La désirer fait-il de moi un criminel?

Ночь умирает, а солнце встаёт, облачный атлас встречает восход.

Но вечным, увы, даже дню не бывать, —

И тьма, зубоскаля, вступает в права.

Всё озаряется ослепительным белым светом, а потом погружается во тьму. Не успевают глаза привыкнуть к темноте и соотнести картинку со звуком — увидеть буруны неспокойных волн, врезающихся в бортовую обшивку с тревожным хрустом, — как снова начинает бить ни с чем не сравнимый свет. Будто пугливое существо, он показывается и тут же сбегает прочь, показывается и сбегает. Ветер треплет паруса и мачты: первые хлопают, вторые стонут от неизвестной человеку боли. Что-то оплакивают чайки. Качаемый волнами корабль кидает из стороны в сторону. Разбившись о корабль, ревя, волна вздымает свои крылья и орошает палубу снопом солёных брызг. Далеко впереди выступают из дымки контуры спасительного маяка, но только помыслив о нём, как о «спасительном», услышишь жуткий по своей природе, древний гул. Белая вспышка набежит в последний раз, и невзначай опущенный к носкам ботинок взгляд заметит, как она выхватывает из темноты пожелтевшую от времени грудную клетку, перечёркнутую, словно траурной лентой, белым кимоно фунаюрэй.

***

В отличие от собратьев по вере, коих следует уважать и вместе с тем помогать им на нелёгком общем пути, Мураса кажется исполнительнее среднего. Она дисциплинирована, натренирована физически и умственно, а её верность религии выше всяких похвал. Сначала казалось странным ждать от прожжённой морячки того, что она вдруг станет святошей; смирение и благодать, ни капли в рот; но месяцы шли и шли, и капитан неожиданно хорошо держалась. Держалась особняком. Пара-тройка обитателей храма Мёрена — теперь её коллеги и друзья, если можно назвать их таковыми. В солнечный денёк она перекинется словечком с тигрицей или укротительницей нюдо, обсудит практики, погоду — и это не пресловуто-светский, а вполне осмысленный диалог, ведь погода моряку важна — и отправится по своим делам, выбрасывая из головы то, что только что слышала. Если это не касалось… Единожды она случайно, по инерции обозвала храм Мёрена Домом у себя в голове — и больше не думала о нём никак иначе. Преодолевая ступени ветхой лестницы, под стук ботинок по поросшему мхом обветренному камню можно приложить ладонь ко лбу наподобие козырька, и рано или поздно вдали замаячит пагода, абрисом подобная другу, знакомому по прошлой жизни. Это первый миг, когда привычное и непривычное сливаются воедино. В благословенном месте меж диких криптомерий гуляет ветер. Солнце катится по небу, точно жемчужина по своду ракушки, и слепит не защищённую подзорной трубой глазницу. Хорошо здесь! В Генсокё. Удивительно, как эта крошечная, скрытая от глаз страна вмещает в себя столько дивных мест, столько необыкновенных, интересных личностей. Можно быть существом какой угодно расы, иметь странные способности, дурные повадки, ничем не подкреплённые крайние мнения, и ведь для любого тут найдётся место. Какую версию себя ни покажи — в Генсокё и не таких видали. Веками, хоть того и не сознавая, ты жаждешь быть тем, кого не боятся, и наконец им становишься. Что ни сотвори — это воспримут за вызов на дуэль, или грандиозную шутку. Будто и ненавидеть теперь дозволено страстно, и любить — в сотни раз сильнее. Идеальное общество, где враги по щелчку пальцев становятся друзьями. Где не зазорно взять и возжелать не равного тебе. Порой дежавю заливается в лёгкие подобно тухлой морской воде. Тогда Мураса вытягивает перед собой руки, рассматривает бронзу кожи и с большим удивлением осознаёт, что уже некоторое время жива. Странно, что после долгих мучительных зим в заточении на дне морском она всё ещё любит море, но, знаете… Сердце не тоскует по водной глади, и нет внутри болезненного противоречия. Корабль кораблём, а каждый моряк рано или поздно возвращается из плавания Домой. Звёзды скользят от горизонта до горизонта, и час тигра выскальзывает на небосклон вместе с ними. Благовония щекочут ноздри в предрассветной храмовой темноте. Мураса медитирует с усердием, но в этом и кроется её проблема. Нужно расслабиться, сосредоточиться на дыхании, тогда голова сама очистится от лишних дум, и наступит желанная, приятная пустота, в которой не останется ничего, кроме религиозного блаженства. Мураса пытается... Но она привыкла делать всё на надрыве. На корабле не найдёшь расслабления, покуда ты им командуешь. Как она ни пытается прогнать мысли, те нападают с удвоенной силой, коль природа распорядилась, что на всякое действие бывает противодействие. — Отпусти, — мягкая рука касается плеча, и Мураса понимает, как напряжена была всё это время. Плечи её опадают. — Какую мантру ты сейчас произносила про себя? — Честно, госпожа Хидзири, никакую, — руками Мураса разминает ступни, уставшие от позы лотоса. — Я старалась сконцентрироваться на дыхании и вообще ни о чём не думать, но опять вспоминала море. — Это нормально. Людям свойственно постоянно мыслить, очистить голову крайне сложно. Полноценно на это уходят годы тренировок. Бякурен бывает очаровательна, когда нежно называет ёкаев людьми и наоборот. Мураса понимает, что это отнюдь не фигура речи. Она, садясь вполоборота, ловит каждое слово наставницы, не отрывая глаз от слегка шевелящихся губ. Бякурен всегда так разговаривает — едва шевеля ртом. Ни единый слог при этом не теряется. Потихоньку светает. Или храм с приходом Бякурен озарился дивным светом? Атмосфера изменилась, а Мураса не сразу заметила, что именно сейчас все мысли покинули её голову. — Хочешь, мы снова помедитируем вдвоём? — Бякурен уже восседает напротив, раскрашенная улыбкой, пока рождающееся солнце резвится у неё в волосах. — День будет полон хлопот, но я свободна вечером. Ты помедитируешь снова, а я буду читать мантры. Попробуем самые сильные хорошие слова, которые ты бы хотела видеть в своей жизни. Мы уже пробовали Мужество, Свободу... — Благодарность. — Благодарность, — понимающая улыбка. — В этот раз можем что-то ещё. Что думаешь? Пухлый розовый цветок, набухающий росой на рассвете. Он ловит солнечные лучи и день ото дня становится краше и краше... Мураса ненароком оцарапывает ладонь о ноготь собственной ноги. — Например, — кусает щёку изнутри. — "Любовь"? Её госпожа хихикает в кулачок. — Да. Попробуем любовь. Ночь умирает, а солнце встаёт.

