Багровые узы

      По коридору больницы ходили медсестры с картами, врачи с усталыми лицами, родственники больных — которые несли сетки с фруктами и соком. Маша остановилась у поста. Молодая медсестра подняла глаза:       — Вы к кому?       — К Желтухиной, Нине Николаевне, — ответила Маша.       Медсестра проверила журналы.       — Вы ей дочь?       — Н-нет. — Маша сглотнула. — Невестка.       Кивок.       — Палата седьмая, по коридору направо.       Вася тяжело пыхтел, пытаясь не отставать. Держал машинку в руке, всё норовил пустить по стене. Маша сжала его пальчики, чтобы не убежал.       В палате было трое пациентов: пожилая женщина с кислородной трубкой, мужчина с перебинтованной рукой и Нина Николаевна. Лицо ее было серое, губы блеклые.       Вася первым бросился к ней:       — Баба Нина! Это мы пришли к тебе в гости!       Глаза тети Нины распахнулись, будто она проснулась от долгого сна.       — Васенька… — голос её дрогнул. — Как же давно я тебя не видела!       Маша почувствовала, как внутри что-то болезненно кольнуло. Это была правда. И она ведь ни разу не подумала просто привести Васю — без повода, без оправданий. Все казалось неправильным, запутанным… но мальчик не виноват.       Вася уже забрался на стул рядом с кроватью, запускал машинку по железным прутьям спинки. Тетя Нина улыбнулась — устало, но искренне.       Маша пригладила платок на плечах и подошла:       — Как вы себя чувствуете? Мне Татьяна Сергеевна позвонила. Она до Вадима дозвониться не смогла.       Тетя Нина со вздохом откинулась назад.       — Да что там, давление скакануло, сердце ноет. Старость, Машенька, старость!       Женщина махнула дрожащий рукой и посмотрела прямо на Машу. Глаза её вдруг печально блеснули, как мокрое стекло. — Сердце моё не выдерживает того, что творится между тобой и Вадимом.       Маша опустила взгляд.       — Помру я, — продолжила тетя Нина, — Не бросай его, Машенька. Прости дурака, —       Маша почувствовала, как к горлу подкатил ком. Она медленно выдохнула:       — Некоторые вещи нельзя простить.       — Вадим любит тебя, — тихо сказала тетя Нина. — С самого начала любил, я же видела. Это всегда было видно.       Маша покачала головой.       — Он пропадёт без тебя, Маша, — прошептала Нина вновь, закрывая глаза. — Кому он нужен, если меня не станет?       — Не ребёнок уже, — тихо ответила Маша, чувствуя, как слова эти будто царапают горло.       — Сын всегда сын, — возразила тетя Нина чуть резче. — Вот вырастет у тебя Вася — поймёшь. Материнское сердце не отпускает. Даже когда они уже взрослые… а порой особенно тогда.       Она оглянулась на Васю, который опирался локтями о матрас и уже пускал машинку по простыне. Он, казалось, совсем не обращал внимания на разговор взрослых.       Нина Николаевна какое-то время молчала, глядя в потолок. Потом вдруг перевела взгляд на Машу:       — Ты меня никогда не недолюбливала.       Маша вздрогнула.       — Знаю, что ты меня всегда недолюбливала, — повторилась Нина Николаевна, чуть слабее, словно силы уходили с каждым словом. — Но я всегда хотела только одного, чтобы моему сыну было хорошо. Я сразу увидела, что ты хорошая девочка. Упрямая, гордая, но заботливая, преданная. Вадиму нужна именно такая.       Маша опустила взгляд. Она сама уже не знала, какая она, уверенности больше не было — не во чем.       — Я никогда не понимала, почему ты так настороженно ко мне относилась, — продолжила Нина. — Я же правда хотела помочь. Вам обоим. Вы, наверное, думаете — старая, ничего не понимает. А я ведь тоже молодой была, Машенька.       Голос её дрогнул.       — У меня молодости-то почти не было, — сглотнула она. — Немцы всю родню убили. Только мы с сестрой остались. Вот я её и тащила.       Маша медленно подняла взгляд.       — Потом замуж вышла, — продолжала Нина Николаевна. — А свекровь меня не приняла. Я ей казалась простой, не парой Сашке. Она нам совсем не помогала. Тяжело было. Потом и сестра скончалась, Наташку оставила. Как я могла то бросит её? Вот и воспитывала как свою. А теперь Наташка и сама одна осталась! Ой, Господи, как жить-то!       Женщина закрыла глаза, по щеке скатилась тонкая слеза.       — Но а когда я сама стала свекровью, — голос её опять сорвался, — я решила: такой я не буду. Буду помогать. — Нина слабо усмехнулась. — Знаю, болтливая я. Но я старалась, Машенька. Правда старалась.       Слеза покатилась с щеки на подушку.       Маша почувствовала, как в груди что-то болезненно сжалось. Стыдно. Тяжело. Но слов не было.       — Не нервничайте, Нина Николаевна, — тихо сказала она, почти шёпотом.       И тут Нина заплакала по-настоящему. Так как плачут старые, измученные женщины, у которых больше нет сил держать всё внутри.       — Вечно это «тётя Нина», или «Нина Николаевна». Хоть раз бы мамой назвала!       Маша сжала губы.       — Он погибает без тебя, — рыдала Нина. — Вадечка мой… А я умираю, как смотрю на все это. Сердце не выдерживает! Не выдерживает видеть сына таким!       Маша протянула руку и взяла ладонь женщины. Сжала её крепко.       Теперь и у самой Маши слёзы подступили сами. Она ничего не сказала. Просто держала руку больной женщины, которая сейчас была не свекровью и не источником прежних обид — а просто тоже матерью. В этот момент весь остаток её прежней злости, всей обиды на тетю Нину исчезли. Будто их и не было.

