Violent cold

Вечерами в его квартире всегда темно. Здесь разгуливает одиночество, спотыкающееся о разбросанные на полу вещи, врезающееся в открытые дверцы шкафов на кухне и не находящее себе ни одного спокойного угла. Здесь всегда царит хаос, которым по праву владеет хозяин. В маленькой прихожей обувь свалена в одну кучу, от стёртого коврика в гэнкане давно следует избавиться, а переломанная вешалка едва удерживает на себе лёгкий бежевый плащ. Кухня всё больше с годами напоминает свалку: в мойке брошены вечно грязные сковородки, а те, что не нашли себе места под краном, стоят на плите, которой никто в последнее время не пользуется. На обеденном столике – единственной более-менее незахламлённой поверхности – своё место однажды раз и навсегда нашёл беленький лэптоп, образ которого совсем не вяжется с этим жильём. Застеклённый балкон таит в себе выходы в другие миры – если заглянуть под табуретку, криво перекошенную в сторону из-за отсутствия одной ножки, можно ненароком обнаружить портал. Но приведёт он разве что в канализационный бедлам смытых в унитаз мыслей, с которыми никогда не было времени и желания разбираться. Спальню справедливо можно окрестить общажной комнатой бедного студента с явными неполадками с головой. Валяющиеся на полу домашние штаны ровно раз в день подбираются и через определённый промежуток времени с самого утра оказываются сброшенными обратно – это их законное место. Сотни распечаток статей и репортажей кучей свалены на тумбочке у кровати и прижаты сверху книгой, которая каждую неделю сменяется новой и отправляется на подоконник к остальной куче литературы. Один единственный цветок в поцарапанном горшке давно засох и уныло свисает усушенным стеблем книзу, как бы намекая, что ему давно пора оказаться под землёй, но всё, что уготовано ему после смерти – касаться скрюченными лепестками пожелтевшего подоконника с толстым слоем пыли. На полках гардероба можно смело прятать трупы, потому что найти там что-либо – невыполнимая сверхзадача. Комья одежды путаются каждый раз ещё больше, когда нужно отыскать очередную рубашку и наскоро погладить ровно пятью движениями утюга – на большее не хватает. Если зарыться поглубже, можно наткнуться на женское нижнее бельё, однажды оставленное его девушкой и уже никогда не имеющее шанса возвратиться к хозяйке – теперь его место в самодельном ящике Пандоры, который порой действительно страшно открывать. Но для Осаму весь этот бедлам – единственное, в чём он никогда не путается. Очередной вечер заканчивается головной болью за кухонным столом. Вернувшись от Накахары, с которым он совсем потерял связь времени-пространства и утратил ускользающую важность волнующих его факторов, Дазай погрузился в своё личное расследование и составление плана. Хоть какого-то. Ему хотелось связаться с Юри и узнать у неё, как прошёл допрос и обыск в доме Тору Казамы, но, очевидно, между ними повисло взаимное игнорирование. Он легко бы преодолел его, перешагивая через себя, но боль в голове и поганое склизкое чувство в рёбрах не давало сосредоточиться ни на чём. Он хлопает крышкой миниатюрного ноутбука, оставляя на гладкой бликующей поверхности пальцы. Смотрит на них, уделяя особенное внимание безымянному. Снова ничего не понимает, что раздражает только больше, и в итоге поднимается, застывая посреди кухни. Мельтешащая рябь перед глазами мешает включить мозг, впитать все детали поочерёдно и выложить их в достойное пошаговое описание убийств. Всё постепенно катится к чертям, как и его жизнь. Как жизнь Оды, как жизнь его матери, как его разум и желание дальше казаться не таким, какой он есть. Дазай замирает у столешницы с ножом в руке, начиная в задумчивости возить самым концом лезвия по своему предплечью с закатанным до локтя рукавом. Со следующей невидимой линией он давит сильнее, рисуя на коже белую полосу, которая наливается розовым через пару секунд и маняще призывает его повторить уже с большим нажимом. Ему становится тошно от себя, от предположений Накахары, и он со злостью швыряет нож на пол. Только вот звука удара о пол он не слышит. Протянутая из угла комнаты костлявая кисть держит нож на уровне его глаз. Дазай хочет выдавить порцию удушающего воздуха, хочет отшагнуть назад и хотя бы моргнуть, но у него получается только шире раскрыть глаза, чтобы видеть это лучше. Плывущая по границам комната, опускающийся мрак и белые кости пальцев, тянущие к нему нож. Он уже не так уверен, что ему это просто мерещится, и почему-то не находит сил отказать. Стоит соприкоснуться с туманным видением, в голову ударяют когда-то услышанные слова. Поочерёдно, медленно и въедливо, они звучат набатом, шепчут, кричат на него, заставляя вспоминать детально моменты, когда такое уже случалось. Когда он тонул в этом подпространстве сознания, теряя реальность, уходящую из-под ног, роняя с крыши рассудок, который позже растечётся по тротуару и невидимыми испарениями растворится в воздухе.

Никчёмный. Пустой. Испорченный. Ненормальный. Бесчувственный. Жестокий.

Псих.

