Багровые узы

      Машу трясло. Она сидела на кухне, вцепившись пальцами в край стола, и не могла согреться, хотя чайник давно кипел, а батарея была горячей. В голове всё ещё крутилась одна и та же картинка:       Узкая подворотня, снежная кашица под ногами, стены в грязных разводах. Она вышла из булочной и вдруг увидела, как силуэт отлип из тени. Кащей. Он перегородил дорогу почти лениво — будто и не нужно было силы, чтобы загнать её в угол.       — Ну что, красавица, — произнёс он почти игриво. — Есть весточки про Адидаса?       Маша открыла рот и не нашла слов. Воздух застрял между рёбер.       — Н-ничего… пока, — прошептала она.       Кащей скривил губы:       — А я вот знаю, что Адидас к тебе заходил. Представляю, физиономию Желтого когда он узнает, что его старый соперник трахает его жену. — сказал он буднично. — Не тяни. Поторопись, я жду.       Звонок в дверь заставил её подскочить.       — Кто? — сорвался голос Маши.       Пауза. А потом знакомый, хрипловатый:       — Я, Вова.       Она подошла, глянула в глазок, но руку не подняла к замку.       — Тебе нельзя сюда приходить, — прошептала Маша в дверь. — Рано или поздно люди Вадима узнают. И… это нечестно по отношению к Наташе.       — Я уезжаю в Москву, — тихо сказал Вова. — Хотел попрощаться. И ты если сможешь, уезжай тоже.       Замок щёлкнул сам собой, будто рука действовала без неё.       — Что? Почему?       Вова вошёл и закрыл за собой. Вид у него был сосредоточенный, серьезный.       — По району уже трындят, — сказал он, опираясь ладонью о косяк. — Про «проклятую» квартиру… и вообще про тот дом, где Ералаш жил. Софья… — он на миг перевёл взгляд в сторону. — Софья прыгнула. Из окна.       Маша не сразу поняла смысл слов. Потом реальность ударила, как ледяная вода. Пол под ногами качнулся. Она не могла решить, что ее больше тревожило — то, что Софья покончила с собой, или то, что ей, возможно, помогли.       — Боже… — она вцепилась в спинку стула. — У меня… у меня очень дурное предчувствие. Вова, пожалуйста, будь осторожен. Кащей за тобой следит. Он… спрашивал меня про тебя.       — Ты ему что-то сказала?       — Конечно нет! — Маша вспыхнула, почти обидевшись на сам вопрос. — Я ничего не знаю о твоих делах.       Он выдохнул и, как будто отмахиваясь от дурной приметы, усмехнулся: — Всё будет нормально. — Вова шагнул ближе, наклонился и поцеловал её в щёку. Лёгко, едва касаясь, но тепло. Его губы пахли табаком. — Береги себя и Васю.       Она не ответила, прижимая пальцы к щеке, туда, где ещё жгло его прикосновение, и смотрела, как он уходит в темноту коридора. Шаги стихли, дверь закрылась.

