Интервенция

Черного раздражал Сфинкс. Все то время, которое они провели рядом, почти бок о бок, он его не переваривал. Даже через много лет после детских войн и обид, даже после смерти Лося. Бесило всё - его внешний вид, мировозрение, смех, манера есть, одеваться, разговаривать, передвигаться. Даже розовый шрамик на его плече бесил, даже призрачная россыпь веснушек на ломаном носу. И избавиться от этого было невозможно, потому что когда с объектом своего раздражения ты находишься рядом постоянно, не обращать на него внимания не выходит, как не старайся. Будь ты хоть самый спокойный флегматик на планете. Сфинкс был какой то потусторонний. Длинный и пластичный, как змея с ядовитыми клыками и завораживающими глазами. Дикая, не та, которая вылезает из сумки, стоит факиру подудеть во флейту. Анаконда. Ест целиком и долго переваривает внутри, обдавая желчью. В нем было много всего, чего у обычных людей не бывает и что в совокупности выглядело неестественно. У нормальных людей клыки не идут сразу после двух передних зубов. У нормальных людей не бывает таких ярких зелёных глаз. Безрукие люди не дерутся с яростью пантеры. И ещё море подобных деталей, которые Черный замечал в течение жизни бок о бок со Сфинксом. Однажды он увидел родинку на его стопе. Совершенно случайно, может, от того, что глазу не за что уже было зацепиться. Теперь взгляд заострился на ней каждый раз. На маленькой точке. Наверное, потому что на самого Сфинкса смотреть надоело. Потом выяснилось, что родинка не одна. Их три. Ещё одна недалеко, но она бледная, не сразу заметишь. А третья прямо под пальцами ноги. В совокупности они образовывали треугольник и это было даже мило. По странному. Это одна из многих прочих деталей Черному понравилась. Она завораживала, была красивой. Теперь он каждый раз на босом Сфинксе искал этот треугольник. И мысленно чертил его. На щиколотке другой ноги он носил красный браслет-веревку с синим глазком от порчи, проклятия и сглаза. Это тоже Черный заметил только позже. Сфинкс, как человек чуткий и до неприличия наблюдательный, заметил эту привычку состайника. Возможно, заметил ее даже раньше него самого. Он стал специально акцентировать внимание на ногах. Благо, те были весьма приятными на вид. Он ходил босиком. Он вытягивался, чтобы потом элегантно закинуть одну ногу на другую и качать ей в воздухе. Он свешивал ступни с кровати, делая вид, что теряет бдительность, от видимой скуки и рассеянности начиная сжимать и разжимать розовые пальцы. Когда тот Сфинкс был настороже, он всегда принимал немного сонный вид. Чего он ждал? Что его в самом деле схватят? Что Черный рано или поздно сорвётся и откусит ему конечности, как свирепый лев тонконогой антилопе? Это стало их маленькой игрой, правила которой они не оглашали. Сфинкс пытался спровоцировать, сделать разряд. Черный, в свою очередь, проходя мимо, сидя неподалеку или просто ненароком, пытался коснуться голой ноги. Схватить за лодыжку и скинуть с колена, на котором она болталась. А когда Сфинкс опять закинет стопу на колено, схватить ещё раз и снова скинуть. Как забава, когда переворачиваешь кошку брюхом к верху и отпускаешь, пока она не успела тебя оцарапать. А после проворачиваешь то же самое. Невинность в чистом виде, если бы под ней не скрывалось тайное влечение. Потом игры стали смелее. В столовой Сфинкс стягивал с ноги не зашнурованный кед и тянул носок, пока не находил стопой лодыжку, крепкое колено или твердое бедро, которое ощупывал, как хоботком, или пытался ущипнуть. Сначала он просто незначительно закидывал стопу куда то в сторону Черного, ожидая от него реакции. Даже самой маленькой, незаметной, если не смотреть специально и не знать, что происходит. Потом игра стала серьезнее и Сфинкс уже пытался пролезть меж ног Черного раньше, чем тот его зажмет, схватит. Черный чаще успевал раньше, не даваясь. Он зажимал лодыжку, закидывая ногу на ногу, закрывая доступ. И остаток завтрака, обеда или ужина, они сидели в такой странной позе, при которой потом ломило коленку, жужжало