Из-под конца лезвия показывается первая капли крови. Осаму чувствует жжение, закрывает глаза и наконец выдыхает, упираясь поясницей о столешницу. Преследующий его холод, его непрошенный друг, бесполезный напарник, его самое главное несчастье наконец отступает, пугается вспыхнувших в темноте красных глаз, которых сам Дазай не видит. Он поджимает губы от боли, ведёт ещё немного и замирает, когда слышит вибрацию телефона. Стоит открыть глаза и угомониться, как комната перестаёт ощутимо плыть в забытье. Отскочивший нож в этот раз достигает пола, пока Дазай пялится на пятисантиметровый порез на запястье и слушает пульсацию крови, сгустившейся у края ранки. Он смотрит на валяющийся рядом телефон и сбрасывает руку вниз, переставая терзать зубами свою губу. — Осаму? Голос Юри похож на успокоительное, которое ему насильно засунули в глотку. Он проводит по потному лицу растопыренными ладонями, стараясь успокоиться и звучать нормально. — Привет. — Извини меня. Я была не права. Он удивлённо распахивает стянутые из-за недосыпа кожей глаза и открывает рот, но так ничего и не говорит. — Насчёт Казамы, да, — продолжает Юри тихо. — Он был дома в ту ночь, и там ничего не нашли. И насчёт тебя. За это тоже извини. Он всё ещё не верит в услышанное, продолжая смотреть на капли крови на ноже как полоумный, будто перестал различать человеческую речь. — Как ты? — спрашивает Игараси. — В порядке? Дазай морщится от этих слов, потому что уверен, что не достоин их слышать. Не из уст Юри. — Всё нормально, — наконец отвечает он, пройдя к столу и рухнув на табуретку. — Пытался дописать статью. Спасибо, что позвонила. Ты тоже извини. Конечно, это правильно – извиниться перед своей девушкой, которую обозвал слепой, хотя хотелось назвать её минимум дурой. — Можешь приехать, если хочешь, — Юри почти шепчет, и Осаму может представить, как она сжимает пальцами телефон сильнее. Хочет ли он? После того, как едва не вскрыл себе вены из-за очередного приступа одержимости? — Я ещё поработаю. — Хорошо. Тогда спокойной ночи. — Спокойной. Вероятно, Дазаю нужно расстаться с Юри прежде, чем он сведёт себя в могилу, потому что заставлять её переживать такое даже он не найдёт в себе наглости. Она всё равно неминуемо будет испытывать вину, потому что она слишком хорошая, чтобы забыть о таком отморозке даже после его смерти. Но почему-то сказать это вслух, сказать это ей в лицо ему действительно страшно. Юри оставалась последней связующей нитью между Осаму и нормальной жизнью. Прежде у него был Одасаку, ещё раньше – отец, который переехал и звонил едва ли раз в пару месяцев, впрочем, Дазай никогда не чувствовал себя хоть сколько-то к нему привязанным. Странным казалось быть окружённым огромным количеством людей, считающим его умным и одарённым, и чувствовать себя одиноким.

***

— Она лежала здесь? — Да. Накахара кивает и снимает с макушки шляпу, держа её между большим и указательным пальцами, укрытыми тканью перчаток. Дазай зачем-то отходит от него на шаг, замечая, как глаза Чуи сверкают и съедают собой пространство яркого апрельского дня. Приятный тёплый ветер стихает, последний раз мазнув рыжие локоны на плече, и растворяется. Пока Чуя рассматривает место убийства Асако Яно, Осаму оборачивается к кладбищу и скачет глазами по рёбрам белых могилок, прикидывая, где особенно здорово смотрелся бы его личный надгробный камень. Кажется, здесь, недалеко от Японского моря, не так уж и плохо было бы сдаться на съедение червям. Здесь почти всегда тихо, только редкие хозяева выгуливают собак на бесшумном просторе, огибает по косой линии берег широкая река Ишикари и кружат в безоблачном небе чайки. Достаточно неплохо по сравнению с жизнью. — Странно, — говорит Чуя, оборачиваясь к Дазаю. Тот отмирает и подходит ближе, ненароком понимая, что без своей шляпы кицунэ выглядит ещё ниже и моложе, смахивая на только что достигшего совершеннолетия паренька. — Я ничего не чувствую. — А что именно ты должен чувствовать? — Как минимум, следы ушедшей души, — Чуя идёт дальше, повторяя путь, по которому уходил убийца, — отчаяние, страх и дождь. — Дождь? — В ту ночь шёл небольшой дождь, — уточняет Чуя. — Душа или её остатки обычно хранят в себе фантомные воспоминания перед смертью. А тут… ничего. Будто здесь никто не умирал. — Так, может, прошло много времени? — Дазай склоняется над землёй, вырывая пальцами траву. — Три дня всё-таки. — Обычно такие разрушительные эмоции сохраняются дольше, — Чуя косится на него, разглядывая, как Дазай треплет в пальцах дикий газон, потом наклоняется и снова срывает траву, — я очень хорошо это чувствую. И… перестань это делать! — Перестать делать