упрямо ломился прямо на проезжую часть, игнорируя насыщенный автомобильный поток. Раздался скрежет металла — кто-то в кого-то въехал.       Стас рванул на себя и втащил мужика обратно на бордюр.       По инерции рывка оба отлетели назад, при этом Стасу повезло с приземлением меньше — он больно ударился копчиком о бетонный выступ фундамента здания.       — Сссссука, — прошипел Стас, морщась от боли. Но не отпустил, дальше крепко сжимал тело человека, который был недвижим в его руках. Как мешок с кирпичами, абсолютно безвольное тело. Которое вдруг очнулось и зашевелилось.       — Зачем? — промямлил мужик и вдруг разрыдался.       — Чтоб тебя! Повышение, да, блядь?! — Стас зашипел, и в нем поднялся такой гнев, что, казалось, из ушей повалит огонь. — Беременная жена, блядь! Сука, жизнь, твою мать, ОДНА, утырок, блядь!!! Меняй, если не нравится! В монастырь иди, псина, в пустыню! Но не смей, сука, умирать вот так бесполезно, скотина ты неблагодарная! — голос Стаса перешел в рык, а потом в ор на ухо пьяному несбывшемуся суициднику. На родном языке орал. Какой уж там сука нью-йоркский акцент.       Мужик всхлипнул и зарыдал еще громче. У Стаса перехватило горло. Хотелось бы и ему поплакать, хоть раз. Но выжженные слезные каналы не давали ему такой роскоши. Да и похуй, что, первый раз, что ли, сдерживать все в себе.       Кто-то суетился вокруг, Стас слышал голоса. Кто-то вызывал скорую, кто-то задавал вопросы, кричал, фотографировал. Мужика от Стаса попробовали оттянуть. И Стас с большим трудом отпустил — руки как каменные, не хотят разжиматься.       Отмахнулся от помощи и медленно поднялся, стараясь шепотом утешить орущий от боли копчик.       — Ну что ж ты. Не больно, не так и больно, да? Ну же, — ласково заговорил он сам с собой. Надо быть к себе добрее! Все психологи об этом твердят. Мрази.       — Хуй там! Болит адски. Можно бы прокатиться вместе с этим нереализованным Мистером Фантастиком в клинику, — совесть муркнула почти добрым голосом.       — В жопу, блядь.       Похлопал себя по карманам. Так, оставил смартфон в баре. А, и плащ. Зато бумажник при нем — расплатиться же надо.       Медленно, придерживаясь рукой за стену, вернулся в бар.       Постоял, поморгал, пока чуть-чуть вернулись очертания предметов. Трость-то он тоже оставил под барной стойкой, вместе с плащом.       В движении копчик уже подвывал спокойнее. Ладно, ладно.       Прошел к своему стулу, достал баксы и сверкнул купюрами перед Стейси, предлагая расчет.       — Сегодня… за счет заведения, красавчик, — ответила та, и Стас услышал в ее голосе что-то, чего там раньше не было. Хоть бы не ебаная жалость — Стас ненавидел, когда кто-то узнавал о его увечье и начинал демонстрировать вот эти свои жесты доброй воли.       — Оплачу. Лучше… лучше глянь, есть ли у меня здесь пропущенные, — ответил Стас, разблокировал и повернул к девушке смартфон. — Есть пропущенные?       — Нету.       — Ладно. Спасибо, Стейси.       — Красавчик, слышь… это. Как ты узнал? Что тот чел под машину броситься хотел.       — Сам не знаю. Интуиция, по ходу. Слышишь, Стейси… По поводу твоего неписуя. Всему свое время, Стейс. Всему. Успеешь написать, не дави на себя. Просто не дави на себя, ладно? Ты когда пишешь, и когда не пишешь тоже, ты о себе думай, в первую очередь, а не о том, чтобы произвести на кого-то впечатление.       Девушка что-то невнятно ответила благодарным тоном. Деньги Стас оставил на барной стойке.       (И нахуя мы раздаем советы и бабками раскидываемся? Мы сегодня — Пасхальный кролик?)       Стас взял трость привычным жестом: чтобы ее не особо было видно, ее прикрывал плащ.       (Ааааа, знаю! Знаю, зачем советы. Чтобы ты такой весь мудрый, сразу нивелировал все попытки в жалость. Правильно?)       — Эй! Может, бадди… С тобой пройтись? Пообщаемся, типа? — обернулась к нему девушка, которая слушала детский плач.       — Спасибо, не надо. Я сам, то есть… Извини, меня бойфренд ждет. Все нормально.       — М? Все нормально, да? Тебе просто человек предложил в помощь, а у тебя сразу гордыня взыграла? Или ты испугался, что девушка на шею тебе бросится, целовать твои грустные уста, м? Бабы ж они такие, да. Чуть покажи слабину, они сразу влюбляются и потом хрен отвяжешься от них.       — Да при чем тут…       — А что? Гош упаси, кто-то может подумать, что тебе помощь нужна. Не вздумай подпустить кого-то к себе близко, довериться, показать слабость.       Стас голосом заказал вызов такси и прошел к выходу. Потом сбросил вызов.       — Без такси обойдусь сегодня. Пройдусь, чуть-чуть расшевелюсь, напряжение сброшу, — пробормотал сам себе, толкнул дверь и стал усиленно моргать, пытаясь вернуть себе хотя бы крохи зрения.       Вдохнул дымный запах улиц и отголосок морского ветра и медленно, всматриваясь в круги перед глазами и очертания тротуара, направился к дому.       И заблудился.       Слишком сосредоточен был на мыслях о Крестном, представлял отца в окопах, представлял под обстрелами, представлял, как тот сжимает в жесткую тонкую линию губы, когда слышит, как летит баллистика.       Вернее, сначала представлял отца, да.       А потом…       — Знаешь, почему мой папка хранил незарегистрированный ствол в морозилке? — «недоносок» растягивал губы в улыбке, пока Стас молча шил ему рану. — Чтобы в случае чего выдать его за холодное оружие.       Не смешно. Стас не собирался помогать «этому» больше, чем необходимо было. И общаться с ним не собирался. О чем разговаривать с врагом.       Но поздней ночью Стас вдруг понял, что из-за кроющих обстрелов сегодня никто не подвезет ему ни пожрать, ни покурить. Все аккумуляторы сели, рация выдавала белый шум, бенз в генераторе закончился, — и в углах подвала верхом на крысах прогалопировала обреченность.       Она отвратно пахла безнадегой и звучала такими звуками, что со стен осыпались мелкие куски бетона. Она самая, близость смерти… или чего похуже.       «Недоносок» выудил откуда-то из кармана две помятые сигареты, и Стас присел рядом с ним на койку. Молча затянулся предложенной сигой.       — В плену главное — себя не потерять, — бормотала что-то раненая вражеская особь. — Честь это тебе не пустой звук. Когда, бля, пытки и выбор стоит между тем, чтобы потерять честь, и тем, чтобы потерять какую-то там часть здоровья…       — Какие нахуй пытки? И какая нахуй честь? — повернулся к нему Стас и снова попытался себе напомнить, что он в первую очередь солдат, а во вторую медик. Он не сумасшедший. Кого он тут слушает? Но рука не поднималась почему-то. — Что ты морозишь, пустоголовый?       Он наклонился близко и приставил скальпель к горлу молодого тупого говнюка. Тот в ответ улыбался, но улыбка была, будто маска, натянутая на до смерти перепуганного ребенка. Произношение, говор — выдавали в нем почти «своего», почти, блядь, и от этого становилось еще хуже.       Стас смотрел на него вблизи. Над ними земля сотрясалась от взрывов. Смерть мерзко скреблась по углам маленькими когтистыми лапами крыс. Стас почувствовал запах пота «этого» — и возбудился. Близость смерти и запах молодого испуганного тела будоражили так, что в паху тяжелело.       Стас выдохнул сигаретный дым в лицо ублюдку и выровнялся. Этому тупому кретину едва ли и двадцать лет исполнилось. И лицо слишком чистое, и зубы, и запах такой, сладкий — он явно вчерашний.       «Честь, блядь». Как же его заебали эти понты, вбитые им в голову пропагандой, эти зомби и их выебоны. Из тех тупых дебилов, которые выживут, рассказывать красочные истории о том, как асфальт крошился, словно печенье — будут только те, кто ада по факту и не видел…       Что эта крыса будет рассказывать в будущем о Стасе? Все, чего хочется после настоящего ада — это навсегда молчать. Но некоторые молчать не будут, они будут живописно и с душой пиздеть, и ведь всегда найдутся те, кто будет их слушать. Найдутся даже те, кто с уважением цокнет языком на бредни всратых. Скажет ли в своем вранье недоносок, что угощал Стаса сигой и что предлагал ему..?       — Слышь, док, а ты голубой? У тебя дырка от серьги в правом ухе, — вдруг пробормотал «недоносок» и положил руку Стасу на бедро. — Мы тут с тобой вдвоем, вообще-то, неизвестно, завтра останемся ли в живых… Может, это?       А потом хер знает, что произошло. Хер знает, что случилось, но у Стаса сдали нервы.       …Стас остановился посреди какого-то грязного переулка, потряс головой и постучал тростью вокруг себя, пытаясь разобраться, где он. Он так задумался, так завспоминался, что теперь совершенно потерял дорогу и ориентиры.       Крестный все не звонил.       — Слышь, мудачок, ты что, заблудил? Может, мелочишка какая в кармане завалялась? Инвалидов не обижаем, не бойся. Просто отдай нам свой телефон и бумажник, и топай себе дальше на своих трех ногах.       Голос был прокуренный, силуэт Стас мог различить только один. Почему тогда тявкает, что «мы». Стас дышал, расширив ноздри.       — Не приближайся, бадди. Иди по своим делам, я тебе добром советую, — прохрипел Стас и проморгался. Не особо помогло. Шаркающие шаги приближались. — Слышишь, иди себе…       Но хулиган подумал, видимо, что это пустые угрозы. Стас слышал улыбку в его дыхании.       — Не трогайте меня, мужики. Я такой пизды вломлю, что санитары не соберут.       Терпила все же приближался, и в его хриплом дыхании угадывалась болезнь. Хроническая обструктивная болезнь легких? Астма? Муковисцидоз?       (Стас, какая в хуй разница?)       Но не Хриплый был причиной того, что у Стаса упала планка. Не он, а тот, который подошел незаметно сзади и схватился за его плечо.       — Слышь, отдай бумажник, падла!       И сознание, вместе со всеми сомнениями, ушло на перекур. Стасу в таком состоянии не нужно было зрение.       Выдох. Вдох.       Ему нужно было только слышать чей-то запах и дыхание. Да, запах ему нужен был для двух вещей в этой жизни. Чтобы любить и убивать. Как зверю.       Того, который сзади, аккуратно и крепко берем за протянутую руку и укладываем нежно на асфальт, под стену, вот так. Мордой в мочу, судя по миазмам. Руку выворачиваем назад, да, в плече-лопаточном. Хруст кости, мммм, а вой какой. Второй приблизился, молодец, ему краткий прямой хук, благо, он на фоне света, можно рассмотреть примерное положение головы. Щелчок выбитой челюсти (дада, «крышку закручивать до щелчка», как в инструкции на банке с антидепрессантами). Хорооош, стонет, сплевывает кровь. По мокрому стону можно легко рассчитать, где он. Тростью по ногам. Хорошо, горизонтальный враг лучше вертикального. Тростью по тупой башке, разочек, для доброй памяти. Замерли, не дышим, слушаем.       Стас снова дышал. У него в голове пульсировала адская, звенящая, вгрызающаяся в мозг боль. Напомнил о себе и копчик — боль выла, как долбаный волк в случку. Стас сжал челюсть.       Еще есть враги? Что?.. Что это за звук?       В переулке, наполненном стонами, он стоял напряженный и чуткий, как хищник. Сердце выбивалось из груди мощными ударами.       Он слушал, как кто-то аплодирует. В ритме чуть медленнее, чем толчки сердца.       — Кто здесь? — тишина. Снова сука совесть?       Аплодисменты стихли.       Стас голосовой командой задал путь навигатору.       И медленно направился к выходу из переулка.       Какой насыщенный получился день. Ночь, то есть. Есть даже надежда, что после всего этого и нескольких обезболов Стас уснет.       На подходе к дому ему пришлось простукивать тростью каждую ступеньку. От усталости из-за схлынувшего адреналина он совершенно не мог сориентироваться в пространстве без трости. Хотелось упасть в кровать и спать, не раздеваясь.       Потянулся открыть дверь в холл. И вдруг отчетливо почувствовал запах: наглый, глубокий, манящий.       Пюр Уд от Луи Виттон, сука, быть не может. Такой утягивающий с прямой дорожки запах: элитный, древесно-мускусный. Созданный Жаком Кавалье-Белльтрюдом всего из трех элементов — чтобы стать абсолютно чистым и безбожно анималистичным, как основа мироздания. Стас облизывался на этот унисекс уже пару месяцев, — но, эх, для него слишком дорого.       Дверь открылась сама по себе прямо перед ним. Не открылась, нет — кто-то распахнул. Стас слишком устал, чтобы что-либо видеть, даже примерные очертания. Он совсем не спал прошедшие две ночи, а сегодня хапнул чуть слишком стресса как для человека на реабилитации.       — Хеллоу? — Без ответа. — Кто вы и что вам нужно?       Тишина. Стас пощупал тростью клубящуюся темноту перед ним.       Темнота молчала и дышала. Стас втянул носом молекулы аромата инфернального звериного притяжения и уверенно пошел к лифту, невзначай проверяя путь тростью. Ему даже выдыхать не хотелось. Сссска, какой запах блядь, даже боль забылась.       — Вас интересует работа? — вдруг раздался позади него тихий и спокойный молодой мужской голос.       У Стаса по спине прогулялся сквозняк, прямо под одеждой.       — Нет, — кратко рявкнул он, насилуя кнопку лифта нетерпеливыми движениями.       — Очень жаль… Я бы хотел работать с вами, — голос не таял, не растворялся эхом в прохладных стенах вестибюля. Невидимый кто-то, хоть и молчал, был точно таким же ощутимым и реальным, как и его запах.       Стас замер при входе в лифт. Вдруг так сильно захотелось развернуться и пойти к источнику голоса и запаха. Схватить его и сжать, почувствовать, что он реален. Очень хотелось знать, что это что-то настоящее, а не производная больной фантазии. Очень хотелось думать, что Стас не сходит с ума.       Телефон в кармане завибрировал. «Крестный» — сообщил звуковой помощник. Стас быстро поднес телефон к уху.       Дверь на улицу не хлопнула, поэтому Стас не знал, ушел ли тот человек. Да и был ли вообще.       — Потому что надо пить препараты, которые тебе приписали, а не играть в супергероя, — вякнула совесть, но Стас ее не слушал, он слушал голос отца, который сообщал ему словами, что все хорошо, а тоном — что он пиздец как устал, бесконечно, совсем, полностью устал. ***       — У меня усилились глюки, — собирался сказать Стас при входе в кабинет своего психотерапевта. Он уже даже воздух набрал. Потом вошел, уселся в кресло и выдохнул. Сегодня обходился без трости, оранжевые кресла в кабинете терапевта были достаточно яркими, чтобы можно было их рассмотреть в свой «хороший» день и не сесть мимо.       Слова все же не хотели выходить на свободу. Стас снова молчал.       — Я видел тебя в утренних новостях, — нарушил тишину терапевт. Голосом он владел отменно. Раз бывает покер-фейс, то, наверное, бывает и покер-войс?       — И что именно обо мне там говорили?       — Что ты спас человека, который хотел броситься под машину.       — А, значит, они не все обо мне знают.       — А кто-то знает о тебе все, Стас?       Стас помолчал, подумал. Наверное, нет. А «наверное, нет» — это правильный ответ для терапевта, чтобы он отъебался и подписал наконец-то долбаные бумаги, чтобы Стас не тащился в реабцентр каждый день?       — Даже я о себе всего не знаю.       — Расскажешь мне еще о «недоноске»?       — Нммм. Нечего рассказывать. Я его убил.       (Врееееешь, ну врешь же, падла, ну как же только не стыдно врать.)       Тишина пару минут.       — Стас, как ты понял, что тот мужик вчера собирался сделать с собой что-то?       — Он… напомнил мне один случай. Голоса у них и смех, перед тем, как… поставить точку — похожи очень, оказывается. Тот тогда в полный рост без автомата и брони, с одной гранатой, ломанулся бежать через поле.       — Погиб?       Стас еле заметно кивнул.       — У тебя очень тонкий слух и нереальное какое-то понимание людей. Уже не раз слышал о тебе истории в реабцентре. Хочешь знать, что стало с тем вчерашним, которого ты из-под колес вытащил? — голос терапевта на последней фразе просел, потемнел всего на секунду, на оттенок секунды, но Стас понял.       Сглотнул. Нет, не хочет он этого знать. Отрицательно махнул головой, но потом тишину все же нарушил:       — Ну тот, мой, в поле, то понятно. Отчаяние, страх, паника. Но этот… Почему?.. Почему так делают люди, если у них все хорошо? Или «не» хорошо по факту?       — Ну… нету ж такого, как «хорошо», Стас, в психической природе. То, что одному успех — другому стресс. Не знаю, в курсе ли ты. Психиатрам хорошо известен этот парадокс, что к нам с глубочайшими депрессиями попадают люди после ошеломительного успеха. Выигравшие в лотерею или получившие наследство, или взлетевшие на нереальную высоту славы.       — Бред какой. И чего их так кроет?       — Оттого, что потерю старой жизни мы воспринимаем как утрату, сродни смерти самого близкого человека. Даже, если старая жизнь была совсем хреновая — она была привычной, нашей. Вот ты, когда из окопов в комфортабельный номер в реабе перекочевал — тебе же тоже поплохело? В таком случае не только горевание присутствует — реальное такое горе — но еще и добавляется стыд, что, дескать, «радоваться же надо», а оно не радует ни на хер.       Стас скривил нижнюю губу и почесал подбородок. Побриться бы не помешало…       — Ну, или, по факту, — продолжил задумчиво терапевт, — у того мужика только на показуху все хорошо было, а в реальности тоска дремучая. Может, он музыкантом хотел стать, а не клерком.       — Оно что, получается, нам грустить привычнее, чем радоваться, а?       — Ну, не всем. Но память держит печальные и страшные моменты, потому что они выжить помогают. А радостные в выживании ничем не помогут, поэтому их память быстро в утиль списывает.       — Док, пока мы тут так доверительно трем, я тебе честно скажу: бесит меня эта твоя терапия. Харит, что ты сидишь тут, смотришь на меня, думаешь «вот, слепой мужик, с посттравмой и в депре, да еще и от таблеток отказывается». И не живу я в вашем реабцентре, ебал я там жить.       — Знаю, Стас. Только то, что ты считаешь, у меня в голове — это все только в твоей. Ты на меня свои собственные мысли спроецировал.       — Ага, а то я не знаю.       — Не знаешь.       Стас потер ладонью по ткани брюк на бедре и только сейчас понял, что не стучал всю сессию пальцами по подлокотнику, как делал всегда.       — Слышь, док, так а что может быть хуже, чем быть вот таким слабаком в чьих-то глазах?       — Быть слабаком, который не в состоянии выдержать чей-то взгляд.       — Мне не нравится, блядь, как обвиняюще это звучит.       — Да уж, конечно, — у терапевта впервые изменился голос, стал человечнее, наполнился эмоциями. Стас даже моргнул: а где же покер-войс? — Никого не подпускать к себе в зону близости, на расстояние выстрела, Стас — это привычная схема поведения для таких людей, как мы, которые с самого детства «в окружении», против всех, без поддержки и безусловной любви. Только, понимаешь, продолжать жить точно так же, держа всех на расстоянии — означает, знаешь что?       — Что никто не всадит нож под ребро?       — Не. Что над нами до сих пор властвует призрак прошлого. Что мы не живем свою жизнь, а боремся с призраками, которых уже давно нет. Что вместо счастья мы выбираем борьбу, потому что слишком привыкли к боли. Так привыкли к страданию с рождения, что оно нам кажется синонимом спокойствию.       — Я не мазохист, док.       — Ты так только думаешь. Не подпускаем мы, Стас, никого просто потому, что боимся потерять ту хуевую жизнь, которая у нас была. Боимся научиться дружбе, любви и счастью, настоящим, а не приправленным страданиями и драмой. Боимся счастливыми быть, чтобы не кинуться с непривычки под колеса автомобилю, представляешь?       — Какая-то хуета.       — Ну, да.       Стас вышел из кабинета со странным ощущением, что он провел психологическую сессию своему собственному терапевту.       При входе в дом Стас замер всего на секунду, принюхивался, пытаясь ощутить в воздухе молекулы «того» запаха. Казалось, он улавливает призрачный аромат ассамского уда, «древа богов», но ноты его были еле заметные, забытые здесь со вчера.       Захотелось заняться сексом.       — Тсссс, тело, тихонечко, тихуюсенько, ну. Мы — инвалид, нам нельзя.       — Вот бы закрыла ты рот насовсем, вот бы праздник.       Тишина, прохлада бельэтажа.       И вдруг — какая-то темная фигура прямо у двери. Да что ж за период в жизни такой начался! Крыша не просто едет, а напролом прет через посадку.       — Ты кто, твою мать?       Фигура пошевелилась и поползла к ногам Стаса, нетрезво мыча:       — Ой, а вот и мой этот… Ну, спасатель Малибу. Спасибо, браток. Спасииииибо. Слышишь, браток, я расплатиться пришел. Адрес твой у бармена взял, ты извини, что я порасспрашивал о тебе. Очень уж… Запутался я, брат. Не гони меня, прошу.       Мужик подполз и стал обнимать Стаса ноги.       — Твою ж мать. Ты чего не в клинике, полудурок?       (Или не с беременной женой, да? Или не на своей суперской работе, где его не-ебать-козу-в-рот как ценят.)       Сегодня голос у суицидника из бара был совершенно другим, ни торжествующим, ни истеричным, но расколотым и виноватым. Стас ощутил накатившую на него волну невероятного облегчения — он-то мысленно уже похоронил бедолагу.       Так значит, психотерапевт не пытался сказать Стасу, что в больнице мужик из бара завершил начатое! Иногда уникальный слух Стаса, который помогал ему понимать даже самые крошечные оттенки эмоций в голосах людей — все же его подводил. Вернее, не так слух, как воображение. Дорисовывало то, чего там не было.       А мужик-суицидник уже терся о брюки Стаса, бессовестно елозя щеками о его пах и бедра.       — Фак, зараза, да ты бухой в жопу! — Стас поднял руки в растерянном жесте.       — В жопу… Дааа, спасатель Малибу, пожалуйста, в жопу… Я уже не могу, я не выдерживаю, я всю жизнь притворяться не смогу, — мужик вцепился скрюченными пальцами в ремень Стаса и пытался расстегнуть. Мудреный автоматический карабин не давал ему доступ.       — А защелочка-то для слепыыыых, для слепых, уметь надо.       — Совесть, не беси. Лучше это. Слушай, может, я ему в рот дам? Разочек, спущу, раз он так просится.       — Фи, Стасик, воняет-то перегаром как. В рот давать и вот это все нюхать? Ты совсем что ли в бомжа превращаешься?       — Блядство.       Стас аккуратно отодвинул руки суицидника.       — Слышь, бро, возьми себя в руки и протрезвей, ладно? Да тихо ты, ну. Давай, приведешь себя в порядок, потом поговорим, потом домой пойдешь. Хватит здесь площадку вытирать штанами. Вставай, да, вот так.       Пока Стас помогал пьяному втащиться в коридор его маленькой квартиры, у него завибрировал в кармане телефон.       «Крестный?», — Стас дернулся и сразу ответил.       — Стас, это я, Саймон, — голос психотерапевта. — Извини, что беспокою, но ты не мог бы мне оказать услугу? Ассистировать мне в одном щепетильном дельце? Меня тут только что на социальных основах попросили… — шуршание и стук в динамике: видимо, док держал «трубу» плечом и одновременно доставал из багажника пакеты. — Стас, извини, момент. Сейчас я. Мне просто непривычно своих клиентов о чем-то просить. Ты не мог бы со мной на одном допросе посидеть, послушать человека?       — А, чего? Почему я вдруг? — Стас аккуратно подпихнул под зад пьяного суицидника, чтобы тот не загораживал проход. Мужик уютно укладывался на полу поспать.       — Потому что о твоей способности понимать людей, просто слушая их — только дети в реабцентре не говорят. Ты же как ведьмак какой-то, насквозь людей видишь, когда они еще только дышат в твоем присутствии. Мы бы с тобой выслушали подозреваемого, а потом обсудили бы, врет или нет. Я тебя представлю вторым психологом. Конфиденциально, понял?       — Понеслась коза в рай… Это что ж на меня так предложения работы посыпались-то? Как из рога изобилия. Ветераны нынче нарасхват, или что?       — Не понял. Какие предложения?       — Да забей, док, неважно. Ладно, посижу с тобой на допросе. Хоть что-то интересное.       — Заеду за тобой, Стас, через полчаса, ладно? Продиктуй точный адрес. И это, обращайся ко мне по имени, пожалуйста, мы же все-таки сегодня «коллеги».       Стас отключил телефон и почесал подбородок: таки надо побриться. Интересно, это новое предложение «подработки» от терапевта — это какие-то хитрые американские психологические штучки? Или реальное дело.       И что делать с этим придурком, храпящем на полу? Хорошо хоть теплый пол в коридоре, не простудится молодое квир-дарование, идущее стремительно вверх по карьерной лестнице и готовящееся стать отцом. ***       Стас чувствовал, что зрение снова в провале, пока шел по коридору полицейского участка. Зараза, как же не хотелось использовать трость. Но и растянуться тут во весь рост совсем было бы не комильфо. Стас моргал и всматривался в пол. Эти ебаные глаза будут, будут ему служить. Хоть немного, хоть как-то. Но будут, черт — надо просто от них не отказываться насовсем.       Саймон мягко остановил Стаса движением руки. Открыл перед ними дверь — скрип, яркий свет — и пропустил Стаса вперед.       Стас сделал шаг, переступая порог — и застыл, сведя брови над переносицей.       В комнате витал сводящий с ума Пюр Уд, и спутать его с чем-то было невозможно. Его было мало, но достаточно, чтобы у Стаса под кожей зашевелились непредсказуемые вибрации. Стас сглотнул и сел на предложенный стул.       Слушал голос подозреваемого и сглатывал периодически слюну. Нет, голос не был незнакомым — он слышал его. В темном вестибюле своего дома.       Парня подозревали, что он работает дилером крупной наркосети и поставляет на вечеринки мажорам «снег». Но не потому его допрашивали. На наркоте парень не спалился, товара у него не нашли, свидетели его не заложили. Просто «примелькался» яркий молодой человек служивым, да и завсегдатаем светских мероприятий он точно был.       Допрос о другом — по последним неофициальным данным, на недавних таких вечеринках закрытого типа имели место массовые изнасилования. И вот по этому поводу парня и хотели раскрутить. Или сразу расколоть, или посадить «на крючок» и сделать информатором.       Парень спокойно отвечал на вопросы, не юлил, не нервничал.       