в икре и приходилось заново напяливать кед, выворачивая пальцы протеза в неестественное для обычных пальцев положение. Но игра была игрой. И Сфинксу она нравилась, несмотря на неудобства. Черному она нравилась ещё больше. Ему это приносило некое расслабленное удовольствие. Простое, как теплые лучи весеннего солнца, утро субботы или напряжённость и приятная усталость мышц после тренировки. Маленькие мелочи жизни. Там, под столом не происходило ничего сверхъестественного. Это даже слабо походило на эротику. Скорее, глуповатый флирт, что ни к чему не приводит. Черный, не отрываясь от трапезы, мог просто под столом держать чужую ногу, грея теплом шероховатой кожи. Мог поглаживать ее, а если переходил на невесомое прикосновение кончиками пальцев, то Сфинкс, не подавая виду, незаметно ерзал от щекотки. Больше Черный любил левую ступню, нежели правую. Ведь на ней были те родинки-созвездие. Которые теперь он соединял в треугольник по настоящему. А с правой он постоянно стягивал браслет, прятал его в карман, а потом безмолвно и незаметно возвращал. Через время Сфинкс реже стал закидывать на него правую ногу и чаще возился левой. Черный иногда стал позволять пролезать между своих ног. *** В воскресный обед они сидят в стайной вчетвером. Наннета рвет газеты на шкафу и кидает их со шкафа, осыпая пол вокруг грязно-белыми листьями. Толстый посапывает в своем ящике, пуская слюни. Черный кусает карандаш. - Вторжение с целью захвата территории, это же...? - ему не дают сказать предположение. - Интервенция, - отвечает Сфинкс, как на духу. Будто всю жизнь только и говорил слово "интервенция". Будто интервенция была его коньком. Черный только хмыкает и записывает по вертикали все 11 букв. Подходит. Следующие 3 слова он подбирает сам. Сфинкс, с началом новой песни из магнитофона, в такт покачивает головой и стопой, закинутой на лодыжку второй ноги. Черный старается не смотреть в ту сторону. А так хочется. Ноги у Сфинкса, как не отрицай и не бесись, красивые. Вытянутые и мягкие. А лодыжки тонкие. Как у дам в средневековье. Тех, что не могли показать своей ноги из под полов платья. Черный снова косится на покачивающейся ноги рядом. Не них очень сложно не обращать внимания. И он обращает, чувствуя, как горят уши. Так они горели только если было очень стыдно или при злобе. Ему стыдно за свое влечение к самым обычным ногам. Он злится на себя из за этого и в то же время получает удовольствие. Злость переходит в возбуждение. Он сейчас в очень низком и позорном положении. Это все были мелочи, но такие странные и не дающие покоя... Ему на бедро закидывают босую ступню. Правую. Очень показательно. - Не приставай, - ворчит Черный, немного толкнув ногу от себя. Без особой охоты. - Я намекаю, - указывают ему. На ноге шевелятся пальцы. Черный смотрит на нее, а после лезет в карман, выуживая красную нить браслета от сглаза. - Одевай, - диктует Сфинкс дальше, вытянув носок, пока состайник ещё ничего не сделал. - Я, знаешь ли, не намереваюсь снова три дня ходить под угрозой проклятия. Черный фыркает, развязывая узелок на браслете. - Думаешь, от проклятий тебя спасет вот эта хрень? - фыркает Черный. А сам нацепляет нитку на чужую щиколотку. С кислой миной. С видом, будто ему до смерти это надоело. Будто над ним поиздевались. Сфинкс смотрит только на его глаза. А глаза говорят совсем другое. Черный не был мечтателем и не любил додумывать, но то, что происходит сейчас казалось значимым. Интимным. Что могло продолжиться до противного пошло. Становится колко и странно. Черный знал о своем пристрастии, но оно не мешало жить, не лезло из ушей и не пролезало ему во сны. Сейчас, когда они одни, все стало иначе. Развязало руки и мысли. Заставило чувствовать мурашки по спине и напряжение, от которого надо было бежать. Бежать со всех ног, пока не поздно. А было уже поздно... - От тебя, пока что, не спасла, - непринужденно отвечает он. И лёгким движением подцепляет коричневую дужку очков второй ступней. Той, с родинками. И изящно откидыает из в сторону. - Это чего