что? — Хватит портить мои владения. — Твои… что? — Осаму смеётся, выпрямляясь и встряхивая рукой. — Что-то не помню, чтобы среди твоего имущества значились эти земли. — Весь остров Хоккайдо – мои владения, — настойчиво говорит кицунэ. — Моя территория. — Не забудь сказать об этом мэру Саппоро. — Я охраняю эти земли, — продолжает Чуя, вернув шляпу на своё законное место и идя дальше. Дазай ступает за ним, завороженно наблюдая за грациозными шагами Накахары, почти неслышными и источающими таинственность. — На острове я последний оставшийся кицунэ, так что я не позволю тебе просто так рвать траву и гадить где попало. — А раньше был кто-то ещё? Чуя оборачивается так резко, что Осаму едва не влетает в него. Рыжие волосы вздымаются от потока ветра, который, как Дазай догадывается, вызван переменой настроения Накахары. Как забавно. — Когда-то конечно был, — Чуя склоняет голову к плечу, — кто-то будет и после меня. Но кицунэ вместе не особо уживаются. — После тебя? Ты разве не бессмертный? В ответ Дазай получает только снисходительную улыбку, подпитанную пустым взглядом. Он не знает, что хочет сказать этим Чуя, даже догадаться не может, чем вызвана его полуулыбка – это что-то за гранью человеческого понимания и опыта. Осаму ловит его взгляд, дожидаясь до последнего. Когда понимает, что Чуя не собирается никак комментировать его повисший в воздухе вопрос, он опускает глаза ниже, разглядывая чёрную полосу на чужой шее. — Твой чокер. Давно хотел спросить. — М. Дазай не хочет признаваться, что скучал по этому идиотскому и совершенно не содержательному «м», но всё равно весело прыскает, вызывая у Чуи удивление. — Что это за хрень? — Ещё раз так о нём скажешь – лишишься языка. — Я так понимаю, откусит мне его он сам? — Дазай чуть наклоняется, пытаясь высмотреть что-то на чёрной коже, однако ничего примечательного кроме мелких швов, царапин и металлической пряжки не видит. — Он вполне может, если я его попрошу, — Чуя поднял руку и невесомо провёл пальцем по чокеру, продолжая буравить Дазая взглядом. — Порча, проснись. Дазай дёрнулся назад. По широкой кожаной полосе пробежалась рябью улыбка, обнажив маленькие зубы. Почувствовав, как хозяин дважды стукнул по нему пальцем, чокер самостоятельно сполз с его шеи и змеёй переполз на запястье, дважды обмотавшись вокруг него и облизнувшись коротким языком, скрывшимся в черноте. — Ебать. — Не учи его дурным словам, — строго сказал Чуя и вытянул руку вперёд. — Порча, знакомься. Это… друг. Кусать нельзя. Осаму коротко дёрнул бровями, вмиг потеряв интерес к занятной магической вещице. Чуя только что назвал его другом? Вся задумчивость спала, стоило почувствовать на шее плотное объятие кожи, больше похожее на удушье. Дазай поднял голову, корча лицо в недовольной мине – чокер обвил его так туго под самым кадыком, что начало зудеть на коже от напористых движений. Украшение несколько раз проскользило по шее, обвиваясь ещё настойчивее, отчего Дазай пару раз кашлянул. — Ты ему понравился, — внимательно наблюдая за ним, изрёк Чуя. — Поэтому он хочет меня удушить? — Осаму зашипел, не сдержавшись и схватив пальцами чокер. Затем брезгливо фыркнул и одёрнул руку, почувствовав на коже мокрый тёплый язычок. — Фу, блять… Сними его с меня. — Эй, не ругайся. Цукумогами редко бывают благосклонны к кому-то помимо хозяев, — Чуя снова протянул руку, положив ладонь на плечо Дазая, на что тот недоверчиво скосился, — Порча, домой. Полоска кожи наконец отпустила Дазая, метнулась вниз и поползла по руке Чуи, достигла крепкого плеча и вернулась на место, самостоятельно застегнувшись на его шее. — Цукумогами? — Осаму потёр горящую шею. — Вещь, наделённая душой, — пояснил Чуя. — Они, вообще-то, чаще существуют сами по себе, но моя Порча была со мной ещё до того, как обрела свою душу. — Порча, — хмыкнул Дазай. — Что-то не нравится? — Да нет. Крутое имя для собаки. — Он не собака! Не смей так звать его! И вообще, — Чуя грозно сложил на груди руки и взглянул на Дазая исподлобья, — ты сказал, что он укусил тебя тогда. Я специально оставил его на столе, чтобы ты не трогал мои вещи, но, видимо, твои блудливые пальцы не способны себя сдерживать. Так что ты получил по заслугам. Вторя его словам, цукумогами расплылся в клыкастой улыбке, вызывая у Дазая отвращение. Какая гадость. — Так, — Дазай вернулся в мыслящее русло и побрёл обратно по дороге без разметок, — если ты ничего здесь не нашёл, значит, никакой потусторонней херни здесь не было? — Я не знаю. Отсутствие следов души – очень странно. Вполне возможно, та женщина лишилась её куда раньше, чем умерла, поддавшись какой-то твари. — Даже так, — Дазай свернул губы в