Следак лил обещания, перемешанные с угрозами, сладкой патокой:        — Слушай, малой, и ты, и мы знаем про твои «белые» пальцы, испачканные в «иней». Будешь сотрудничать, мы закроем глаза на всякие твои прошлые прегрешения и увлечения.       — Меня не приглашали на вечеринки, о которых вы спрашиваете. И не «белые» у меня пальцы, офицер, я не поклонник.       — Я слышу тебя. И даже сделаю вид, что верю. Но давай, малец, ты в будущем поможешь нам в добром деле. Плохо было бы прикрывать мудаков-насильников, согласен? Плохо для кармы любого человека, парень. Надо творить добро… А защитить тебя мы в состоянии.       — Я рассказал бы, если бы стал свидетелем какого-то говна. Конечно! Какие вопросы!       Стас вслушался в интонацию голоса — на последних фразах парень врал, однозначно. В последующие четверть часа Стас убедился в своих подозрениях, но не сказал этого вслух ни сразу после встречи следакам, ни при личном разговоре Саймону.       Не сказал.       Кто его знает, почему? Может, потому, что… Нет, быть не может.       Стас возвращался домой, слегка помогая себе тростью.       Открыл дверь в холл.       Сделал шаг и потянул воздух ноздрями. Ну и вот оно, сука.       — Ну и нах ты за мной следишь, неуловимый Джо? — Стас пытался припомнить имя парня с «белыми» пальцами. Джеф, Джек, Джим, Джастин? Похуй, Стас плохо запоминал имена.       — Так тебе точно не нужна работа? — голос в темноте холла был тихим, наглым и таким… первозданным. Как и его ебаный аромат.       Стас приблизился, ориентируясь на густоту аромата и на дыхание парня. Под амбровыми и пряными оттенками он ощущал запах молодой кожи… О да, он его чувствовал, и в таком вопросе ему не нужны были глаза. Чуть испуганный и возбужденный — этот сумасшедший пот, выступающий на коже, прямо над натянутыми, подрагивающими мышцами.       Стас подошел вплотную. Он слышал, парень пытается сглотнуть, протолкнуть слюну в сжатое горло.       — Ты зачем за мной следишь, я спрашиваю? — низкий голос, лицо к лицу. Стас поставил трость на пол настолько близко возле ног парня, что еще пару сантиметров движения рукой, и он прикоснулся бы рукой к его паху. Или въебал бы в пах кулаком, утяжеленным тростью.       Парень дышал все быстрее.       — Р-работу, говорю, предлагаем. Диджеем. У тебя же идеальный слух, да?       — Это не ответ на мой вопрос, Джо.       — Меня по-другому… А, ладно. Извини, Стас. Просто, блядь… Я расскажу, слышишь, не психуй. Ты же… ты же как вампирский граф, я на тебе поплавился маленько. Я тебя в баре еще месяц назад увидел. И начал следить немножко. Поверить не мог, что такие бывают. Никогда не видел таких охуенных людей — с этой твоей вампирской тростью и гривой, свисающей на глаза. Ты людей читаешь, хоть и слепой, типа… А как ты уложил тех мудаков в подворотне. И козла того выхватил из-под колес. А одеваешься как стильно всегда. Говорят, ты и на войне был. Ты какой-то нереальный, я прямо завис на тебе, мужик, извини, я думать ни о чем другом не могу.       (Уууу, Стасик, все. Этому можно прямо здесь в рот давать. Даже если он вхлам придет пьяный, давай ему. Одобряю! О! Ты слышал? Водолазка, плащ и брюки оверсайз — это нынче «суперстиль» в молодежной тусовке. Пиздец, рулим, а! Вампирский граф, мое почтение, ваша светлость)       Стас чуть не подавился смешком, но сдержался. Кашлянул. Ассамский уд сводил с ума не так, как испуганный аромат, который просачивался из-под него.       — Так и какие же у тебя были мысли по поводу меня, м? — Стас нихуя не видел, совсем. Но зачем видеть, когда он «слышал» каждую эмоцию на лице этого восторженного котенка.       — Ссссука, я не знаю, — ответил неуловимый Джо и сглотнул.       (О, он знает, он очень знает, блядь. Поразительно: «Что нам — смерть, то французу — «Марсельеза»)       Стас и подумать не мог, что его новый облик и его нынешние «особенности» покажутся кому-то такими интригующими. И что сегодня в его обитель «вампирского графа» будут ломиться сразу два возбужденных квира. Вот вселенная шутить любит.       Он наклонил вперед трость, как рычаг, и коснулся костяшками паха парня. «Так-так, ого, какие мы готовые».       Перехватил трость во вторую руку и уверенно, настойчиво погладил правой рукой. Джо выдохнул так, будто хотел освободить легкие для какого-то более ценного ресурса, чем кислород.       — Пожалуйста… ох, можно… Я с тобой в квартиру поднимусь? — шепотом спросил Пюр Уд. «Древо богов», окружённое обволакивающей мягкостью белого мускуса — пьянило.       Стас настойчиво ласкал, не отступая ни на шаг. Ткань под рукой слегка промокла. «Ты глянь, какой страстный и пушистый маленький Джо». У самого Стаса сердце колотилось, как сошедшее с рельс. Но он контролировал ритм дыхания. Приходилось уметь, пришлось научиться там, в долбаном, усыпанном обломками подвале.       — Нельзя в квартиру. Там у меня… Жертва вампирская… задремала. Расстегнись.       Джо послушался, расстегнул и приспустил штаны.       (Точно соседи с первого этажа полгода проводят в Нью-Йорке, а, Стас? Или ты и их урыл, твоя Кровавая светлость? Высосал соседей-то, а, Дракула? — совесть куражилась, очевидно наслаждаясь ситуацией.)       Парень вздрагивал и кусал губы, издавал тихие стоны на выдохах — явно сдерживался, не зная, что соседей нет и не может быть дома. Но остановиться не просил, когда Стас плавно обводил его рукой, размазывая выступившую жидкость.       Когда его дрожь стала мелкой и постоянной, стоны перешли в почти всхлипы, и он схватился за руку Стаса, бормоча что-то нечленораздельное, Стас вдруг замер, сжал основание его члена.       — Что, парень, ты кончить хочешь? Попался в лапы вампира, да еще и кончить хочешь?       — Д… Дда, да, очень хочу.       — Тогда отвечай мне быстро и кратко. Ты приносил кокс на те вечеринки? Только честно.       — П-приносил. Один раз, было дело, передал пакет от одного знакомого другому. Пппожалуйста, продолжи рукой, прошу, — парень потянул Стаса за рукав и переступил с ноги на ногу.       — Тихо! — Стас сжал еще сильнее. — Последний вопрос — и ты или кончишь мне в кулак, или останешься без десерта. Кого-то насиловали на тех вечеринках? На последней, скажем.       Парень сильно жевал губу и издавал хныкающие стоны, шевелился под руками Стаса.       — Пожалуйста, мужик, подрочи мне еще, я потом все для тебя сделаю.       Стас приблизил лицо к источнику хныканья и сбитого дыхания. Вдохнул медленно древесный аромат и запах слюны на покусанных губах парня.       — Это был ты, да, парень?       — Ч-что? Что — я?       Стас провел рукой от основания до конца его члена. «Ммм, как набух и пульсирует, вот-вот взорвется». Снова сжал, не давая кончить.       — Это ты был тем, кого там… Сколько их было, а? Сколько людей насиловали тебя на мажорной вечеринке, Джо?       Парень сжал руки на одежде Стаса так, что пальцы побелели.       — Откуда ты?.. Откуда, фак. Ой, фак. Четверо. Их было. Ооооооохххх, — последнее восклицание он издал, сгибаясь в напряженной, стянутой позе, и выливаясь Стасу в кулак и на одежду.       — Вот так. Молодец, хороший мальчик, умничка. А теперь, так и быть, поднимемся в мою квартиру, за салфетками и крепким кофе. Мне надо позвонить хорошим людям, которые никому не дадут тебя в обиду. А пока что я за тобой присмотрю. Вернее, как это сказать-то? Я за тобой принюхаюсь и прислушаюсь, Джо. Стас развернулся идти, но его сзади схватили за плащ.       — Даже тебе?       — Что?       — Даже тебе не дадут меня обижать?       Стас улыбнулся, демонстрируя ту самую американскую улыбку, которую, думал, разучился надевать.       — От меня тебя никто не спасет, если это то, чего ты хочешь, Джо. ***       — Алло, Саймон? Хочу попросить, чтобы ты поработал с одним человеком, который в данный момент спит у меня на полу в квартире. Ты его… уже даже немного и знаешь. У него успешная жизнь, но напрочь отсутствуют жизненные ориентиры. Поможешь ему их найти, тебе же не впервой с квирами работать, да? Пусть забирает мои часы встреч, я пока сделаю перерыв, я пока… поработаю, Саймон. Диджеем, представь. И это, Саймон. Тот парень, с которым мы сегодня беседовали в полицейском участке. Он и есть жертва насилия, у меня сразу была такая мысль, но потом я немного проверил инфу. Ему нужна защита…       …Что? Да, спасибо, Саймон. Конечно, всегда, обращайся.       …Не понял, к чему этот вопрос, док? Я уже сказал тебе по поводу «недоноска». Ладно, окей, док, один-один. Да, я соврал. Я не убил его… Я использовал свои таланты, Саймон, и выведал у него важные сведения о месте хранения боеприпасов. Мы потом выменяли мажора на нашего офицера, мы же цивилизованные люди. Какие таланты? Вампирские, Саймон. У меня много талантов. Возможно, я еще тебя удивлю… коллега.