***

Пересушенное летнее небо содрогается от взрывов. Закончив с послеполуденным сном, Мураса потягивается с хрустом костей, перекладывает соломинку с одного зуба на другой. Заслоняет солнце козырьком фуражки и высматривает в вышине громадное розовое облако знакомых очертаний. Стайки напуганных птиц разлетаются в стороны. Мураса присвистывает залихватски, стоит летающей там же фигурке в синем, избежав атак соперника, нанести коронный удар. Она не впервые следит за тренировкой откуда-то с земли. Кажется, только вчера госпожа Хидзири забрала Мурасу в Генсокё. Первое время здесь далось ей трудно. К виду сверху и сумасшедше визжащим трубам привыкаешь не сразу! Самой выдумывать спелл-карты одна другой хитрее, сражаться, праздновать победу или проигрывать — всё это интересно. Из этого и состоит теперь яркая, отважная жизнь, ещё пару месяцев назад казавшаяся несбыточным бредовым сном. Радует, что и без морского промысла всегда есть чем заняться. Живя среди ёкаев, не завоюешь уважения, если в любое время суток не сможешь показать класс на поле боя. Что до настоящего момента, то тренировки Кумой кажутся одними из самых привлекательных. Прозвучит странно, но Мураса (хоть и очень невнятно) ощущала с ней особую связь, будто они появлялись на соседних уровнях или вроде того. Кумой — тот ещё фрукт: характер бойкий, вера беспрецедентная. В своём прилежании она едва ли отстаёт от капитана, хотя пару раз была замечена за праздным времяпрепровождением. Случалось, что её одежды расстилались по траве одеялом, и она дремала под сенью сливы, словно младенец. Светло-синие ресницы подрагивали, когда глазные яблоки начинали быстро вращаться под веками. Мураса запомнила за ней привычку всегда спать на спине, согнув ноги в коленях так, что юбка складками сползала до тазовых косточек. На белых, лишённых загара бёдрах… Разбитый в пух и прах Унзан разражается красными кубиками, аки грозовая туча — ливнем. Сопровождающий поражение грохот привлекает внимание Мурасы, и она принимает свою призрачную форму. Как раз тогда, когда Унзан, побитый, собирается воедино, зеленоватый призрак поднимается к ним в небо и зависает рядом с победительницей. — По-моему, он поддавался, — Мураса смеётся с помехами, будто лает. — Я знаю, ты можешь лучше. — Конечно, могу! — Кумой выделывается. — Но это тренировка, капитан. Когда придёт настоящая угроза, я покажу всё, что умею. — Так надо показывать превентивно, чтобы настоящая угроза и сунуться не посмела. — Настоящие угрозы приходят без предупреждения, и никакая предварительная демонстрация мощи их не напугает, если они взаправду настоящие. В Кумой прилетает призрачный якорь, от которого она уклоняется изящным пируэтом (недурно!), после чего, оказавшись парой метров ниже, поднимает голову и врезается в виновницу взглядом. — Унзан. Оклемавшийся великан приходит на помощь; что-то взрывается. Мураса посмеивается, огибая его кулаки, будто вихляющий между плавучими китайскими фонариками карп. Лучшие вещи случаются спонтанно, не правда ли? Прямо как этот прекрасный бой, что оставит от небес одни руины. Кометы и искры веерами разлетаются в стороны, они то ускоряются, то медлят, а потом наполняют воздух хлопками взрывов и запахом меди. За адским грохотом и какофонией вспышек девушки играют в догонялки. Той, что в синем, всё кажется, что она вот-вот заденет, вот-вот достанет, но призрачный силуэт выскальзывает из рук в последнюю секунду. Под лающий смех морского волка она и сама начинает задорно хохотать. Должно ли быть стыдно, если чувствуешь в щеках столько горячей крови? Хоть здесь, в небе, хоть в роще в тени ветвистой сливы, когда зеленоватая фигура почти что мерещится сотней ярдов ниже по склону холма, между деревьями, и ты списываешь жар на знойный день? Кумой бросается за мелькающей фуражкой, от ветра слезятся голодные глаза. Ищут, ищут, и в глубинах их светится азарт на пару с непроявленным предчувствием. Какое-то смутное чувство и от Мурасы исходило порой, когда она посматривала исподлобья на групповой молитве или пыхала своей сигарой, умелыми губами непонятно как превращая дым в аккуратные белые кольца. Оно во взглядах и интонациях знакомых друг другу голосов. Вкрадчиво, осторожно, но жаждуще, оно похрустывает опавшими на землю ветками. Всё ближе и ближе. Только глянь на них в этой непостигаемой феерии — что твои отпрыски, оставленные без присмотра. Сквозь сетку искрящихся пуль Мураса подкрадывается к Ичирин незаметно. Она берёт соперницу в захват, сбрасывает с себя призрачную форму, вновь становясь человеком из плоти и крови, и вдвоём они падают, падают, падают…