трубочку, уткнул язык в щёку и вдруг вспомнил, — стоп. То, что ты видел тогда на первом месте преступления – теперь можешь объяснить? Чуя угрюмо вышагивал рядом, мерно переставляя ноги и смотря в землю. Сейчас он казался Дазаю даже каким-то милым, хотя его мощные бёдра и однозначно сильные плечи никогда нельзя было бы назвать милыми. Красивыми – бесспорно. Чуя был так красив, что Дазай ловил себя на долгих взглядах на нём, особенно на лице и ногах, которые его особенно отчего-то привлекали, и никогда этого не смущался, оправдывая себя тем, что демоническое тело Чуи просто создано слишком привлекательным. — Я видел странную ауру. Очень злую, — ответил он. — В воде. Но она почти сразу испарилась, видимо, из-за меня. Я не знаю, были ли это остатки человеческой злобы погибшей женщины или что-то ещё. Я ранее с таким не сталкивался. Если честно, — он глубоко вздохнул, так протяжно, что Осаму неволей замедлился, чтобы идти ближе к нему, — в последние пару месяцев в Саппоро я чувствую много зловещей энергетики от людей. Это меня пугает. Накахара дёрнул плечами, поднял правую руку и обнял себя, будто у него свело живот. Дазай впервые наблюдал у кицунэ приступ бессилия и разочарования, не зная, что ему ответить. Надо ли что-то говорить, спрашивать – казалось, Чуя действительно очень привязан к этим местам и людям, тяжело перенося происходящее. Дазаю такие чувства были знакомы лишь отчасти – что-то подобное он испытывал к Одасаку, но тот, несомненно, был для Осаму слишком важным человеком, близким другом и даже кем-то родным. Как можно так же относиться к целому острову и пяти с лишним миллионам человек, было ему неведомо. — И ты, — буркнул Чуя, поднимая к нему голову, — тоже меня пугаешь. Дазай подтянул свою сумку, отвернул голову в сторону и пожал плечами. — Даже не представляю, чем я могу пугать лисицу, — он усмехнулся и повернулся обратно, застыв на месте. — Чуя? Эй, Чуя! Накахары рядом уже не оказалось, как и беспокойного ветра, растворившегося следом за ним.

***

Смахнув со лба светлую прядь вспотевшей чёлки, Юри покосилась на закрытое окно. Шумящие процессоры разгоняли тепло, изрядно повышая температуру в комнатке, похожей на самую обычную хакерскую конурку. Будь здесь на постоянной основе больше одного человека, наверняка некуда было бы упасть листу бумаги: два самых обычных офисных стола из светлого дерева прилегали друг к другу, начинаясь от двери и упираясь в стену под подоконником узкого окошка, на столешницах были установлены мониторы, под ними – груды железа, в котором Юри никогда особо не смыслила. Противоположная стена и пол рядом под ней были заставлены коробками с заковыристой техникой, некоторые из них покрывались пылью уже больше месяца, некоторые сменялись на другие. Пахло здесь тоже не сказать, что душевно и располагающе к работе: сожжённой пылью и спёртым воздухом, к которому иногда прибивался химозный аромат энергетиков или кофеина. Проследив за недовольным взглядом наставницы, Накаджима подорвался с места и настежь раскрыл окно, впуская весеннее дыхание в помещение. Капли пота на шее теперь отдавали прохладой, и Юри, благодарно улыбнувшись Ацуши, вернулась к изучению переписки. Акутагаве всё же удалось что-то раскопать в одном из аккаунтов Асако Яно, которые она почистила неумело и бегло, так что теперь у них был какой-никакой крючок. Собеседник по переписке представлялся ей как Мамору. Ни настоящего имени, ни фамилии он не указывал. Более того – о себе не говорил ровным счётом ничего полезного и вещественного. Найдя затерянную и полупустую страничку Асако в сети, он умело втёрся ей в доверие, чтобы… Чтобы помочь. Всё прочитанное Юри с самого начала воспринимала как игру и манипуляции, однако чем больше читала, тем больше в этом сомневалась. Мамору интересовался здоровьем и настроением погибшей изо дня в день. Иногда перерывы в диалоге достигали нескольких суток, иногда сообщения прилетали ежедневно. Короткие, не обладающие никакой индивидуальностью – простые беспочвенные беспокойства, как казалось на первый взгляд. Яно охотно, хоть и не с самого начала, делилась с ним переживаниями из-за расставания и увольнения, упоминала, что всё больше налегает на выпивку и не может нормально спать. Мамору настаивал, почти упрашивал её обратиться к врачам, на чём обычно разговор и обрывался. Бедная несчастная девушка по ходу переписки звучала всё отрывистее и эмоциональнее, позже перестав отвечать вовсе. В какой-то момент вернулась, чтобы сообщить, что хочет увидеть своего бывшего – Казаму, но на этом всё и кончилось – позже в ту ночь её и убили. — Удалось отследить его? — спрашивает Юри. Она оборачивается