И это утопия?

Тёмное Ци встретило их не как удар, а как медленное утопление. Оно просочивалось сквозь одежду, кожу, плоть, прямо в кости и дальше — в самую сердцевину души. Серебристый свет меча Му Цина, обычно способный рассеять любую тьму, здесь сжался до хрупкого ореола вокруг клинка, едва освещая два шага перед ними. Он не прогонял мрак, а лишь отодвигал его, и тот, пульсируя, тут же смыкался за их спинами, отрезая путь к отступлению. Вэй Усянь шел следом, его чувства растянулись, как паутина. Он не видел глазами — они здесь были почти бесполезны. Он *ощущал*. Энергия, пропитавшая камни, была сложной, многослойной. Поверхностный слой — дикий, хаотичный гнев, тот самый, что почувствовал стражник. Но под ним, глубже, клокотало что-то иное: не животная ярость, а холодная, расчетливая, целенаправленная воля. И еще глубже — та самая первородная боль, сырая и всеобъемлющая, как открытая рана мироздания. — Осторожно, — его голос прозвучал приглушенно, будто обернутый ватой. — Под ногами. Му Цин, уже поднявший ногу, замер. Луч света от его меча скользнул вниз. То, что они приняли за тень, оказалось трещиной в полу, из которой сочилась густая, чернильная субстанция. Она не испарялась, а медленно ползла, как живая, поглощая камень с тихим шипением. — Это не просто тёмная Ци, — пробормотал Вэй Усянь, приседая на корточки, но не приближаясь. — Это пищеварение. Что-то переваривает саму суть этого места. Его историю, веру, накопленную энергию. — Можешь остановить? — спросил Му Цин. Его тон был ровным, но в нем прозвучало первое, невольное признание: он не знал, что с этим делать. — Остановить пищеварение? Можно попробовать ударить по желудку, — Вэй Усянь усмехнулся в темноте. — Но сначала нужно найти то, чем это нечто питается. Он поднес Чэньцин к губам. Первые, робкие ноты прозвучали тихо, не нарушая гнетущей тишины, а вплетаясь в нее. Он не атаковал и не изгонял. Он проверял. Звук, пронизанный его собственной, тщательно контролируемой темной энергией, поплыл вглубь зала, как маленькие змейки, исследуя, что находится в глубине зала. Тьма среагировала мгновенно. Она не отступила. Она «прислушалась». Волны гнева на мгновение затихли, уступив место настороженности. А потом — ответил. Не звук, а вибрация, проходящая через камни под ногами, отдавшаяся в зубах. Она повторяла мелодию Вэй Усяня, но искаженную, вывернутую наизнанку, наполненную той самой болью. — Интересно, — прошептал Вэй Усянь, опуская флейту. — Оно учится. Или… вспоминает. Они двинулись дальше, в сердце разрухи. Свет меча выхватывал из мрака обломки алтаря, обугленные фрески, на которых лики божеств были старательно, почти ритуально исчерчены теми же черными прожилками. Воздух становился гуще, каждый вдох давался с усилием, как будто легкие наполнялись не воздухом, а чем-то непонятным, как тогда, когда Вэй Усянь попал в бездонный омут. Такаяже густая энергия обиды, словно ил. И тогда Вэй Усянь увидел его. Вернее, почувствовал первым — сгусток энергии такой плотности, что он казался черной дырой в и без того темном пространстве. Он висел в центре главного зала, над тем местом, где когда-то стояла статуя Му Цина. Теперь от нее остался лишь развороченный постамент. — Генерал Сюаньчжэн, — Вэй Усянь положил руку на плечо Му Цина, заставляя того остановиться. Прикосновение было мгновенным, но Му Цин вздрогнул, как от удара током. — Смотри. Сгусток не был чем-то застывшим. Нет. Он дышал. Медленно, ритмично. С каждым «вдохом» черные прожилки на стенах пульсировали и подползали на сантиметр ближе. С каждым «выдохом» из него отделялись тонкие, похожие на дым, щупальца и растворялись в окружающей тьме, усиливая ее. — Ядро, — сказал Вэй Усянь. Его голос потерял всю иронию. — Это не просто след. Это… семя. Или яйцо. Оно питается остатками энергии храма, чтобы созреть. — Что из этого выйдет? — спросил Му Цин, выделяя особым ударение «этого». Его меч был направлен прямо на сгусток, но он не атаковал. Даже он понимал: слепой удар здесь может все только усугубить. — Не знаю. Но если дать ему закончить формироваться… — Вэй Усянь не договорил. Им не нужно было слов. И так было ясно: то, что родится здесь, в месте силы одного из Небесных генералов, будет нести в себе искаженную, оскверненную суть этого