Багровые узы

      Дождь лил с полудня — вязкий, серый. Вечер обрушился на Казань раньше времени; окна в комнате отражали только тусклые пятна уличных фонарей. Телевизор бубнил про цены и очереди, и про то, что «трудности скоро закончатся», но слова липли к стенам и стекали вниз, как дождь по стеклу. Слова эти звучали цинично.       Внутри Маши росла странная, тупая тревога, как будто в соседней комнате кто-то тихо шуршит — и вот-вот выйдет. Мама ходила туда-сюда, перекладывала хлеб, шуршала бумагой, но тоже всё время прислушивалась. Молчали обе — и от этого становилось ещё хуже.       Зазвонил звонок. Коротко. Раз. Второй. Будто кто-то проверял, дома ли они.       — Не открывай, — шепнула Катерина. — Пускай уйдут.       Маша кивнула. Сердце застучало в ушах. Звонок снова протянулся, длиннее. Потом — три тяжёлых удара в дверь.       — Открывайте. — сказал ровный мужской голос. — Милиция.       Катерина метнула на дочь тревожный взгляд. Маша поднялась так резко, что стул заскрипел.       — Кто там? — голос матери сорвался, но она взяла себя в руки и щёлкнула замком.       На пороге стояли двое мужчин в форме. Старший, в очках и сером плаще, усатый, с пронзительными глазами: Ильдар Юнусович. Маша помнила его. В восемьдесятых он отважно боролся с молодежными группировками. Но потом время показало, что он был таким же, как большинство милиционеров: Маша помнила, как Вадим платил ему взятки. Второй милиционер был моложе, с мокрой челкой, перехваченной каплями дождя.       — Вечер добрый, — без улыбки кивнул старший Юнусович. — Нам нужна Мария Ивановна Желтухина. Она здесь?       — Здесь, — ответила Катерина, мгновенно напряжённая. — А что случилось? Что такого она могла сделать?       Маша вышла в прихожую. Двое милиционеров обернулись к ней одинаково, отработанным движением.       — Пройдёмте, Мария Ивановна, — сказал Ильдар Юнусович, не повышая голоса. — Нам надо задать вам пару вопросов.       Он перевёл взгляд на блокнот.       — Владимир Кириллович Суворов, кем вам приходится?       Маша сглотнула.       — З-знакомый… — выдохнула она. И сразу поняла, как глупо это звучит. — То есть… родственник. Сводный. Он был гражданским мужем сестры моего мужа, — она запнулась, словно слово «муж» застряло в горле, — бывшего.       Юнусович коротко кивнул, будто сложил нужный пазл.       — Нам известно, что перед отъездом из Казани, — ровно продолжил он. — Суворов заходил к вам. Вы что-нибудь знаете о его контактах, планах?       Откуда-то Маша почувствовала взгляд матери — горячий, жгущий. Мама конечно до всего уже додумалась сама. Но ответить было нечего.       — Нет, — сказала Маша, и вдруг поняла, что голос звучит совсем тихо. — Ничего не знаю про его дела.       Ильдар Юнусович задержал взгляд на Маше чуть дольше. Затем перевёл взгляд на напарника — тот едва заметно кивнул. Старший снова поднял глаза.       — Дело в том, Мария Ивановна, что… — он на долю секунды замолчал. — Владимир Суворов был убит в Москве.       Всё вокруг провалилось в мягкую тишину, как в снег. Маша открыла рот и закрыла ладонью — чтобы не закричать. Воздух исчез. В груди стало пусто, а потом больно, будто туда кто-то всунул кулак. В ушах плеснуло.       За спиной дочери Катерина охнула:       — Господи… как так?       — Застрелили, — сухо сказал младший.       — Нам нужно взять показания, — добавил Ильдар. — По возможности сейчас.       Слова казались далекими, чужими. Стены разошлись, пол поплыл. Маша попыталась сделать шаг, но ноги не слушались — будто они не её. Колени подломились, и она сползла на коврик у дверей. Горячие слёзы хлынули так резко, что стало трудно дышать. Она уткнулась в собственные пальцы, пахнущие мылом и картошкой, и услышала только глухой стук собственного сердца.       Даже не попрощалась. Не сказала ничего. Губы Маши шевельнулись, но голоса не было.       Катерина присела рядом на колени, обняла дочь за плечи, как девочку. Где-то сверху, сквозь шум крови, доносились чужие голоса:       — Стул принесите.       — Не спешим. Сейчас отойдет она.       Маша плакала — с хрипом, беззвучно, как будто из неё вытекала последняя сила. И вместе с тем поднималась тошнотворная вина: Если бы не она… это ведь из-за неё Вову...       Слёзы жгли, от них было стыдно. Но и остановить их было невозможно.