к Рюноске, успевшему прикорнуть на втором имеющемся здесь стуле, и терпеливо ждёт, пока тот раздуплится и вернётся в функционирующий режим. Наблюдает, как он поднимает голову со сложенных на спинке стула запястий, морщит лицо и трёт пальцами по коже, на которой остались отпечатки рукавов его толстовки. Иной раз Игараси искренне не понимала, что Акутагава делает на этой должности в органах, да и в полиции в принципе. Его лицо всегда было на грани болезненного оттенка с вопиющими синяками под круглыми глазами, а куцые брови только добавляли угрюмости, что всегда заставляло её быть уверенной: он здесь работает едва ли по своему желанию. — Нет, — на грани слышимости отвечает Рюноске и для убедительности мотает головой. — Я пробил его IP-адрес. Трижды. Мало того, что он использует несколько адресов, так в добавок он работает через виртуальную частную сеть. Могу предположить, что он подключается к одному VPN от другого. — И что, нельзя никак распутать эту цепочку? — спрашивает Ацуши. — Теоретически… — Акутагава вздыхает, трёт лицо второй раз, затем скидывает капюшон с головы и проходится пятернёй по чёрному отросшему ёршику на макушке, сминая две длинные прядки у лица. — Без сторонних сетей можно было бы выйти на интернет-провайдера по IP-адресу в базе – у них обычно зарегистрированы данные о клиентах, но так… Можно отследить адрес внешней VPN-компании, потребовать данные у них, затем по внутреннему адресу найти другую. Но в таком случае нужен как минимум ордер, а я очень сомневаюсь, что мы его получим без вещественных доказательств причастности этого Мамору… — Тут действительно туго, — мрачно соглашается Юри. Ацуши лишь поджимает губы и поворачивает голову в сторону открывающейся двери. — Да и к тому же, — продолжает Рюноске, вскинув голову к потолку и разминая плечи, — даже если бы нам удалось запросить иск через суд и его бы одобрили… VPN-компании редко сохраняют свои журналы использования, потому что их к этому не обязывают. Такая вот дрянь. — Ну что ты разворчался с самого утра, Рюноске? Юри тепло улыбается от вида Осаму, выглядящего довольно хорошо для человека, который до ночи проторчал в офисе и приехал к ней уже во втором часу. Она не стала будить его утром, надеясь, что он отоспится, но вот он здесь, в привычно помятой, но аккуратно заправленной в бежевые брюки рубашке в полосу, с вьющимися непослушными волосами, полностью закрывающими уши, и с подставкой для стаканчиков кофе, которую он уже ставит на стол и тянется к ней, чтобы приветливо поцеловать в щёку. Акутагава трёт глаза и отворачивает угрюмую мину, стараясь показать, как он недоволен его появлением, но факт остаётся фактом: этот мужчина всегда выглядит и ведёт себя таким образом, что Рюноске не может оставаться равнодушным. Дазай Осаму слишком хорош собой, чтобы не купиться на эту картинку, даже если она сплошь и вся пропитана обманом. — Дазай-сан, — Ацуши приветливо качает головой, переводит взгляд на Рюноске и фыркает, — он не ворчит, это его стиль жизни. — Заткнись, креветка белобрысая, — огрызается Акутагава, протягивая ладонь Дазаю, и тот её жмёт с большой показательной радостью, — привет. — Так и что? — Осаму возвращается к принесённым стаканчикам, отдаёт каждому по одному и прислоняется к краю стола, наблюдая за Юри. — Всё-таки бесполезная любовная переписка с тайным воздыхателем? — Тайный воздыхатель здесь разве что Акутагава, — подначивает Ацуши, в следующую секунду уворачиваясь от прилетевшего комка бумаги. — Придурок, — шипит Рюноске. Дазай продолжает смотреть Юри в глаза, прекрасно справляясь с образом идиота, который не понял эту шутку, и видит, что Игараси делает то же самое, едва сдерживая рвущийся наружу смешок. Конечно, едва заметив некие недвусмысленные реакции Рюноске на него ещё полгода назад, Осаму поделился с ней этим открытием, на что Юри поначалу просто обозвала его нарциссом и всерьёз ничего не приняла. Но чем больше она за этим наблюдала, тем больше веселилась с такой… неординарной ситуации, в которой, в общем-то, Акутагаву не винила и нисколько не ревновала, находя это даже забавным. — Я бы, скорее, нарекла его тайным благодетелем, — она отодвигается назад вместе со стулом, листая переписку на экране в самое начало, — лучше сам взгляни. Рюноске благородно отдаёт Осаму свой стул, едва сдерживаясь от желания поднять его над головой и как следует долбануть продолжающего давить лыбу Накаджиму металлическими ножками прямо по его миловидному лицу. — М-м-м, — тянет Дазай, щурясь и пролистывая страницу достаточно быстро, вскользь цепляясь за отдельные сообщения, — какой герой… — Герои не используют такую хитровыебанную систему