ещё? - хмурится Черный, смотря в сторону, куда отлетели его очки. Выпускает из вида Сфинкса. Напрасно. - Это диверсия, - хихикает Сфинкс, кладя эту же стопу на ногу Черного. Пятка второй полоснула по ширинке. - А вот это - интервенция. Черный задерживает дыхание и подхватывает Сфинкса под колени, отстраняя от паха. Готовый защищаться, будто "вторжение" было самым настоящим. И будто именно такого вторжения ему не хотелось. - А в столовой тебя все устраивало, - хмыкает Сфинкс. Он притормозил, уже мягче поглаживая чужие бедра. А возможно, просто более скованно, от того, что держат. - Если тебе нравится только секс на публике, то пожалуйста. Мы можем подождать остальных. Они, думаю, скоро придут. Черный толкается немного вперёд, ослабив хватку под коленями. Все ещё напряжён, удивлен такой наглостью и взбудоражен одновременно. - Значит, давай быстрее, раз скоро придут, - цедит он тоном, каким в основном в большой неохотой делают одолжение не самым приятным людям. - Не говори так, будто мне этого хочется, - Сфинкс сверкает малахитом глаз и приподнимается, согнув протезы. Ситуация выходит очень странная. Странная и рисковая. Положение Сфинкса до того неестественно, что кажется привлекательным. Дразнящим. Его лысая голова кивает, дав зелёный свет. Черный поджимает губы, расстегивая ширинку и пуговицу, спуская белье. Он облизывает ладонь и делает несколько движений влажной рукой по всей длине, от головки до основания. Смотрит при этом только в глаза напротив. Глаза тоже смотрят на него. В лицо, а не ниже. В этот момент Черному думается, что сейчас его отключили от его же собственного мозга и адекватности. Он не думает о том, насколько это неправильно и в каком он сейчас положении, когда пальцы Сфинкса проводят по розовой головке и дальше, осторожно и без нажима, примеряясь и пробуя. Большой палец слегка давит на уретру, размазав только выступившую смазку. Черный рвано вдыхает, чувствуя, как подрагивают губы, когда он смотрит на это действо. Это можно считать за слабость? Когда под ногами самого неприятного тебе человека становится хорошо? Он не думает об этом, как не думает о том, что обед длится не так уж долго, когда Сфинкс обеими стопами обхватывает его член, проводя вверх и вниз. В каждом касании все больше нажима и уверенности. Они попадают в ритм иностранной песни из магнитофона. Одеяло сбилось и он упал в его складки, звуча приглушённо. Тут же сбиваются с этого несогласованного такта. Сфинкс старается, хотя его безбровое лицо выражает лишь абсолютное недовольство ситуацией и тем, чем в этой ситуации приходится заниматься, несмотря на то, что никто и не заставлял. Он ёрзает задом по простыне, морщит нос от неудобного и дышит сквозь зубы, как огнедышащий дракон. Разве что, не пускает пар из ноздрей. Выдает его, разве что, стояк. Который Черный замечает не сразу, потому что и без него знал, что не ему одному нравится. Иначе бы их небольшие игры не продлились до этого так долго. Все шло к подобному. К подобной пошлости. Черный почти не держит, дав какую-то свободу действий. И себе и Сфинксу. Он подстраивается и двигает тазом вместе с чужими ногами. Стопы вокруг члена то охватывают, то ослабевают, пытаясь держать один темп. И это необычно. Наверное, самое необычное чувство, которое Черный испытывал. Особенно, связанное одновременно с сексуальностью и Сфинксом. Но в то же время осознает, что вряд ли забудет это. И что ничего не смог бы сравнить с теми подтруниваниями и играми, что у них были. С этим долгим прелюдием, начавшемся с родинок. С обычных родинок. - Ведь я мог просто сказать тебе развлечься самостоятельно, - укоряет Сфинкс, которому, видимо, надоело просто шипеть. Ноги его смыкаются чуть сильнее. Соприкосновение теперь совсем тесное. Ото лба до скул он красный. От жара и усталости. От возбуждения и стыда. Черный его не лучше. Потеет и охает. - Я бы посмотрел, как ты тоже развлекаешься самостоятельно, - язвит Черный, взглядом показывая на чужой стояк. А словами подкалывая за отсутствие рук. Сфинкс кривит губы и