***

Вечером Мураса является на медитацию положительно нервная. В ночи огни святилища — крохотные звёзды. Притягивают её маяками, миражами суши, блеском червонцев на дне замшелого сундука. Ещё утром на тельняшке и шортах было дырок на пять меньше, но не это её сейчас волнует. — Простите, госпожа Хидзири, — Мураса суетливо заваливается в храм, за спешкой стараясь скрыть неловкость опоздания. — Надеюсь, вы не очень долго прождали меня? — Нет, всё в порядке. У меня уже всё готово, присаживайся. — Правда, я очень виновата, госпожа, — Мураса падает на почтительном расстоянии от неё, даже как-то прикрывая лохмотья и синяки на руках и коленях. — Полно, полно, — улыбка сменяется озабоченностью. — Всё в порядке, Минамицу? Мураса сглатывает, бегает глазами вверх-вниз-влево-вправо, но в итоге берёт себя в руки. — Да, госпожа, всё хорошо. — Если у тебя что-то не так, ты всегда можешь поделиться со мной. — Помню, госпожа. Мы сразу приступим к мантрам? — Я отобрала для тебя пару хороших, — понимая желание подопечной сменить тему, Бякурен подхватывает. Она зажигает лучины, раскрывает один за другим древние свитки, подле неё лежащие, голос становится тише, мягче. Тепло, свет очага, аромат благовоний успокаивают взбалмошный дух. Ласковая молитва простирает над верующими руки, и их окатывает благодатью, какую не подарит ни один чувственный или интеллектуальный опыт. Как и ёкаи, как и сам Генсокё, это ощущение где-то «за гранью». Неуловимое, незаметное. На миг развёртывается на кончике языка и тут же пропадает в пустоте. Мураса ловила его порой, когда, потопив очередной корабль да оправив погребальное кимоно, опускалась обратно в свой гроб, и в ушах, в глазах, в ноздрях и рту не оставалось ничего, кроме темноты. Когда один лишь день, дольше века вращающийся вокруг собственной оси, проплывал наверх с пузырями воздуха, в клетке пустой груди Мураса чувствовала эхо недосягаемого. Чёрное и холодное. Но в новой жизни горя́чее, горяче́е, чем магма. Мозоли усердной работы усеивают руки человека напротив — такого же живого и тёплого, чьё сердце омывает кровь, и оно бьётся то тихо, то бесконечно громко. Он глубоко дышит животом, что видно под платьем. Он заправляет назад непослушные волосы, моргает большими, добрыми глазами, с шумом втягивает воздух в лёгкие, выдыхает его со звуком, который в ином контексте мог бы похлеще сутр обласкать голодный слух. В чудом дарованной, руками госпожи Хидзири дарованной новой жизни, где привычное с непривычным мчатся друг за другом по кругу и никак не могут догнать, происходят странности. Благо оказывается фальшивкой, зло — самой честной и надёжной из вещей. Греховное животное, именуемое человеком, мечется от соблазна к соблазну, только изредка задумываясь о правильном и неправильном. Храм Мёрена с его бессменной хозяйкой — островок безопасности в этом хаотичном и иррациональном мире. Когда ненастье сбивает корабль с курса, белый блеск маяка разрывает смутьянку-ночь. Мягкие руки забирают пропащую девушку подальше от толщ воды, и она обнаруживает себя коленопреклонённой перед идолом, чьи плоть и кровь хочется вкусить отнюдь не от религиозной тяги. Это чувство больше, чем вся её жизнь. Снизу вверх капитан глядит на исполин маяка со священным ужасом, смаргивает пелену, а там, трясущейся рукой откидывая полу чужого платья, благоговейно целует белую ногу в лазурные реки вен. (Её волнистые волосы, красиво ниспадающие до пояса. Розы щёк, чувственные губы; походка, от которой не оторвать голодных глаз. В нос ударяют лотос, мускус и сандал, и видение рассеивается, потому что от подобных фантазий о по-настоящему возлюбленном существе становится неимоверно стыдно) Откуда исходит благодать, и исходит ли вообще? Столько вещей кощунственно, но запретный плод недаром сладок. …видение рассеивается. Обрети веру! Бякурен, едва шевеля губами, нараспев произносит нечто гипнотическое про Благодарность и Любовь. Когда между мантрами встречаются взгляды, Мураса следит за собственным отражением в тёмных глазах святой.

***

Ущербный месяц серебрится на чёрном-чёрном небе, и чудище вечера одним укусом заглатывает старый порт, которого уже давным-давно нет на картах. Это не сон и не грёза, но воспоминание о прошлой жизни. Мураса, залпом допивая с горла вино, отточенным движением разбивает бутылку об угол стола и с разбега влетает в драку, тут же отдавливая кому-то ногу. Со страшным гвалтом месиво пьяных тел катается по пабу, сшибая на своём пути и стулья, и столы, а кто не участвует в побоище, тот, посмеиваясь, трётся у бара и требует плеснуть добавки, чтобы разгорячиться и наконец присоединиться к общему веселью. Боль в костяшках раззадоривает. Мураса то мазнёт кулаком по чьей-то щетинистой челюсти, то сама схлопочет удар по печени, но вовремя примет его на локоть. Жарко; воняет потом, перегаром и тухлой рыбой. Волосы липнут к взмокшим щекам и лбу, но капитан чувствует себя живее всех живых, когда верная стеклянная роза в мощной руке распарывает чьё-то лицо на две неравные части. Он орёт, Мураса смеётся, и не важно, чья кровь струится по зубам, — чужая, или её собственная. Завтра отплытие, когда ещё получится так разгуляться? В общей толкотне Мураса единожды бросает взгляд на лестницу, узкую лестницу в углу паба, по которой можно взойти на второй этаж и остановиться в одной из сдаваемых хозяином комнат. В портах Мураса никогда не покидает привычной каюты корабля, хотя членам команды не запрещает ночевать в гостиницах. Портовые девочки знают, что одичавшие моряки готовы щедро заплатить даже за один-единственный час. И сейчас, метнувшись взглядом к укрытой тенями лестнице, Мураса замечает тонкий стан в лёгком синем платье. Откуда здесь такая краса? Негоже юной девушке появляться в подобных местах, хотя она наблюдает за пьяной дракой так скучающе, будто видит это не в первый раз. Может, дочь хозяина паба? Их взгляды встречаются всего на такт. Незнакомка с красивым, ничего не выражающим лицом, отворачивается и уходит вверх по лестнице. Вуаль волос летит за её спиной, как плавники мифической рыбы. И отчего моряк с горячим сердцем и живым воображением на секунду, короткую, как вечность, видит в уходящей девушке сирену? Или русалку? Шальной кулак, не важно, чей, всё-таки прилетает Мурасе в челюсть.