обхода своего реального IP, чтобы скрыться от копов, — фыркает Акутагава за его спиной, жуя во рту эглет от шнурка толстовки. — Верно подмечено. — И смотри, — Юри щёлкает пальцем по краю экрана, — начало переписки датируется пятнадцатым марта. Всего день после убийства Хиро Нагаи, первой жертвы. — Ну какое совпадение! — Дазай легко хихикает, тормозя почти в конце страницы, цепляясь за кусок текста. — «Если продолжишь в таком духе, может случиться что-то очень плохое. Подумай о себе». Чёрт, и не подкопаешься. — И какова вероятность, что он связан с убийцей? — Ацуши зависает у плеча Юри. — Или один из них? Может, их трое? — Я думаю, он работает один, — глухо бубнит Дазай. — Никакого второго убийцы нет и не было. В кабинете повисает тяжёлая тишина. Акутагава выпускает изо рта шнурок, который с коротким цокающим звуком ударяется пластиковым концом о другой, и несколько раз по-совиному моргает, прожигая взглядом затылок Осаму. Тот лишь слегка оборачивается к Юри, которая не говорит ни слова, а после смотрит на задумчивого Ацуши и наконец полностью оборачивается к Рюноске. Никто не торопится обрушить нависший безмолвный купол, надувшийся наподобие мыльного пузыря и с трудом выдерживающий сгущающееся давление. Кажется, шевельни сейчас хоть пальцем, не так дыхни, лишний раз моргни – всё лопнет и зальёт пол литрами мыльного раствора, который не соберёшь и десятью тряпками. — Что с вами? — Дазай поднимает бровь, снова оглядывая всех по очереди. — Это же понятно: он просто дурит нас. — Думаешь, — решается первым Акутагава, — Мамору – и есть убийца? — Здесь я бы не торопился с выводом. Это точно не совпадение, однако этот придурок с синдромом спасателя точно знает побольше нашего. Сейчас я бы предположил, что он осведомлён о личности убийцы и, скорее всего, общался не только с Асако Яно, а и с остальными погибшими. Но для чего он это делал – я и правда не понимаю. — Из этой переписки, — продолжает за ним Ацуши несмело, — видно, по крайней мере, что он не знал её адреса и не намеревался её убить. И имя Казамы здесь не фигурирует. Он не похож на сталкера, да? — Десять баллов Гриффиндору, — чеканит Дазай и откидывается на спинку стула, закидывая руки за голову. — Но по факту, всё, что мы имеем – это полный голяк. Мотив со спасением… души… Отсутствие следов души – очень странно. Вполне возможно, та женщина лишилась её куда раньше, чем умерла, поддавшись какой-то твари. Юри с минуту наблюдает, как Дазай застывает с открытым ртом и смотрит в никуда. Его глаза становятся почти чёрными от невидящего ничего взгляда, ни единого выдоха с его губ не слетает, а всё тело замирает в напряжении. Он не моргает, не дышит, зависая так на долгие секунды, будто время для него перестало течь. Он впал в такое оцепенение, что не заметил, как она прикоснулась к его колену, слегка потрясла, а после позвала по имени. Стоящий рядом Ацуши тоже тихо обратился к нему, что не принесло никакого эффекта, и лишь хриплый волнующийся голос Рюноске подействовал. — Дазай. — А? — он медленно оборачивается к Акутагаве, замечая его ступор. — Что с тобой? — Со мной? Это ты тут… — Осаму, — Юри, продолжающая сжимать его колено, чуть склоняется к нему, — можем поговорить? — А мы что делаем? — Не про расследование. Дазай слегка хмурится, опускает взгляд вниз, будто только сейчас замечает настойчиво впивающиеся в его брючину пальцы. Ацуши понятливо отворачивается, тянет следом за рукав толстовки Рюноске, который с Дазая не сводит глаз вплоть до того, как они оказываются за закрытой дверью. Накаджима отходит на метр в сторону и прислоняется спиной к стене, скрестив руки на пояснице. Его голубая рубашка сегодня выглядит чуть небрежно, но очень подходяще его возрасту и слегка ветреному образу. Акутагава ещё несколько мгновений разглядывает закрытую дверь, пока не начинает слышать едва различимый голос Юри и отходит к Накаджиме, сползая по стене вниз и усаживаясь на полу. — Как думаешь, что с ним? — на грани шёпота спрашивает Ацуши. Акутагава тянет капюшон, скрывая свою макушку и бездну совершенно безрадостных глаз. Он давно это заметил. Он, как ему казалось, единственный в участке, кто прекрасно всё понимает. Понимает, что Дазай буквально держит перед собой портрет в изящной дорогой раме, прикрываясь им и суя всем в лицо персонажа с картины Тициана, от которого все приходят в восторг, кроме Доппо, конечно же, который дурацкие дазаевские замашки на дух не переносит. Но Рюноске в какой-то момент удалось подойти, врезать кулаком в натянутое на подрамник полотно и подглядеть в щель. Совсем чуть-чуть. Увидеть эту корявость, угловатость, затравленность самим собой и