***

      До того как выехать Маша звонила Вадиму — один раз, второй. В первый раз ей сказали, что он занят. Во второй, что на совещании. Маша решила ехать сама.       Сначала поехала в один из отелей Вадима, где раньше всегда можно было его застать. Там сказали, что он почти не появляется: сейчас все силы идут на «Татарстан». Маша устала так, что ноги подкашивались. Но всё равно поехала дальше.       «Татарстан» встретил её непривычной тишиной. Огромный холл был полутёмным, все ещё пах свежей краской и пылью. Людей там на данный момент почти не было. Несколько охранников у входа попытались что-то сказать, может остановить её, но без особого напора. Маша прошла мимо, даже не замедлив шаг. Никто не стал её догонять.       И тут она увидела его.       Вадим сидел на диване в глубине холла, развалившись чуть небрежно, по-хозяйски. Рука лежала на спинке дивана. Рядом сидела молодая девушка — лет двадцать, не больше. Круглое лицо, мягкие черты и коричневые волосы, собранные в хвост. Она смотрела на него яркими, восхищёнными глазами. На ней была чуть старомодная, голубая блузка. Очень похожая на ту, какую Маша носила в молодости.       Вадим поднял голову — и сразу напрягся.       Маша сухо усмехнулась одним уголком губ.       — Так вот чем ты занят, — сказала она. — Настолько, что трубки не берёшь.       — Что ты хочешь? — холодно спросил Вадим. — Деньги закончились?       — Мать твоя в больнице, — отрезала Маша.       Он резко подался вперёд.       — Как в больнице?       — Вот так, — сказала Маша. — Давление. Сердце. Её на скорой увезли в десятою больницу. Татьяна тебе звонила несколько дней. Ты трубку не берёшь.       Девушка рядом напряглась, перевела взгляд с одного на другого.       — Вадим, это кто? — спросила она, неуверенно.       — Жена, — бросила Маша, не глядя на неё. — Бывшая.       Девушка побледнела.       — Ты же говорил, что вы разводитесь…       — Выйди отсюда, — резко сказал Вадим. — Сейчас же.       — Но ты, —       — Я сказал — встала и пошла отсюда.       Она поднялась, надув губы, бросила на Машу неприязненный взгляд и ушла, громко цокая каблуками по мраморному полу. Маше было неловко наблюдать за грубостью Вадима по отношению к девушке, но, с другой стороны, чего следовало ожидать. Он привык отдавать приказы.       Вадим едва дождался, пока она скроется из виду.       — Что с мамой? — спросил он уже иначе, значительно мягче.       — Я точно не знаю, — ответила Маша. — Но ей плохо. Мы с Васей были у неё сегодня. Мама ждет тебя.       Она развернулась, собираясь уйти.       — Подожди, — вырвалось у него. — Ты это… Спасибо.       Они остановились друг напротив друга. Несколько секунд стояла тишина.       Маша стояла с выпрямленной спиной, будто держалась на одном упрямстве. Она изо всех сил пыталась не выдавать взглядом, как внутри все было выжжено этой пустотой и болью. Маша сама не понимала что творилось. После всего что произошло, он на поминках взял её, пока Наташа и родственники Вовы сидели за стеной. А она даже особо не посстаралась выбраться. Тетя Нина рассказывала как он страдает. В то время Вадим сидел здесь развлекался с девкой - но по всей видимости, особого удовольствия это ему не принесло.       Маша смотрела на него без вызова, но и без тепла. Скорее всего, они оба были просто мерзкие.       Вадим не выдержал этого взгляда сразу. На мгновение отвёл глаза, потом снова поднял. В нём поднималась злость — на неё, на себя, на весь этот мир, где всё пошло не так. Он знал, что это всё было бессмысленно. Девчонка эта, водка, — всё попытки забыться. Вадим знал это ещё до того, как пригласил эту девку. Но всё равно делал, проверял: а вдруг получится. Вдруг получится стереть Машу другим телом. Другим запахом. Другим голосом. А вдруг окажется, что она не единственная.       Но теперь, глядя на Машу, Вадим ясно понял, насколько жалкой была эта попытка. Даже смешной. Он почти рассмеялся — от горечи. Девчонка даже была похожа на Машу. Вадим хотел сказать обо всем этом. Сказать, что это было не из-за равнодушия. Не из-за злости. Что он просто не знал, как жить с мыслью, что она была с другим. Что эта ревность жрёт его изнутри — даже если это ревность к мертвецу. Что он чувствует себя обманутым — даже если понимает, что не имеет на это права. Хотел оправдаться. Объясниться. Может быть, даже попросить прощения.       Но слова не шли. Вадим только смотрел, как она стоит перед ним — уставшая, чужая и всё равно его.