***

Квартира Суворовых, после похорон

      Просторная квартира в сталинском доме — высокие потолки, лепнина, ковры, тяжёлые люстры. Всё это напоминала о прошлом, о времени, когда семья Суворовых считалась почти что советской элитой. Как ни странно, всё здесь для Маши было знакомо: тот же буфет с хрусталём, те же кресла, в которых Маша когда-то сидела — молодая, взволнованная, с холодными руками, когда приходила сюда на ужин с Вовой.       Теперь она сидела за длинным столом, покрытым белой скатертью, испачканной крошками чёрного хлеба и отпечатками стаканов. Взгляд Маши был направлен вниз — она рассматривала свой чёрный пиджак, узкую юбку, дотрагивалась до волос, убранных в пучок. Потом Маша смотрела на свои руки сложены на коленях — только так она могла остановить их от дрожи.       Она никогда не думала, что снова окажется здесь. Всё будто повернулось назад, только теперь вместо тепла и надежды — пустота и тяжесть. Маша перевела взгляд на противоположный конец стола — там сидел Марат. Помужевший, с усталыми глазами. Татарские черты делали его ещё больше непохожим на брата — на Вову Марат был похож только взглядом.       В комнате было тихо, было слышно лишь звяканье ложки да редкое всхлипывание Наташи. Маша осматривала лица и вдруг поняла, как мало людей пришло. Те пацаны, которые были когда-то рядом с Вовой, давно ушли. При этом бросалось в глаза отсутствие тех, кто прийти не смог. Тётя Нина — страдала высоким давлением, не смогла приехать. Говорили, целыми днями лежит с компрессом на лбу, плачет. Маша даже допускала, что свекровь испытывала чувство вины — осознавая, что она посодействовала уходу Вовы из квартиры, где они жили с Наташей. А Кирилл старший лежал в больнице — сердце не выдержало смерти сына.       На ковре у ног гостей играли Вася и маленький Кирилл — который уже научился самостоятельно сидеть, и внимательно следил за всеми действиями Васи. Они перекатывали деревянную машинку туда-сюда. Кирюша смеялся звонко, Васин взгляд был сосредоточен. Оба, внешне будто отражения своих отцов, оба с настороженными, умными глазами. У Маши кольнуло сердце.       В этот момент в комнату вошёл Вадим. В чёрном костюме, идеально сидящем на плечах. Его волосы зачёсаны назад, на висках — едва заметная седина, придававшая лицу зрелость и холодное достоинство. Он выглядел так, будто пришёл не на поминки, а на важную встречу.       Маша ненавидела себя за то, что замечает эти мелочи — знакомый жест, когда он чуть прикусывает внутреннюю сторону губы, как будто удерживая слова; блеск запонки, лёгкий запах его одеколона, от которого сердце вдруг предательски сжалось. Она ненавидела себя за любую тёплую нотку, за то, что где-то глубоко всё ещё отзывается — пусть даже не любовью, а просто памятью тела.       Он подошёл к мачехе Вовы — Диларе Фаритовне, опустившейся женщине, и склонил голову.       — Соболезную, — тихо сказал Вадим.       Потом обернулся — и тут к нему подлетела Наташа.       — Вадик… Как жить! — всхлипнула она и уткнулась лицом в его грудь. — Вадим, он не должен был ехать… Я сама его… сама его выгнала!       Он обнял сестру, крепко, но сдержанно. Погладил по спине, сказал что-то едва слышное. На секунду стал тем Вадимом, которого Маша когда-то любила — спокойным, надёжным, человеческим. И именно в эту секунду их взгляды пересеклись.       Маша почувствовала, как её дыхание сбилось. Горло сжалось, в ушах зашумело. Слишком душно.       — Я… выду на минутку, — шепнула она Диларе и поднялась из-за стола.       Никто не остановил её. Все были заняты собой: кто-то утирал слёзы, кто-то наливал чай.       Она прошла по длинному коридору, где стены всё ещё хранили старые фотографии — Вова в военной форме, Вова с Наташей, Вова с отцом. Казалось, с каждого снимка он смотрел ей вслед.