***

Челюсть вывихнута, но это меньшее из зол — Мураса могла пострадать куда сильнее. Досталось же бедолаге, что подвернулся ей под руку, когда она кинулась в драку с разбитой бутылкой! Глаз вытек, пришлось вызывать лекаря и зашивать лицо. Человек на всю жизнь останется калекой и уродом, если инфекция не погубит его раньше, но Мурасе всё равно. В час тигра она прогуливается по пирсу, накинув на плечи капитанский китель, туго набивает из кисета трубку и не может избавиться от картинки, отпечатавшейся на внутренней стороне век. Что же за девушка тогда появилась на лестнице? Кое-как просунув трубку промеж зубов, наподобие соломинки, Мураса осторожно втягивает горький дым. Клубы поднимаются к молчаливым звёздам и растворяются в тишине. Слышен только шорох волн да плач чаек где-то там, за мысом. Должен уже брезжать рассвет, но небо чёрно, ночь — темна. Мураса входит в знакомый паб. Там уже прибрались, хотя пятна крови и вина всё ещё алеют на старых досках. Дородная жена хозяина заступила на ночное дежурство и как раз закончила подкидывать дрова в камин, когда гостья осведомилась о некоей юной даме в синем крестьянском платье. На её счастье, незнакомка оказалась не дочерью хозяйки, но одной из девочек, которыми время от времени пользовались рыбаки и матросы. Хозяйка сообщает, в какой из комнат её можно найти. Мураса взлетает вверх по лестнице бесшумно, точно кошка. В сырой темноте она движется мимо запертых дверей, на свет единственного в конце коридора окна. Из-за хлипких стен тут и там слышатся скрипы кроватей, стоны и вздохи, порой знакомыми голосами. Понятно, где с утра, перед отбытием, придётся собирать этих остолопов. Окно уплывает вбок, и вот она стоит перед последней дверью, из-под которой сочится тишина. Толкает её — и дверь поддаётся, будто в книжке. Того и гляди, сейчас посреди комнаты будет стоять прелестная нимфа, которая промолвит: «А я ждала тебя», после чего протянет спасителю руки. В затхло пахнущей, тесной комнатке, где пыль чувствуется в воздухе, хотя глазами её не увидишь, на прикроватной тумбе мерцает огарок свечи. Силуэт, ранее сокрытый тьмой, встаёт с кровати и тихо идёт навстречу. Мураса различает овал лица и длинные, волнистые волосы, красиво ниспадающие до пояса. — Пятнадцать. Чего? Мураса и не думает пошевелить челюстью, которую пару часов назад вправил приходивший лекарь. В этом деле Мураса себя очень бережёт — если ранение не заживёт как можно скорее, как она будет раздавать команды на корабле? Без голоса там, как без рук. — Пятнадцать монет, — повторяет девушка неземной красоты, дважды провернув в замочной скважине ключ. Она возвращается к кровати, садится на край, и плеснувший на лицо огонь свечи искажает её черты до неузнаваемости. «Это нечисть, — улыбается и как бы шепчет подглядывающая в окно луна. — Смотри, как похожа на подводную тварь, как черны её глаза. Сколько сердец она разбила до тебя, и сколько разобьёт их после?» Девушка протягивает ладонь в ожидании платы. Мураса делает шаг навстречу, заламывает худую руку и берёт девушку силой. Абсолютно молча. Утром, когда этот прибрежный паб уже так далеко, что на горизонте, в синей дымке, он походит на неопределённый тёмный прямоугольник, Мураса, перегнувшись через борт, смотрит на зелёную воду. Кажется, что вода смотрит на неё в ответ.

***

Тайна доверия не скрыта за семью замками, но даже для лучших из нас порой недостижима. Протомившись среди пустоты несколько веков, не имея другого смысла жизни (sic!), кроме как разрушать и убивать, учишься разве что паранойе. Совсем немного — сожалению. Очень много — скорби, которая, говори о ней или молчи, гниёт внутри, разъедая и дух, и разум. За умудрённым опытом человеком тянется шлейф из скорби. Крохотные неудачи копятся и копятся, на них наслаиваются печали и обиды, сверху налипает горе, липкое, как смола, и всё сдабривает неприятная, безутешная боль. Самая острая тычет в душу каждый божий день. Со временем притупляется, как любимый нож. И остаётся рядом навсегда. Выковывает стальной характер! Делает тебя тем, кто ты есть! А по ночам сминает, точно в мясорубке. Мураса боится узнавать в очертаниях храма корабль, ставший последним пристанищем её команды. Склоняется над ручьём, чтобы напиться, и избегает смотреть на воду, — вдруг под кромкой, в агонии искривляя рот, притаился кто-то, кого она убила? Порой дежавю заливается в лёгкие подобно тухлой морской воде. Тогда Мураса вытягивает перед собой руки, и мороз по коже идёт от громыхающего в голове вопроса: «Почему они мертвы, а я, вопреки природным законам, жива?» Мураса более жива, чем кто-либо иной, не переживавший смерть. Она бежит, прыгает, наскакивает, хватает, обнимает, держит, больше не качаясь в пустоте скованной цепями куклой. Она жива. Она молится и зычно гаркает команды возлюбленному золотому паланкину, уплывающему в чуждое, но такое безопасное небо. У неё загар и густые, короткие ресницы. Ровные жёлтые зубы прикрыты занавесом губ. Она жива, и жизнь — самое ценное и отягощающее, что у неё теперь есть. Её главная награда. Её вызывающая вину погибель. Не знавав удела слабаков, бравый капитан может только двигаться дальше: иного не остаётся. Интересно, думает она порой, из-за этого многие столь яро веруют? Не ради самой веры. Но ради спасения, в которое зубами и ногтями вцепится отчаявшийся, сулит его хоть бог, хоть дьявол? И она топает по земле в приступе бессильной злобы, и стволы деревьев лупит, пока никто не видит, пока мясо с костяшек не слезет. Хочется кого-то сломать — нельзя. Хочется сломать себя — осудит религия. Можно ломать ненужные, бесполезные вещи, но этого не хватает, и скопившееся под сердцем зло день ото дня становится всё чернее. О ночных кошмарах бывшей топительницы кораблей не знает никто, кроме госпожи Хидзири, которой, как водится, действительно можно доверить что угодно. Тайна доверия не скрыта за семью замками. В её случае это доброта и милосердие. Бякурен поправляет свой шлейф из скорби и улыбается светлее, чем самый возвышенный из богов, потому что лишь познавший глубины отчаяния и увидевший худшие стороны людей, преисполнившись бескорыстной милостью, сможет всё простить. Мураса вырывается из горького сна, а перед глазами стоит лицо: нежное, понимающее. Сколько ни три их, оно не уходит. Мураса разворачивается и убегает со всех ног, но оно подстерегает всюду, куда ни ткни на мореходной карте. …Мураса хотела бы вырвать этот цветок с корнями и унести Домой, но вынуждена терпеть предрассветные холод и сырость, лишь бы урвать пару мгновений того, как с приходом дня он расцветает. В аду её ждут кручение и истязание бурей. Ада в их религии нет, но от этих вещей ей точно не сбежать. Мураса вырывается из горького сна… и вставший перед глазами образ не похож на её мессию. — Я не думала, что ты спишь, — Ичирин отшатывается, более не склоняясь над спящим телом, неловко улыбается, чешет затылок. — Думала, просто отдыхаешь. Обед уже был, если что. Испещрённое облаками небо слегка, совсем слегка розовеет в преддверии раннего вечера. Солнечные зайчики, проскочив сквозь листву, бегают по мягкой траве. Зелёной кроной бука шелестит тёплый восточный ветер, и маленький листочек, оторванный от своей ветви, по спирали падает Мурасе на тяжело вздымающуюся грудь. Мураса садится на траве, стряхивает остатки послеполуденного сна. Ичирин наблюдает за ней чересчур пристально. Один брошенный вопросительный взгляд — и она спохватывается, что так-то пришла по делу. — Приглашаю на тренировку, если у тебя нет сегодня дел, — снова чешет затылок. — По правде говоря, я уже спросила у госпожи Хидзири, и она сказала, что сегодня ты свободна… — Да, давай, пойдём, — отвечает Мураса быстро, чувствуя прилив стыда за то, что ей в уши бросили болезненно знакомое имя. Может, это наваждение сна, но, когда посторонний вторгается туда, где она была одна, где она страдала, а потом вслух называет причину мук, сам того не ведая, ей кажется, что её застукали. Поймали с поличным. — Ну ты даёшь, конечно, — хихикает Ичирин и беззаботно тыкает подругу в бок, уже когда они выбираются на тропинку. — С ума сойти! Сердце уходит в пятки. Новый вопросительный взгляд. — Так храпеть! На весь лес слышно. Только так тебя и нашла, капитан. Ровный шаг сбивается. Довольная погожим деньком Ичирин Кумой уходит вперёд, не заметив, что её спутница растерялась и отстала на два удара сердца. Но капитан берёт себя в руки и догоняет, потому как иного не остаётся. Он молча глядит на локоны голубых волос, которыми играется проказник ветер, и с трудом удерживаемое в утробе зло становится на тон темнее.