***

Прошло несколько дней

      В голове всплыло лицо матери: «Поезжай к бабе Шуре. Ты сама на себя не похожа. Отдохнёшь. Я приеду следом, как только управлюсь». Маша не спорила. И в этот день она уже поднималась в вагон, держа Васю за руку, и гулкий металлический пол под ногами будто отдавал в сердце.       В поезде пахло железом и чужими котлетами из фольги. Вася сел у окна, сжимая в руке сплющенную машинку. Стекло дрожало в резиновых упорах, и Маша ловила себя на том, что этот дрожащий ритм был похож на её собственное сердце. Она смотрела на сына — на ухо с маленьким родимым пятнышком — и мысленно перебирала прожитые дни: Софья, Вова, Кащей, Вадим…       — Дядя Гриша! — вдруг громко сказал Вася и ткнул пальцем в окно.       На привокзальную площадь плавно и тихо скользнули две чёрные машины. Из первой вышел Цыган, из второй — Лапоть. С ними — человек десять. Дёрганые шапки, одинаковые куртки. Тени, у которых есть приказы.       Холод прошёл по спине.       — Вася, быстро. — она подняла сына, даже не взяв сумку. — Играем в новую игру. Кто тише — тот победил. Ни звука, ладно? Как мышка.       Мальчик кивнул серьёзно, прижав машинку к груди.       Поезд ещё не дёрнулся — локомотив только присвистывал, машинист переговаривался с дежурным по станции. Люди суетились у дверей, кто-то курил, кто-то поднимал чемоданы.       Маша, прижимая Васю, проскользнула в проход вагона и дальше — к стыку между ним и следующим. Дверь за спиной закрылась глухо. Рывком, как неловкой птицей, она нырнула за резиновую гармошку. Там пахло машинным маслом, ржавым железом, холодом. Сквозь щели в полу слышался глухой стук соединительных звеньев.       — Тсс… играем, — прошептала Маша на ухо сыну и осторожно ладонью прикрыла ему рот — не давя, а только напоминая. Васины глаза блеснули в полумраке, он кивнул — серьёзный, как взрослый.       Кто-то рывком открыл дверь соседнего купе. Мужские голоса, резкие, уверенные, будто хозяева мира:       — Этот вагон смотрим.       — Давай-давай, шевелись.       Маша закрыла глаза. «Господи, пожалуйста. Пожалуйста. Я больше не могу».       Тень закрыла свет.       Цыган. Он увидел её мгновенно — взглядом, натренированным на щёлки и тёмные углы. Остановился. Замер. Несколько долгих секунд только смотрел. В этих секундах Маша успела поверить в то, что он, может быть, сделает вид, что не заметил. Что отвернётся. Что будет человеком.       Она едва заметно покачала головой.       — Отпусти. Ты же человек. Пожалуйста.       В лице Цыгана что-то дрогнуло. Он присел на корточки напротив, так, чтобы быть с ней на одном уровне.       Цыган прекрасно знал, что происходит между Машей и Желтым. Не все подробности, — но достаточно, чтобы понимать: оба они были изломаны этой историей. Вадим, каким бы жёстким он ни был, сходил с ума от мысли, что она увезёт от него сына. А Маша… он видел по её глазам сейчас, что она готова была на всё, лишь бы вырваться из этой проклятой Казани.       — Не могу. Он мне как брат. — Цыган кивнул в сторону платформы, где уже маячил знакомый силуэт, один из людей Вадима. — Пойдём по-хорошему.       Он хотел сказать ей что-то человеческое, объяснить, что ему самому не особо хотелось снимать ее с поезда, но слова застряли. Маша смотрела на него снизу вверх, губы дрожали, в глазах отчаяние. И это отчаяние било в самое сердце. Но Цыган знал — если даст слабину, если отпустит её, это станет не просто ошибкой. Это будет нож в спину Желтому.       Маша поняла: торговаться не о чем. Если она начнёт кричать или вырываться — заберут Васю силой. Этот страх был сильнее всего.       — Встаём, зайчик, — прошептала она сыну, отнимая ладонь ото рта. — Идём.       Вася повиновался, тяжело переставляя ножки, словно и он чувствовал, что игра закончилась. Они пошли по вагону медленно: шаг за шагом, под десятками взглядов. И каждый взгляд прожигал, оставлял след. Люди отворачивались или, наоборот, провожали глазами. Кто-то шептал.       Женщина в платке быстро отвернулась, прижимая к себе авоську, будто Маша несла заразу. Молодой парень с газетой замер, потом пожал плечами и снова уткнулся в строчки. На верхней полке кто-то наклонился вперёд, шепнул соседу — и оба проводили её глазами.       — Женщину с ребёнком… гады… — пробормотала старушка у окна, качая головой.       — Видно, от бандита родила. Чего хотела, то и получила, — отрезал чей-то мужской голос с другой стороны.       Маша шла, глядя в одну точку — на Васину макушку. Она знала, что любой сопротивляющийся жест закончится тем, что у неё вырвут сына.       Маша даже не моргнула. Она шла, смотрела только на одну точку — на Васину макушку. Она знала, что любой жест, любая попытка сопротивляться закончится тем, что у неё вырвут сына, и тогда он запомнит их грубые руки и её крик.       Дверь распахнули перед ними. Холодный воздух перрона ударил в лицо. На перроне, возле чёрной машины, уже ждал Лапоть. Он широким движением открыл дверцу, театрально. Сел за руль, обернулся и улыбнулся Васе во весь рот:       — Ну что, Васяня, поедем в папин новый «Татарстан»? — сказал он и, как фокусник на детском празднике, вытащил из кармана шоколадное яйцо. Внутри звякнул сюрприз. — Держи.       Вася захихикал и радостно потянулся, приняв угощение обеими руками.       Маша смотрела на его ладошку — маленькую, тёплую — и думала, что мир может разрываться на части, а дети всё равно тянутся к шоколаду.       Машина мягко тронулась. Площадь, люди, жёлтые лампы остались позади. В груди у неё пусто и чёрно, но какое-то тихое знание упёрлось изнутри: она выбрала не сопротивляться, потому что иначе Васю просто-напросто вырвали бы у нее. Значит это не слабость. Это инстинкт — желание защитить, и оградить своего ребенка.       Цыган сел спереди, закурил, молча глянул в зеркало. Их глаза встретились на миг — и он отвёл взгляд. Лапоть насвистывал под нос, как будто он и вовсе не выполняет приказ.