места. Оружие, заточенное именно против небожителей. Му Цин сделал шаг вперед, его аура вспыхнула ярче. — Тогда мы уничтожим его сейчас. — Подожди! — Вэй Усянь схватил его за предплечье, на этот раз крепко. — Ты не можешь просто ударить! Видишь эти связи? — Он жестом показал на тончайшие, почти невидимые нити, которые тянулись от сгустка к каждой черной прожилке на стенах, полу, потолке. — Это паутина. Если порвать одну нить грубой силой, вся накопленная энергия обиды хлынет наружу единым взрывом. Ты хочешь, чтобы эта штука размазалась по всему лесу? Или того хуже — чтобы она прицепилась к нам? Я то с лёгкостью справлюсь с последствиями, да и Хоу-ту сможет впитать достаточно много энергии Ин. Да, вам она не навредит, но оставит неприятные впечатления. Му Цин замер, его челюсть напряглась. Он ненавидел, когда его удерживали. Ненавидел еще больше, что Вэй Усянь был прав. — Что ты предлагаешь? — слова вышли сквозь зубы. — Нужно аккуратно… извлечь его, — Вэй Усянь выпустил его руку и снова поднял Чэньцин. — Не разорвать паутину, а осторожно распутать узел. Отключить ядро от источника питания. А уже потом… — Уничтожить, — закончил Му Цин. — Или изучить, — парировал Вэй Усянь. — Чтобы понять, кто его сюда подбросил. Это важнее. Между ними на мгновение повисло молчание, напряженное, как тетива лука. — Делай, — наконец выдохнул Му Цин, отступая на полшага. Это было не поражение. Это была тактическая перегруппировка. — Но если твои «распутывания» вызовут хоть малейшую угрозу, я разнесу эту штуку в пыль, а последствия буду расхлебывать потом. Понял? — Как дважды два, Му Цин, — Вэй Усянь уже не слушал, он ответил на автомате и даже не задумывался над тем, что говорит, а потому даже не обратил внимание на странный взгляд, брошенный в его сторону. Весь фокус Владыки Илина был на пульсирующем ядре. Он закрыл глаза, сливаясь с музыкой, которая рождалась из флейты. На этот раз мелодия была иной. Медленной, печальной, проникающей. Она не боролась с болью, исходящей от ядра, а обволакивала ее, как повязка рану. Он говорил с ней на ее языке. Не отрицал гнев, а признавал его. «Я вижу твою боль, — пела флейта. — Я знаю ее. Дай мне взглянуть. Дай мне понять». Тьма заколебалась. Щупальца, тянущиеся к ним, замерли. Ритмичное дыхание сгустка сбилось. Вэй Усянь почувствовал, как его сознание, увлеченное музыкой, скользнуло по одной из тончайших нитей, соединяющих ядро с храмом. Он увидел не образы, а ощущения: холод одиночества, горечь забвения, ярость от несправедливости. Это были не эмоции демона. Это были… обрывки чьих-то молитв? Чьих-то разочарований? Энергия веры, искаженная и отравленная на самом выходе. И в самый центр этой боли, в эпицентр ядра, было вплетено нечто иное. Чужеродное. Холодное и острое, как лезвие бритвы. То, что направляло этот сгусток, что-то, вроде, направляющей воли. Именно она собирала весь этот хаотичный негатив, придавала ему форму, целеустремленность. Метка мастера. Вэй Усянь попытался коснуться ее, понять ее природу, но в тот же миг— это нечто почуяло его. Направляющая воля дернулась, как паук, почувствовавший колебание паутины. Боль и гнев, которые он едва начал успокаивать, взревели вновь, обрушившись на его сознание с удвоенной силой. Сгусток сжался, а затем резко дёрнулся, пытаясь разорвать тонкие нити контроля, которые уже начал плести вокруг бог смерти. — Вэй Усянь! — услышал он голос Му Цина, будто из-под толстой воды. Его собственное дыхание сбилось. Холодная воля впивалась в его, пытаясь потянуться за ним, добраться до самого источника. Это был не атака, а скорее… любопытство. Холодное, безжалостное любопытство хищника, нашедшего необычную добычу. «Ага, — промелькнула мысль сквозь боль. — Так ты меня тоже изучаешь?» Он не стал разрывать связь. Наоборот, на миг он «усилил» её, пропустив через себя еще больший поток искаженной боли, но смешанной теперь с его собственной, старой, знакомой яростью — яростью несправедливо обвиненного, преданного, растоптанного. Он швырнул этот клубок эмоций обратно, в самое сердце чужеродной воли. «Попробуй переварить это».