***

Вода, вода, шторм, кораблекрушение. Увидевшие её хоть краем глаза сходят с ума. Какой-то юнец из команды цепляется за обломок доски, силясь не утонуть, выбивается из сил, и в его голове проносится мысль: жаль, что это не красавица сирена, как в легендах. Через секунду его накрывает волной. Фунаюрэй забрала очередной корабль. Его остов великолепно украсит морское дно. Порой дежавю… Боже, это уже не смешно. Мураса вцепляется пальцами в ненавистные рёбра, как будто это они виноваты во всех её бедах, хотя догадка уже давно красной нитью прошивает ужасные сны. Не счесть сорта всевозможной нечисти, в какую человек может обратиться после смерти. Капитан Мураса не стала цзян-ши, или принцессой призраков, доблестно пожертвовавшей собой ради великого дела. Даже в мстительных духов превращаются невинно убиенные, безгрешные и чистые. Но она такой не была. Может, она стала фунаюрэй, потому что ей всегда нравилось убивать? Кит не сделал ничего плохого, а всё равно получил гарпун. Вкуснейшая рыба в тарелке не хотела умирать, но её накалывают на вилку и отправляют в рот. А сколько человеческих скелетов плавает в океане по её вине? Мураса уже не знает, можно ли скидывать вину на злостного ёкая, занявшего её место. Был ли злостный ёкай? Нет, отвечает разум. Была только она сама.