изъявляет желание пнуть шутника в колено, но этот же шутник сжимает руки на его икрах, не дав вырваться. И Сфинкс только фыркает, мстительно сжимая между пальцами область под головкой, от чего Черный равно дышит, сильнее сжав чужие голени, заставляя продолжить. И он, продолжает. В весьма резвом темпе, от какого у Черного дыхание сбивается окончательно в преддверии финала. Скорого. И самого яркого в его жизни. Сфинкс наблюдает за оргазмом состайника с удовольствием, каким смотришь на хорошо выполненную работу, и злорадством, какое испытываешь, когда кто то неприятный терпит поражение. Это смешивается в один флакон, теплом наливающий грудь и усталостью тянущий бедра и икры, которыми он обхватывает расслабленно Черного. Тот поправляется, пытаясь сделать вид порядочного человека, хотя с настолько тяжёлым дыханием и пятном эякулята рядом, сложно выглядеть прилично. Черный тянет его к себе за плечи, дышит в лицо ментолом зубной пасты и разглядывает несколько секунд, будто что то решает. И целует. Очень крепко. В своей обычной манере, в какой делал все. И которая, по всей видимости, распространялась и на интимную жизнь. Сфинкс услужливо не отстраняется, поддерживая инициативу. По его внутренним часам, только на которые и можно было полагаться, до конца обеда ещё минут 15. Поэтому, пока что, он позволяет Черному прощупывать себя под майкой, вылизывая его рот. Потому что руки у него грубоваты, но приятны, а рот он открывает порой слишком широко. Зато теперь можно не разговаривать. Они валятся назад, куда то в сторону спального места Лорда (ох и скандал же он учинит, если будет хоть немного не так, как он запомнил). Становится тепло с обеих сторон. Спереди - от разгоряченного тела Черного, сзади - от нагретого весенним солнцем места. В комнате душно и нечем дышать, но предпринимать что то - только терять время. А этого нельзя. Сфинкс по-кошачьи выгибается, сдавливая чужой таз коленями. Черный изучает его шею ртом. Он щупает ладонями, гладит и кусает. И это ему совершенно ново. Сфинкс лыс, как коленка. Во всех частях своего тела. У него не было волос на груди, лице, руках или ногах. Он гладкий и это приятно к рукам, хотя до этого Черному казалось, что такое с ним соприкосновение подобно контакту с лысым птенцом голубя. Сфинкс льнет ближе, приподнимаясь над матрасом. Напоминает о собственном стояке. Его тут же вдавливают обратно, чтобы стянуть резинку штанов до середины ляжки. Неловко чувствовать себя в таком уязвимом положении. Горячо, но некомфортно. Будто он был беспомощен, как майский жук, перевернутый на спинку. - К делу, Черный, к делу, - подгоняет он. Торопиться не хотелось, момент приятный. А руки Черного оказываются способны не только тягать штанги. Но, тем не менее, они ускоряют процесс. Снова облизанная рука и спущенные трусы. Только, немного по другому. Сфинкс жмурится и запрокидывает голову, протирая наволочку Лорда лысым черепом. Черный проводит пару раз ладонью по члену, поглаживает пальцами и примеряется. Рука обхватывает теплым и влажным кольцом. Темп у Черного размеренный и медленный, становящийся немного резче к головке. Сфинкс поддается. Ему ничего не остаётся делать более. И Черный становится активнее, заметным контрастом с его прошлыми движениями. Сфинкс уже наблюдает. С прищуром и напряжёнными выдохами из тонких губ. Конечно, он имел представление о мастурбации руками. Он знал, как оно могло быть. Но совершенно не думал, что его представление настолько различно с действительностью. Поэтому наблюдает он придирчиво, с интересом. Черный большим пальцем проводит вокруг уретры, надавливает на нее и снова ведёт круг, уже в обратную сторону. Сфинкс издает странный звук, похожий на хрип и вскрик одновременно. И валится обратно, на позицию затылка у подушки Лорда. Становится уже не до мыслей и сравнений, он не сдерживается. С удовольствием закатывает глаза и сжимает ногами Черного по бокам. Позвоночник, вместе со Сфинксом, гнется из стороны в сторону, так, что он быстро устает, хотя ранее думал, что выносливости у