- промелькнуло в мыслях Вэй Усяня. Эффект был мгновенным. Чужеродная воля на секунду отшатнулась, дезориентированная этой вспышкой чего-то одновременно родного и враждебного. Связь ослабла. Этого мгновения хватило. Вэй Усянь резко оборвал мелодию и открыл глаза: — Теперь! Бей в точку над ним, где нити сходятся! Сам сгусток не трогай! Повторять для Му Цин несколько раз не нужно. Он уже действовал. Его меч взметнулся, и сноп ослепительного серебристого света, сконцентрированный в острие клинка, пронзил тьму. Он не касался черного ядра. Он ударил точно в невидимый узел энергий над ним — в то место, где направляющая воля держала все нити под контролем. Раздался звук, похожий на лопнувшую струну. Не громкий, но пронзительный. И еще… тихое, ядовитое шипение, которого не должно было быть слышно. Сеть дрогнула. Связи, питающие ядро, на мгновение вспыхнули зеленоватым светом и начали рваться. Но не хаотично, а так, как и планировал Вэй Усянь — по периметру, отсекая ядро от стен храма. Лишенное подпитки, черное ядро сжалось, его пульсация стала судорожной, беспомощной. — Отойди! — крикнул Вэй Ин, снова поднося флейту. Но было поздно. В последней содрогание, прежде чем сжаться в небольшую, плотную черную сферу размером с кулак, ядро выплеснуло нечто. Не гнева, нет, информации. Вспышку образов, чувств, запахов. Это был не сознательный выпад, а скорее предсмертный выдох, выброс памяти. Их двоих накрыло волной. «Пыль алтарей. Не один, много. Голоса, взывающие не к милости, а к урожаю, к дождю, к спасению от засухи. Потом — тишина. Долгая, гнетущая тишина забвения. И холод. Всепроникающий холод, идущий откуда-то сверху, с самих Небес, холод равнодушия. А потом… режущий свет. Чужой. Насильственный. И боль. Все та же боль, но уже не от забвения, а от осквернения. От того, что твое святилище используют как мишень, как полигон, как удобрение для чего-то чужого и страшного…» Видение рассеялось так же быстро, как и появилось. Они стояли, оба тяжело дыша, в центре зала. Тьма вокруг начала рассеиваться. Не отступать, а просто терять плотность, как чернильное пятно в воде. Свет дня, бледный и нереальный, пробивался сквозь дыры в крыше. Храм был все так же разрушен, но давящая тёмная энергия словно сжалась в маленьком сгустке, скорее даже сфере, что сейчас лежал на полу. Она, почти, не излучала энергии, а лишь тускло поблескивала, как кусок обсидиана. Му Цин опустил меч. Его лицо было бледным, но не от страха. От ярости. Он понял. Понял больше, чем хотел бы. — Это был не просто мой храм, — проговорил он хрипло. — Видение… это были другие алтари. Другие божества. Менее… значительные. Те, кто скорее всего докладывал о происшествиях, но пока их не стало слишком много, никто не хотел обращать на них внимания. — Божество земледелия, — тихо сказал Вэй Усянь, подходя к сфере и осторожно поднимая ее. — Или то, что от него осталось. Его боль, его забвение, его энергия… все это собрали, сконцентрировали и направили сюда. Как пробный шар. Или как первую приманку. Он повернулся к Му Циню, держа в руках черную сферу и проговорил: — Атака, генерал Сюаньчжэн, была не на тебя. Ты был… фоном. Удобрением. Чтобы вырастить нечто, заряженное ненавистью ко всем небожителям, начиная с самых слабых, забытых. Чтобы эта штука, созрев, стала оружием массового поражения. Тот, кто это сделал, играет в долгую. И он знает наши слабые места лучше, чем мы сами. Му Цин молчал. Его взгляд переводился с черной сферы на лицо Вэй Усяня, на котором читалась не самодовольная победа, а глубокая, усталая озабоченность. Впервые за весь этот день он смотрел на него не как на инструмент или угрозу, а как на союзника в этой атаке на Небожителей, которую только что обнаружил. Прежде чем он смог что-то сказать, Внезапно сфера в руке Вэй Усяня дрогнула. Не физически, а как будто её внутренняя структура на миг потеряла плотность. Сквозь матово-чёрную поверхность, подобно отражению в тёмной воде, проступил слабый, мерцающий символ. Он был сложным, переплетённым, словно корни ядовитого растения, и светился тем же зеленоватым оттенком, что и рвущиеся связи. — Смотри, — Вэй Усянь протянул руку, поворачивая сферу так, чтобы Му Цин мог видеть. — Печать. Или… подпись. Му Цин нахмурился, вглядываясь. Его знания в области божественных и демонических печатей были обширны, но этот узор был ему незнаком. Он не был ни небесным, ни из мира демонов в привычном понимании. В нём была изощрённая, почти математическая точность, но