***

— Прости, Минамицу, я немного наврала тебе о цели нашего похода, — Бякурен кокетливым жестом поправляет широкополую шляпу. Огромные бусы гремят друг о друга, как косточки. — Я искуплю вину чуть позже, но поверь, это необходимо. Мураса не удивлена: она догадывалась. Ну не могла Бякурен остаться в стороне, когда демоны нападали на её подчинённых, даже если эти демоны были у подчинённых в голове. Рано или поздно стоило ожидать от неё какую-нибудь терапевтическую беседу. Не говоря о терапевтической практике в духе «Взгляни своему страху в лицо». Перед девушками расстилается Туманное озеро, обладающее странным свойством не оправдывать своё название. Жаркий летний день со всех сторон сбрасывает благодать и солнце, блики которого замечательно искрятся на поверхности озера. После череды кошмаров — воспоминаний или снов — чистейшая голубая вода кажется ненастоящей. — Не боитесь потревожить местных? — Мураса скептически оглядывает водоём, едва ли сумеющий сымитировать родное море. Она была мало осведомлена о жителях этой части Генсокё, но, зная, в какой стране они находятся… — Мы не делаем ничего плохого! — возражает Бякурен. — Хотя, если что-то случится, всегда можно уладить всё мирно. Давай ко мне. Уже оставив летние сандалии, госпожа Хидзири, приподняв подол, заходит в воду. Мураса растерянно ставит эти сандалии рядом друг с другом — аккуратно, как по линеечке, — после чего скидывает собственные ботинки с гольфами и семенит следом по короткой полоске горячего песка, кое-где выглядывающей из-под нависшего травянистого берега. К этому моменту спасать платье от воды становится невозможно, поэтому Бякурен отпускает его и позволяет плыть вокруг неё, будто большой медузе. В воде Мурасе спокойно и хорошо; на минуту она смывает с души тяжкие беспокойства. Без страха моряк прокладывает себе путь по илистому дну, умело обходя острые камни, закрывает глаза, открывает, видит протянутую девичью ладонь и внутренне ломается, словно кит-убийца выпрыгнул из моря, схватил его мощными челюстями и перекусил надвое. Он уже это видел. Но ладонь спешно приближается и берёт затрясшуюся, похолодевшую руку. Госпожа встаёт к подчинённой почти вплотную, крепко держит её руки в своих, сосредоточенно смотрит в глубь изумрудных глаз. «Всё в порядке», как бы говорит. Мураса со вздохом роняет голову на чужое плечо, благо, они почти одного роста. Бякурен опускает в воду их сцепленные руки и тихонько нашёптывает на ухо что-то про Мужество и Благодарность. Это так… мирно. Точно самый обычный сеанс медитации, какой они обычно устраивают вдвоём или группой, но теперь Мураса по-настоящему Дома. Возможно, она должна чувствовать вину за то, что, ступив в воду, не оказывается утянута на дно неведомой силой, на дно, где ей самое место, но именно сейчас все мысли покинули её голову. Сердце не тоскует по водной глади, и нет внутри болезненного противоречия? Ещё как тоскует, но это та самая любовь, которая окрашена тупой, невыносимой болью. Как и вся любовь, которую Мураса способна испытывать. Бякурен думает, наверное, что Мураса дышит так тяжело от страха воды, порождённого дурными снами. Но она украдкой вдыхает запах сандалового дерева, исходящий от одетого в чёрное плеча, и с болью вспоминает день, когда, мечтая о недостижимой госпоже Хидзири, целовала совсем другую. Такое вода не смоет. Одному богу известно, какого эффекта Бякурен планировала добиться этой вылазкой на самом деле, но, когда спустя долгие минуты они отлипают друг от друга, Мураса содрогается от жара, который ни одна вода не затушит. Всей воды всех океанов мира не хватит, чтобы его потушить. Настоящий лесной пожар. Разве нормально ощущать такое, просто обнимаясь с человеком? Даже лишь слегка его касаясь? Она сойдёт с ума такими темпами, не иначе. Бякурен подмечает, что они уже достаточно долго наедине с водой. Что ты чувствуешь, Минамицу? Есть сдвиги, или тебя всё так же штормит от её близости? Да, думает Мураса. Меня всё так же штормит от её близости. Но отвечает она другое: — Мне легче. Под вашей защитой мне спокойно, но я не думаю, что эта… прогулка поможет мне избавиться от кошмаров. — Конечно, она не избавит тебя от них, такие вещи не делаются быстро. Любое большое дело — это множество маленьких шагов, Минамицу. Что есть любой океан, как не множество капель? Мураса слабо улыбается, отводя измождённый взгляд. — Вы правы. — Ты молодец. На сегодня можем закончить, но, если ты говоришь, что наша практика помогла тебе, мы вернёмся сюда вновь. Ты и я. Вопросительный взгляд встречен улыбкой «Я не оставлю тебя одну». Это чувство… На миг развёртывается на кончике языка и тут же пропадает в пустоте. Мураса чувствует себя так, будто только что потопила очередной корабль. — Если вы не против, я побуду тут ещё немного. — Конечно, Минамицу, но не забудь, что в конце дня у тебя дела. Ичирин сообщила мне, что у вас будет тренировка, чтобы я не занимала тебя на вечер. Мураса уже и забыла об этом. После таких приключений собственное имя забудешь. — Я отправлюсь по делам. В случае чего, ты знаешь, где меня найти. Когда Бякурен исчезает с этой милой морской панорамы, Мураса возвращается в озеро. Прохладная вода принимает живое, мясистое тело. Она не сможет залиться внутрь, пока Мураса не откроет рот или не вдохнёт через нос. Можно нырять, плавать или просто недвижно качаться на поверхности без тоскливых мыслей о том, что она это не выбирала. В красивых старых сказках океан — это лазурный простор с игриво бегущими вверх пузырьками, рифами, стайками рыб и затонувшими кораблями. Вода мягко обволакивает твоё тело, обрастающее чешуёй, а ты плывёшь, плывёшь вперёд… Должно быть, озеро не хуже океана? Мураса ныряет на много метров вниз, уплывая дальше в озеро, потому что в моменте ей захотелось продолжить начатый госпожой Хидзири сеанс. Ей показалось, что именно сейчас лучше всего будет вытащить из недр памяти мысли, которые давно пора прожевать и проглотить. Или просто выплюнуть. На дне так же светло, как на поверхности. Мураса касается руками белого песка, глубоко зарывает кисти, потом вытаскивает их, взбивая мутные клубы. Поблёскивающие влагой водоросли кажутся роднее земных растений, среди которых обычно проходит послеполуденный сон. Там, где они безмятежно качаются подводной рощицей, Мураса отыскивает местечко, на её взгляд, уютное, ложится спиной на песок, как на перину, и закрывает глаза. Переходя в призрачную форму на этот раз, Мураса впервые ощущает, что становится такой, какой и должна быть.

***

«Сколько сердец она разбила до тебя, и сколько разобьёт их после?» — эхом доносится из окна, от улыбающегося месяца, который зияет аккуратной раной на небесном куполе. Мураса молода и отважна, и чертовски наивна, когда дело доходит до тех житейских мудростей, которые человек способен усвоить только через боль ошибки. Она понятия не имеет, какой ржавый нож загоняет себе промеж рёбер в эту роковую ночь. На сколько веков одним только воспоминанием будет испорчен её аппетит! Красивое лицо незнакомки всё ещё ничего не выражает, когда Мураса заканчивает и вытирает руки о засаленную простынь. Это правда, что таким образом сама она не получает никакого физического удовольствия, но моральное удовлетворение зачастую ярче и важнее. Недавняя драка разогрела кровь, и она ощутила прилив вожделения, которое после долгого плавания моряку испытывать совсем не стыдно. Вряд ли у портовой куртизанки это впервые. Пар выпущен; больше ничто не зудит и не мутит рассудок. Мураса находит в кармане кителя нужное количество монет и оставляет горку на тумбе. После, отперев дверь и выбравшись из комнаты, перед тем как прикрыть её, краем глаза Мураса улавливает, как оставленная на кровати девушка, не обратив на деньги никакого внимания, садится на краю и закрывает лицо руками. После трёхчасового сна в привычной каюте Мураса потягивается с хрустом костей, перекладывает трубку с одного зуба на другой. Заслоняет солнце козырьком фуражки и по трапу спускается на пристань, чтобы собрать по гостиничным комнатам своих подопечных моряков. Радует, что многие из них, на ходу подтягивающие штаны, уже попадаются по пути. В пабе ей ничего не нужно, но она решает заскочить — опрокинуть рюмочку на удачу. И это непередаваемо — за барной стойкой, с поутру гудящей головой, начинать свой день с подслушивания сплетен о том, как ночью одна из куртизанок, посрамлённая тем, что ею воспользовалась женщина, навеки запятнанная этим противоестественным грехом, сбросилась в море и не всплыла. Куда все эти волосы, вся эта ангельская красота? Любая попытка возжелать не равного тебе теперь обречена на провал. Мурасе становится не всё равно на чужую судьбу, когда она перегибается через борт, глядит на зелёную воду, и ей впервые чудится чьё-то лицо в мглистой глубине. Шлейф скорби начинается с одной-единственной нити.