него не занимать. Он кончает, кажется, быстрее, чем Черный. Дело в разных подходах, инструментах или темпе? Сухой оргазм настигает, прошибая от паха до середины живота и колен, которые он сначала пытается сжать, а после со сладостным стоном расслабляет, падая навзничь почти чистым. Ощущение времени теряется, а хваленые внутренние часы сбиваются, стрелки их гнутся, а шестерёнки отлетают. - Ты гад, ужасный гад, - говорит Сфинкс, отдышавшись. Непонятно к чему. Наверное, просто к сведению. - Не я все это начал, - Черный разминает шею, хотя в том не было необходимости. И ложится рядом, слева, но там со шкафа на него летят газетные ошметки из лап Наннеты. Оказывается, пока они занимались непристойщиной, она раскрошила уже пару-тройку листов на кровать и пол. Останавливаться не собиралась. Поэтому Черный, поморщив нос, перекладывается на правую сторону. Выуживает почти упавший магнитофон из одеяльных складок и ставит в нормальное положение. Сфинкс рядом ёрзает, двигаясь ближе, потому что в задницу ему вписалась пепельница и косточки от апельсина, а дальше - жёлтые обрывки газет. - Как думаешь, Курильщик сильно обидится за то, что я... Как бы, кончил туда, где он спит? - спрашивает Черный без особого интереса. Наверное, выбрал странную тему для дружеского диалога. Сфинкс смеётся. Смехов у него было много, с разными значениями. Этот Черный слышит впервые. - Я считаю, Курильщик будет просто счастлив, - говорит он, мотнув головой. Бодает состайника в щеку носом, расслабившись окончательно. Черный фыркает и ловит его губы. Поцелуй настырный и с тем же вылизыванием рта, но плавнее. Сфинкс вслушивается в звуки коридора за стеной, пытаясь понять, никто ли их не прервет, и сам не особо ловит тот момент, когда его ещё раз валят назад, прямо в середину кровати - главное скопление всякого пододеяльного хлама. Он прикусывает язык Черного клыком и на этом слияние ртов заканчивается. Под лопаткой он натыкается на что то. И это "что то" хрустит. Черный напрягается хмурит брови. И в миг выуживает свои же затерявшиеся очки. Со сломанной дужкой. - Знал я, что ты мне что нибудь, да испортишь, - цедит Черный, тут же сменив настрой. Сфинкс только фыркает. - Твои вещи - не моя ответственность, ты все не можешь запомнить. - А я бы не удивился, если бы ты сказал, что специально это подстроил, кретин! И они орут друг на друга по этому поводу. Потом ещё, вспомнив инцидент двухнедельной давности. Потом ещё по какой то причине. Дело не доходит до драки лишь потому что с шумом возвращается полдюжины четвертой. - Драка, тут драка! - вопит Лэри всем, кто входит позже него. Хотя те и без него могли бы посмотреть. Тем более, что драки и не было. - Говорил я, нельзя было так оставлять... И птица, вон, разнервничалась... Горбач ворчит. Македонский идёт проверять Толстого в его ящике, как будто за время обеда он мог испариться. Черному этот цирк надоедает. Он обзывает Сфинкса сволочью и поспешно удаляется в неизвестном направлении. Конечно, долго злиться он, после этого обеденного перерыва, не планирует. - Это что ещё было?! Табаки, протолкнувшись среди всех, подкатывает к кровати и вглядывается Сфинксу в лицо бегающими зрачками, будто в поисках побоев. Сам Сфинкс незаметно поправляет одеяло ногой, закрывая мокрое место на простыне, пока все, поняв, что ничего интересного уже не будет, разбредаются. - Я так думаю, весеннее обострение. У психбольных иногда такое бывает. Взгляд он делает спокойным и плавающим. Совсем не похож на человека, который минуту назад участвовал в дебатах на повышенных тонах. - А можно..? - вежливо спрашивает Курильщик, подъезжая к своему краю кровати, который уже был благополучно занят. - А сделай-ка, Курильщик, круг. Заедь с другой стороны, тебе будет полезно, - безмятежно говорит Сфинкс, тоном явно дав понять, что спорить можно даже не пытаться. Курильщик поджимает губы и едет. Табаки, закатившись уже на тот самый далёкий другой край, обещает угостить его изюмом. День продолжается как ни в чем не бывало. Главное, чтобы пятно высохло.