полный, всепоглощающий контроль. Именно это в Осаму ему и нравилось: до последней детали выверенный обман зрения, какой случается при виде этих мерзких психоделических картинок с изображением лица красивой молодой простушки, под которой прячется доедающая остатки гнили гиена. Потому что сам Акутагава тоже был таким: несуразным, нескладным и сучковатым. Только без картины Тициана в руках — Эй, — Ацуши опускается рядом, плечом к плечу, поджимая согнутые в коленях ноги к груди, — извини за ту шутку. Это… было не очень. — Да мне всё равно, — механически отзывается Рюноске. — Твои слова для меня пустой звук, — он резко хлопает в ладоши, заставляя Накаджиму вздрогнуть. — Вот примерно так звучит то месиво, которое извергает твой рот. Ацуши только сдавленно прыскает, незаметно для чужих глаз расстроено сжав губы. Оставшись наедине с Дазаем, Юри поначалу тушуется. Затем вспоминает, что ей не шестнадцать и даже не двадцать лет, ей не нужно впервые признаваться в любви человеку, который ей искренне нравится, не надо сдавать никакие тесты с запинками от нервов и бояться своего парня уж тем более. — Осаму, — она тянет руку дальше, перехватывая его холодные пальцы и добиваясь его внимания, — что это сейчас было? — Ты о чём? — он выглядит расслабленно, будто и сам не заметил, как только что выпал из собственного тела и всех этим напугал. — Ладно. Хорошо. Давай так, — она нежно толкается своими пальцами между чужих, пока они не сплетаются, и Дазай становится более участливым. — Что тебе сказал андролог? Из-за чего у тебя… недомогание? Он недовольно кривится, отводит взгляд в сторону, как всегда делает за секунду до того, чтобы увести разговор в другое русло. Но Юри, помимо того, что встречалась с ним уже три года и неплохо изучила его привычки, всё ещё была суперинтендантом. Ей ничего не стоит потянуть его за пальцы и уже куда убедительнее сказать: — Хватит бегать от этого разговора. Он нам нужен. — Нам? Или тебе? — Не надо на меня нападать. Я хочу тебе помочь, — она улыбается, стараясь скрыть дрожь на следующих словах, — я тебя люблю. Люблю, Осаму, что бы ты там ни думал. Он глубоко дышит, справляется со своим подавлением прорывающегося нервоза и куда спокойнее говорит: — Сказал, это стресс. Ничего нового. — Он же направил тебя к психологу, да? — она старается делать это осторожно, но, хоть Дазай и не занимал никакую должность в полиции, он тоже всегда был точен в своих догадках. — Юри. Мне это не нужно. Ты… — он срывается и опускает взгляд, кусая свою губу так сильно, что Юри замечает, как стремительно меняется её цвет. — Ты знаешь, что мне скажет психолог. Что потом скажет психотерапевт. А потом психиатр. Я не хочу. — Какой смысл убегать от этого, если оно тебя догонит? — С чего ты решила, что оно меня догонит? — его голос начинает звучать раздражённо. — Оно уже. Осаму распахивает глаза и шарахается от неё, как от огня, вырывая свою ладонь и поднимаясь со стула, который скользит по плитке пола, разнося скрежет по помещению. — Считаешь меня психом? Юри стискивает кулаки и выпрямляется. Она подходит к нему, вставая напротив, близко, показывая, что она всё ещё с ним. Но Дазай либо этого не видит, либо его очень сильно задевает сама её мысль о том, что он немного не в ладах с собой. И уже давно. — Мне плевать, Осаму, если ты обижаешься – пожалуйста, — Юри кладёт ладони на его предплечья, немного сжимая, не давит, но смотрит очень требовательно и прямо, — я просто не хочу и не могу видеть, как ты катишься вслед за матерью. — Прекрати. — Пожалуйста. — Юри, перестань. — Если ты не пойдёшь туда сейчас, я поведу тебя силой. — Чёрт, нет! Нет, Юри, — он отводит руки назад, сбрасывая её касания, отходит ещё дальше, пока не вжимается спиной в дверь, — со мной всё, всё в порядке, слышишь? Господи, я просто завтыкал на пару секунд, а вы устроили такой цирк, будто я кого-то прикончил. Я в норме, понимаешь? Я просто не могу спать из-за груды работы, из-за мыслей об убийствах, не могу есть из-за таких же, как у тебя, мыслей о своей матери, и то, что ты напираешь на меня с этим дерьмом, легче не делает. — С этим дерьмом? — она сохраняет улыбку и всё ещё старается. — Это называется забота. — Пожалуйста, Юри, — он почти стонет, запрокинув голову кверху. — Просто дай мне время. Я… ценю это, ладно? Но я не хочу. Всё. Юри смотрит на него и не понимает. Ни что ей делать, ни что ей сказать, потому что раньше такого не было. Осаму не нёсся сломя голову от неё в противоположную сторону, не отрывался так резко и бескомпромиссно и никогда не выглядел так разбито. Как будто это вообще был не он, а что-то инородное, застрявшее в его теле, мозге и глазах.