***

Но эти печальные, невыносимые вещи Мураса вспоминает позже. Стоит ей перейти в призрачную форму на дне Туманного озера, как какой-то всплеск тут же возвращает её в реальность. «Просыпаться и видеть склонившуюся надо мной женщину становится закономерностью», — рассеянно думает Мураса в первую секунду, лицезрея над собой удивлённое, пучеглазое лицо. Во вторую секунду она бросает «Попутный якорь», и незваный гость шарахается, как от огня. Выиграв секунду, Мураса отлетает на безопасное расстояние. Увиденное заставляет её брови горестно изломиться. Конечно же, в этом озере есть русалки. Ознакомиться со сведениями о жителях этой части Генсокё не помешает. — Эй, ты! — булькает эта безобидная рыбка, опрометчиво не напавшая первой, но Мураса не слушает. Она не может отвести взгляда от блёклых склер подводного существа, от рыбьего, ничего не выражающего лица, от красивых волнистых волос. За века в воде они сильно закудрявились. Укоротились. Как будто сидишь на галечном берегу, камни больно впиваются в бёдра; набежавшая волна торопливо отползает обратно в море, утаскивая тебя за собой, хрустальными струйками омывая гальку. Мелкие камешки скачут друг по другу, точно в чехарду играют — кто выше прыгнет? По склону из камешков ты катишься в низину, они царапают голые ноги, в порезы заливается солёная морская вода. Песок забивается под ногти. Проводив взглядом отбежавшую волну, ты задираешь голову и, потеряв всякую надежду, смотришь, как, высоко вздымаясь, тебя сейчас накроет новая. Мураса разворачивается и убегает со всех ног, но отпечатавшееся на внутренней стороне век лицо подстерегает всюду, куда ни ткни на мореходной карте. …в окрестностях храма Мёрена она переводит дух. Выудив из-за пазухи сигару, чиркает карманным огнивом над подобранным на тропинке прутиком, подпаляет. Тяжело оседает на землю возле случайного дерева и долбится затылком о ствол, пока лопнувший, красный сосуд не перечёркивает оба её глаза. Разумеется, это была не она. Мураса погрустила, впечатлилась, перевозбудилась, — как это бывает со всеми людьми, — вот и мерещится всякое. Привиделось! Потому как таких совпадений не должно быть на свете. Солнце кренится к горизонту, закатно щуря сонные глазища. Под кровавым небом вырастают до невиданных размеров вечерние тени, резкие, пугающие, из каких обычно выползает нечистая сила накануне погружения мира в ночь. Краем сознания Мураса помнит, что у неё были ещё дела, но покуда демоны не кончат терзать её больную голову, она не сдвинется с этого чёртового места ни на дюйм! После третьей сигары слюна насквозь прогоркла. Как мерзко. К сумеркам измучившая себя донельзя Мураса еле как встаёт на ноги. Она вспомнила. Она всё вспомнила. Тысячу раз она проплыла по тысяче самых ужасных чувств, когда-либо испытанных, на тысячу лье вниз спустилась в омут памяти и решила, что больше никогда не сомкнёт глаз. Руки её отнимаются от одной догадки, что теперь будет поджидать во сне. Кит не сделал ничего плохого, а всё равно получил гарпун. Вкуснейшая рыба в тарелке не хотела умирать, но её накалывают на вилку и отправляют в рот. Сколько человеческих скелетов плавает в океане по её вине? Был ли вообще злостный ёкай? Зло всегда таилось внутри, и только потому, что оно рвалось наружу, она получила возможность выражать его в самой уродливой форме? … Бывшая топительница кораблей начинает испытывать смутное чувство, что вкрадчиво, осторожно, но жаждуще похрустывает опавшими на землю ветками. Чувство, что больше, чем вся её жизнь. В худшие моменты, когда уже ничто не помогает, оно восстаёт из недр её нового тела, напоминая, что она не всегда была ёкаем. Благо оказывается фальшивкой, зло — самой честной и надёжной из вещей. Греховное животное, именуемое человеком, мечется от соблазна к соблазну, только изредка задумываясь о правильном и неправильном. И когда дежавю заливается в лёгкие подобно тухлой морской воде, через рвущую её на части ненависть, через злобу и скорбь обо всём, что она когда-либо делала, на короткий миг она забывается в грехе. Религия светла и прелестна, и образ статного пророка в золотом ореоле, приветливо протягивающего руки, как никогда греет замаранную душу. Бредя по чаще, Мураса улыбается сама себе, вспоминая объятия и жар чужого плеча, которые, казалось, сладостно застигли её врасплох миллионы лет назад. При всём её прилежании, только через слом она осознаёт, что люди не меняются. Но разве это плохо? Стоит ли корить себя за то, что ты грешен, если ты всего лишь человек, и это чёрным по белому записано в твоей природе? Странно ждать от прожжённой морячки того, что она вдруг станет святошей.