***

      Маша вошла в ближайшую комнату, прикрыла за собой дверь. Старая кровать, шкаф с книжками, запах нафталина и ландышевого мыла. Было понятно что в этой комнате уже никто не жил. На секунду стало так тихо, что слышно было, как капает вода из крана в ванной — размеренно, как метроном. Маша подошла к окну, положила ладони на холодный подоконник. Снаружи висело то же серое небо, что и утром. Люди шли с зонтами, будто ничего не случилось. Мир двигался дальше — только она застряла где-то между прошлым и этим моментом.       Дверь тихо скрипнула. Маша не обернулась — она сразу поняла, кто вошёл. По звуку шагов, по тому, как воздух будто потяжелел.       Щёлкнул замок. Он закрыл дверь.       — Выйди отсюда, — сказала Маша, не оборачиваясь. Голос ее дрожал, не смотря на её чёткое намерение не показать малейшей слабости. — Немедленно.       — Уединилась поплакать по своему Адидасу? — прозвучал знакомый, почти насмешливый голос.       Маша смахнула слёзы тыльной стороной ладони. Медленно обернулась.       — Как ты только посмел прийти сюда? — сказала она, и дыхание сбилось.       — Я не к тебе пришел, а Наташу поддержать.       Маша зажмурила глаза, нервно качая головой. Эти мысли мучили её, терзали — не на минуту в покое не оставляли.       — Ведь это ты убил Вову.       Вадим стоял, не двигаясь. Его лицо было спокойным, и в этом спокойствии чувствовалась угроза.       — Это я убил Вову? — повторил он, с усмешкой. — Может, это ты убила Вову?       — Ты лишил собственного племянника отца, — ответила Маша, глядя прямо ему в глаза, не желая подаваться провокации. — Как ты Наташе в глаза смотреть можешь.       — А может, это ты лишила Кирилла отца? — парировал он. — Про Наташу вообще молчи. Разве не из-за тебя Адидас ушёл от неё? — Вадим сделал шаг ближе. — Интересно, что она скажет, когда узнает, что ты с ним спала. Сидишь тут рядом с ней за одним столом, лицемерка.       Эти слова ударили в самое сердце. Разве не была она сама виновна во всем, в чем обвиняла Вадима? Маша едва не вскрикнула — будто он вывернул наружу её самый страшный страх. Лицемерка. Страх того, что именно такая она и есть. Что все скажут так, если узнают правду. Маша даже внутренним голосом не могла это оспаривать. Как же иначе назвать её поступки? Но как же иначе могла она поступить — не прийти на похороны было невозможно. Смотреть Наташе в глаза — также невозможно. Спорить с Вадимом, о том что Вова ушёл и вовсе не из-за неё — не было смысла. Маша уже ни в чем не видела смысла.       — Уйди… оставь меня в покое, — лишь выдавила из себя она.       — Не могу, — Вадим подошёл почти вплотную. Его голос стал тише, но от этого ещё опаснее. — Пока мой сын под твоей опекой, нет.       Это он сказал в общем. Но даже в данный момент, в эту секунду — Вадим не мог просто оставить женщину, которою в душе всё ещё считал своей.       Повисла тишина. Они стояли напротив, дыша в унисон. Маша чувствовала, как воздух между ними становится плотным, вязким. Он смотрел на неё внимательно, пытался запомнить каждую черту: тонкую шею, чуть дрожащие губы, как прядь выбилась из пучка и легла на щёку. Маша в чёрном пиджаке и юбке казалась ещё красивее — смотрелась строго, хрупко. И Вадим ненавидел себя за то, что всё ещё хотел её.       Маша почувствовала этот взгляд, словно в нем уже было прикосновение. Сердце сбилось с ритма. Она резко развернулась:       — Мне надо идти.       Не успела.       Вадим резко шагнул к ней, схватил за руку и рывком притянул к себе. Она попыталась вырваться, но он притянул ближе, почти без усилия. Их тела столкнулись, и воздух между ними будто загорелся. Маша едва успела вдохнуть — и в следующее мгновение почувствовала, как её спина ударилась о стену.       Он стоял вплотную, его дыхание обжигало, в глазах — темнота, отчаяние, злость и что-то ещё, от чего внутри всё дрожало. Вадим наклонился и стал целовать её — быстро, сбивчиво, почти судорожно. Губы, щеки, висок, шея. Его рука обхватила её бедро, и он задернул узкую юбку вверх по ноге, нащупывая кружевной верх её чулок.       Маша попыталась оттолкнуть его:       — Нет… Нет!       Но руки её ослабли. Она почувствовала, как тело предаёт её — не разумом, а памятью, кожей. Каждое прикосновение отзывалось знакомым жаром. Маша замерла, чувствуя его дыхание — горячее, сбивчивое. Секунда, две — и она уже не знала, где злость, где боль, а по всему телу то самое чувство, которое Вадим даже спустя все эти годы умудрялся в ней пробудить.       — Они не услышат, — выдохнул Вадим ей в шею, голосом, с хрипотцой, будто оправдывая себя.       Маша снова хотела сказать «нет», но не смогла. Она не чувствовала пола — в буквальном смысле находилась в воздухе, так как Вадим телом прижал её к стене. Она знала, что каблуки её туфлей кололи в стену, царапали обои. Вместо того, чтобы бороться, она обняла его за плечи, уткнулась лбом в его щеку, чувствуя, как всё внутри рушится.       — Пожалуйста… Маша…— шептал Вадим ей почти неслышно, и в этом было всё — мольба, отчаяние, желание забыться хотя бы на мгновение. Она чувствовала холодную пряжку его ремня, который он растегивал. Ловко отодвинул трусики в сторону одной рукой, провел пальцами. Убедился что мокрая.       Маша закрыла глаза, заглушая стон упираясь лицом ему в плечо, когда почувствовала как Вадим проникает в неё. Мир вокруг исчез, остались только их сбивчивое дыхание, шорох ткани и гул крови в висках.