и какая-то органичная, болезненная извилистость. — Я такого не видел, — признался он сквозь зубы. Ненависть к собственному незнанию горела в нём ярче, чем ярость от осквернения храма. — И я, — согласился Вэй Усянь, и в его голосе прозвучало нечто, заставившее Му Цина насторожиться. Не страх, а холодное, безошибочное узнавание. — Но принцип… принцип я чувствую. Это не просто подавление или контроль. Это переплавка одного в другое. Взять чужую, живую энергию — веру, боль, память места — и не уничтожить, а переплавить. Сделать своим инструментом, сохранив при этом её изначальную… «вкусовую» специфику. Как если бы кузнец вместо того, чтобы переплавить старый меч, заставил бы сам металл забыть свою прежнюю форму и жаждать новой. Он замолчал, и в тишине, внезапно обрушившейся на храм, его слова повисли тяжёлым намёком. Му Цин почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с окружающим мраком. — Ты хочешь сказать, что подобное тебе знакомо. Это был не вопрос. Вэй Усянь не ответил сразу. Его пальцы сжали сферу. — В моей прошлой жизни, до вознесения, — начал он медленно, тщательно подбирая слова, — я сталкивался с вещами, которые пытались не подчинить тьму, а дать ей новую цель. Создать не хаос, а… иную упорядоченность. Но это было грубо, примитивно, основано на жертвах и насилии. В тот период, главное было не изящно выполненная работа, а скорость, так как время шло против нас. Это же… — он ткнул пальцем в сторону сферы, — это на порядки тоньше. Изящнее. И от того опаснее. Здесь нет лишних страданий — используются уже существующие, словно сорняки, проросшие на заброшенной почве. Экономно. Рационально. Он поднял глаза на Му Цина. В его взгляде не было привычного насмешливого блеска. Была трезвая, безжалостная оценка ситуации. — Кто-то создал методику. Технологию осквернения. И твой храм был не первой лабораторией. И, боюсь, не последней. Му Цин ощутил, как привычная опора под ногами — незыблемый порядок Небес, его собственное место в иерархии — дала трещину. Враг, который атаковал не силой, а пониманием; который бил не в броню, а в швы между плитами; который использовал саму суть их мира против них… Такой враг был хуже любого демонического полчища. — Что нам делать с этим? — спросил он, и в его тоне впервые зазвучала не команда, а запрос. Совместный поиск решения. Вэй Усянь аккуратно спрятал сферу в складках своей одежды. — Во-первых, изучить эту «подпись». Узнать автора или хотяб понять как он думает и где может прятаться. Во-вторых, найти другие «заброшенные поля». Те алтари из видения. Нужно понять масштаб. А в-третьих… — он посмотрел на пронизанные светом руины, на очищающийся, но всё ещё тяжёлый от тёмной Ци, воздух, — нужно предупредить остальных. Не только генералов. Всех, у кого есть храмы. Хоу-ту, можешь пока впитать в себя остаточную энергию обиды?- проговорил Вэй Ин, обращаясь к своей змее. Та высунув мордочку из рукава, лизнула воздух своим язычком, словно пробуя, подойдёт ли для неё подобная энергия, и удовлетворённо кивнув, спрыгнула с руки увеличившись в размерах. — Небеса не примут всерьёз угрозу, основанную на видениях и подозрениях Божества смерти, — мрачно констатировал Му Цин, но уже без прежней язвительности. Он просто говорил факт. — Тогда, — Вэй Усянь повернулся к выходу, и в уголках его губ застыла холодная усмешка, что вызывала некоторую тревогу в сохранности нервных клеток у всех окружающих его людей, — нам придётся принести им более вещественное доказательство. Или подождать, пока угроза не станет настолько очевидной, что даже на Небесах её нельзя будет игнорировать. А пока… Он шагнул в полосу бледного света, падающего с разрушенного купола. — Пока давай уберёмся отсюда.— и посмотрев на довольную Хоу-ту, что сейчас лежала под лучиками солнца и подозвав её продолжил: —Место хоть и очистилось, но пахнет бедой. И мне нужно срочно кое что проверить. — Что? — автоматически спросил Му Цин, следуя за ним. — Мои записи, что я делал пока был тёмным заклинателем и исследовал энергию обиды, — бросил Вэй Усянь через плечо. И добавил, уже почти для себя, с лёгкой усмешкой: — Хотя эти записи наверняка находятся у какого-то из кланов заклинателей. «Потому, что, когда я наведывался на Луаньцзан в пещере их не было».- добавил он про себя.