***

      Отель «Татарстан» возвышался над площадью. Он когда-то принадлежал Искандеру, и Маша поняла, что Вадим всё-таки отжал его. В глазах от электрического света резало.       Васю, радостного и ничего не подозревающего, увела за руку молоденькая ресепшионистка с яркой помадой. Она наклонилась к нему, показывая конфеты в вазочке, и мальчик захлопал в ладоши. Сыну улыбались, а Машу вели, как арестованную.       Коридоры пахли свежим ремонтом. Двое людей Вадима шли рядом, не касаясь её, но и не оставляя пространства для шага в сторону.       Дверь распахнули без стука. Вадим стоял у огромного окна, спиной к ней. Тёмный силуэт на фоне огней города. Будто дешёвый гангстерский фильм. Беглая жена, которую привели к большому боссу.       — Хотела увести моего сына? — его голос был ровный, без приветствия, без вступления.       Маша сжала кулаки.       — Я хотела съездить к бабе Шуре, в деревню. Мне не нужно твоё разрешение на каждый шаг.       — Нужно, если Вася с тобой. — Вадим повернул голову чуть в сторону. — Я не позволю тебе увезти его из Казани без моего ведома.       — Если ты так о нём волнуешься, — Маша почувствовала, как злость пробивается сквозь страх, — мог бы хоть прийти, увидеть его.       Он усмехнулся.       — Прийти? Ты прекрасно знаешь, куда привели мои усилия. — Вадим сделал паузу, потом бросил: — Я договорился с Думавицким. Твои игры закончились. Ты возвращаешься домой с Васей. Он будет жить там, где должен. Я пока отдельно. Но сын будет расти под моим надзором. И никаких побегов.       Маша почувствовала, как всё закипает внутри.       — Ты хоть раз в жизни можешь нормально поговорить? По-человечески. Не приказывать, не ставить условия, а просто слушать?       Вадим развернулся наполовину, уголки губ изогнулись в циничной усмешке.       — Сколько раз я пытался? И чем ты отвечала? — голос резанул. — Гнала меня.       Её кольнула вина. Теперь, когда она знала, что он действительно не спал с Софьей, всё казалось другим.       — Теперь другой разговор… Я думала, ты… что у вас с ней… — слова застревали. — Теперь я знаю, что нет. Софья призналась что она снотворное тебе подсыпала.       Она хотела сказать больше. Что боится. Его, этой жизни. У Маши было столько сомнений – насчёт смерти того мальчика, а теперь ещё и смерти Софьи. Как ей жить с ним, с этими подозрениями, что Вадим может быть как-то причастен к их смерти.       Вадим резко шмыгнул носом, перебивая ее мысли.       — То есть, что бы я ни говорил, ты мне не верила. А вот этой змеюке сразу поверила.       Маша замерла.       — Ты прекрасно знаешь, что проблемы у нас были давно до нее, — её голос дрожал. — Сколько я терпела живя с тобой. Всё, что мне приходилось выносить.       — Проблемы были всегда, да, — он покачал головой, снова поворачиваясь к окну. — И ты их только множила.       Вадим отвернулся, снова стал тенью у стекла. Но внутри у него всё горело. Он жил ради неё, ради сына, ради них поднимался, а она… Она не поняла. Не услышала. Всегда эти упрёки.       Маша смотрела на его спину и тоже задыхалась. Опять он делал её виноватой. Опять она должна оправдываться. Сколько раз она кричала, что ей больно, что больше не может. Он не слышал. Её злость сжала грудь, перекрыла горло. Ну что ж. Раз она теперь злодейка в этой истории, так ему и быть.       — Я спала с Адидасом! — выкрикнула Маша.       Назвать его «Адидасом» было легче. «Вова» было слишком личным. Адидас — это как маска, роль, не человек, с которым она плакала и даже испытывала нежность. А так словно всё это сделали не они, а кто-то другой.       Вадим резко развернулся. Его лицо будто пронзило молнией: шок, растерянность. Как удар ножа в спину. Уголок его рта дрогнул, и Маша на миг испугалась, что у него начинается сердечный приступ — но успокоила себя мыслью, что проблем с сердцем у Вадима не было, и что он для такого был еще слишком молод.       — Как давно? — наконец хрипло произнес он.       Маша видела в его глазах уверенность: он решил, что она уже давно изменяла ему. И это бесило.       — Две недели назад, — выплюнула она.       Вадим шумно задышал. Опять это отвратительное чувство, которое он надеялся никогда больше не испытать. Внутри у него рвались слёзы, горели глаза, но он глотал их, сжимая челюсть. Сердце билось глухо и тяжело, будто хотелo вырваться и уйти подальше — туда, где не больно.       — Где документы на развод? — спросил он наконец, не поднимая глаз.       — У адвоката.       Вадим шагнул к двери.       — Позвоню ему. Завтра же. — его рука легла на ручку, и уже уходя, голос дрогнул:       — Вот и живи сама… сука безмозглая.       Дверь захлопнулась. Маша осталась одна. Его голос сорвался. Никогда, никогда Вадим не обзывал её так. Даже при худших ссорах. Слёзы сами катились по щекам. Не только от обиды — от осознания, что она только что добила его.