***

Вечером Мураса является к храму такая вымотанная, что на нервы не остаётся сил. В ночи огни святилища — крохотные звёзды. Притягивают её маяками, миражами суши, блеском червонцев на дне замшелого сундука. Обозначенное особой меткой, дорогое сердцу место в глубине Генсокё, где всякому неравнодушному проходимцу дозволено коснуться прекрасного… Мураса мечтает о горячем ужине и тёплой постели, но проходит мимо. Место встречи укрыто тенями крон. Густо рассаженные деревья, встревоженные порывами северного ветра, беспрерывно шелестят друг другу что-то на лишь им понятном языке. Становится прохладно. Она знает, что припозднилась, но в сердцах за это извиняться ей не хочется. Метнётся кверху вопрошающий взор — «Правильно ли то, что я сейчас делаю?» — и звёзды, холодные и безмолвные, как всегда ничего не ответят. Под тяжело нависшим вечерним небом знакомая фигурка в синем, ожидающая, как обычно, под сливой, кажется чёрной. — Привет, капитан, — улавливает чуткий слух за пару метров до цели. Мураса оценивает интонацию и понимает, что ей всё равно рады. — Я не заставила тебя ждать? — Немного. Но это не важно. Из тьмы выступает чуть различимый силуэт, но для давно изученного дела свет не нужен. Мураса делает шаг навстречу, заламывает худую руку играючи, с той силой, которая комфортна обеим, и властно вжимает хрупкую девушку в ствол избранного для их свиданий дерева, всегда одного и того же. Капюшон сброшен. Ичирин подставляет шею, затем вздрагивает от касания чужой руки, по животу скользящей вниз, к юбке. Капитан знает, что на белых, лишённых загара бёдрах живого места нет из-за его суровых поцелуев. Также он знает, что Ичирин никому, кроме него, не позволит и пальцем к себе прикоснуться. Это их маленькая, постыдная тайна, отмеченная пылающими щеками и синяками на стёртых о дёрн коленях. Рука сама выполняет нужные движения, они отточены годами. Умелые губы, непонятно как превращающие дым в аккуратные белые кольца, и сейчас на вкус, как сигары, горькие, терпкие, но Ичирин слишком нравятся вещи, связанные с капитаном. Она и сейчас повторяет с придыханием в лихорадочном, сладострастном бреду: «Капитан, капитан»… В прежней жизни Мураса гордилась своим званием. В новой семь незамысловатых букв ощущаются маской, под которой не осталось человеческого лица. Ичирин тоже по-своему грешна, Мураса порой задумывается об этом. Размышления каждый раз приводят к тому, что не так Ичирин и провинилась перед понятием добродетели, ведь она не учиняет грех, лишь пассивно принимает ласки. Поцелуй остаётся на бедре сигарным ожогом. Только глянь на них в этой непостигаемой феерии — что твои отпрыски, оставленные без присмотра. Где-то в разгаре спектакля, не важно, в примечании к чьей реплике, Мураса жмурит усталые глаза — и темноту сознания озаряет ослепительный белый свет. Маяк сверкает вдалеке, указывая верный путь, однако в глубине души Мураса, наверное, больше не хотела спасать корабль — как только обнажилась её истинная природа. Лишённые плоти костяные руки берут штурвал, и штурвал неумолимо крутится в противоположную от правильной сторону. Ночь умирает, а солнце встаёт?..

***

В отличие от собратьев по вере, коих следует уважать и вместе с тем помогать им на нелёгком общем пути, Мураса кажется исполнительнее среднего. Она дисциплинирована, натренирована физически и умственно, а её верность религии выше всяких похвал. Сначала казалось странным ждать от прожжённой морячки того, что она вдруг станет святошей; смирение и благодать, ни капли в рот; но месяцы шли и шли, и капитан неожиданно хорошо держалась. Если это не касалось… Глаза застланы пеленой. Привычное и непривычное перестают различаться, как в ненастную ночь в открытом океане перестают различаться волны и небо. Мураса из раза в раз наблюдает одни и те же вещи, повторяет одни и те же слова, гоняет в мозгу по кругу одни и те же мысли, не смея не замечать, насколько зациклилась и замкнулась её новая жизнь. Один лишь день, дольше века вращающийся вокруг собственной оси, проплывает наверх с пузырями воздуха, когда она погружается на дно Туманного озера в порыве неутолимой жажды, вогнавшей бы в отчаяние любого, отыскавшего способ забраться внутрь чужой головы. О красавица! Бякурен Хидзири, величайшая из великих, милостиво спасшая малышку фунаюрэй от мрачных глубин небытия. Воздавать почести можно до посинения, однако Мурасе, кажется, больше не нужна помощь свыше. Или ей только кажется, что ей кажется. В сумерках озеро наконец накрывает густой туман, который слоями стелется над промозглой водой, отчего под водой всё необъяснимо зеленеет. Мураса здесь — как рыба в воде! Прошли декады с тех пор, как она в последний раз охотилась не на людей, но, вестимо, пора снова взять в руки гарпун, ибо зудящее нутро велит прочесать водоём в поисках сияющей русалочьей чешуи. Возможно, по ту сторону водной кромки, в чуждой небесной выси широко ухмыляется извечная луна, ещё помнящая бравого капитана тёплым, не лучшего сорта, человеком. Это пик существования, сжавшийся в точку. В полночь во мгле мелькает рыбий хвост. Попалась. Белая вспышка набежит в последний раз, и невзначай опущенный к носкам ботинок взгляд заметит, как извивается под острием каблука беспомощная, распластанная в иле рыба. Она напугана — вишь, как трепыхаются в районе рёбер жабры? Можно распороть кимоно и посмотреть поближе. Личико у неё всё же знакомое, либо кажется знакомым. Мураса даже не знает её имени… Но какая кому разница? Мураса берёт девушку силой, молча. После этого её окатывает благодатью, какую не подарит ни один чувственный или интеллектуальный опыт. Завтра Мурасе будет стыдно. Она разлепит опухшие глаза, похрустит костями, подпалит сигару, выходя навстречу предрассветным холоду и сырости. Вчерашние видения гигантской волной-цунами хлынут в сознание, чтобы разбередить абсолютно все раны, которые там есть. Она не сможет показаться на людях. Не появится на завтраке в храме. Бякурен обнаружит её постель холодной и пустой, с продавленным, ещё не высохшим пятном грязной воды на подушке. Тогда распалённый праведным гневом маяк засверкает ярче тысячи солнц, и Мураса ещё долго не заставит себя даже краем глаза на него взглянуть. Но это будет завтра. Пока оно не наступило, моральное удовлетворение ярче и важнее. Обрети веру! Насаженные на углы компаса лица тех, кого Мураса знает, повторяют друг друга, как копии. Позабыв солнечный свет, она окидывает их взглядом пустых глазниц. Откуда исходит благодать? Исходит ли вообще? Таков неизменный мировой порядок: вслед за ночью приходит новый день, белый и чистый, подобный человеку за секунду до грехопадения. Но вечным, увы, даже дню не бывать. И тьма, зубоскаля, вступает в права.

Celle

Qu'on prenait pour une fille de joie, une fille de rien

Semble soudain porter la croix du genre humain