***

Пустой вечер. Пустая чашка. Пустая квартира. Пустой взгляд. Пустая жизнь. Дазай сидел на полу у основания столешницы, давясь этой пустотой, желая выблевать её из себя вместе с пустым желудком, выблевать все застрявшие комом в горле слова и эмоции, которые он не способен испытывать в полной мере, и ему остаётся лишь задыхаться ими в попытке подавить. Правая рука с зажатым ножом трясётся так, будто этажом ниже проезжает грузовой поезд по старым кривым рельсам, вызывая волну землетрясения. Осаму сжимает левой рукой правое запястье, давит так сильно, что вот-вот лопнут кровеносные сосуды и нож ему больше не понадобится. В этот момент он не чувствовал даже своего холода, не представляя, что будет когда-то по нему скучать. Всем его телом овладела агония, жаркая, беснующаяся, заставляющая заходиться в волнах скоропортящейся боли. Его руку пронзает этой болью, точной, рваной, кипящей и безжалостной, когда он от души полосует ножом по предплечью с таким размахом, что кровь долетает до последнего ящика кухонной тумбы. Он рефлекторно ахает и скрючивается в этой власти страданий, жмурясь, прижимая к себе ноги и утыкаясь головой в колени. Он вспоминает, почему в восемнадцать лет остановился всего на одном глубоком порезе – это и правда больно. Это стопорит даже сейчас, когда он желает только этого. Залить эту пустоту кровью, заставить её захлёбываться, чтобы она потонула в винном потоке, прорвавшемся из тела. На секунду он приходит в себя, ощущая, как горячими пульсациями вены выталкивают на поверхность жизнь. Всё ещё, однако, пустую. Он раскрывает глаза и смотрит. Не на свою руку – в угол комнаты, туда, откуда за ним наблюдают. Всё снова искажается, теперь куда стремительнее – сейчас он вряд ли бы услышал свой телефон, даже если бы там не стоял беззвучный режим. Сейчас он слушает только голос алых глаз, горящих, как его кровь, впитывающих её в себя, слизывающих с пола, по которому она утекает. — Ещ-щё. Оно шипит. Дазай слышит его, слышит впервые, и мог бы удивиться, но в этом месте и в этом времени, когда ты слышишь этот голос, ты уже поглощён. Жизнь перестаёт быть пустой, потому что перестаёт быть вовсе. Она стекает в тот же канализационный бедлам, где роятся выкинутые мысли, где клубятся мухи в своём больном грязном танце. Дазая тошнит своими умершими чувствами, которым он не давал и шанса. Сейчас, наверное, не будь он уже за гранью, он бы их пожалел. Бедные, бедные чувства, сданные от ненадобности в детдом. Дазай абортировал свои эмоции ещё в утробе, и всё, что ему ведомо сейчас – только этот голос, кажущийся родным, нужным и единственным. Он заносит нож второй раз, не различая в потёмках границы своей руки, и двигается лишь по запаху гнили, что из него выходит. И тут его правую руку отшвыривает назад, пригвоздив к закрытой посудомойке. Он ведёт головой в сторону, но не видит. Не может оторваться от кровавых огней, что ползут к нему из кустов, из самой пучины дикого леса, которого здесь никогда не было. Он не видит на своём запястье чокера, держащего его руку над головой крепче кованных цепей. Он видит голый лес раскидистых ветвей с висящими на них трупами, покачивающимися в медленном смертельном танце. Вот двое тянутся друг к другу руками – они держатся так крепко, при жизни точно были возлюбленными. Видит поодаль женщину в годах с морщинистым лицом и распущенными седыми волосами. Он стремится дальше, летит километры вперёд, угадывая людей по сломанным шеям, вытекающим струйкам души, которые хватает, сгребает в руку и кидает вниз. Топчет, бежит дальше, ничего и никого больше не видя. Где-то вдалеке шумит вода, ударяясь о камни. В ней тоже плывут друг за другом тела, утыкаясь конечностями в берег, желая выбраться, желая до него дотянуться. Дазай и сам тянется к ним, вот-вот коснётся кончиком пальца серой вздувшейся ладони… И в этот момент всё гаснет. Он пропал, даже не понимая, где. И тут не так уж и плохо, чтобы остаться навсегда. Кубирэ-они зависает над низко опущенной головой человека, издавая голодное шипение. Его душа ещё не начала выходить из тела, демон её почти не чувствует, но видит, как сочится кровь из глубокой раны. Как замедляется дыхание, как уходит из тела краска. Как грудь поднимается всё слабее, как стоны боли стихают полностью. Нечисть в ожидании трёт костлявые пальцы, извивается из стороны в сторону, наслаждается горячей смесью боли и шока, роняя со своего неполного тела куски тьмы и оставляя на полу пятна смерти. Тьма наклоняется вниз, из её глубин протягивается длинный острый язык, мокрый и склизкий, вертящийся в предоргазменном спазме. Он касается чужой шеи, ещё теплой, обволакивает бьющуюся венку и замирает в муках страсти, наконец нащупывая слабую, совсем молодую душу. Она холодная, свежая, будто только размороженная, но безумно вкусная и сочная. Как дорогой изыск в единственном количестве – такая удача привязаться именно к этому человеку! Демона сбивает с ног порыв ветра, ворвавшийся в распахнутое окно, которое он из-за ломки не потрудился закрыть. В маленьком пространстве деваться почти некуда, но за долгое время кубирэ-они обжил тут каждую тень, каждый скрытый уголок бардака, который ему прижился и полюбился всей сущностью. Он растягивал удовольствие планомерно, день за днём вцепляясь когтями в сутулящиеся плечи, вдавливая своё тело в виски и лохматую голову, изводя, словно готовил особо важное блюдо. И сейчас его так нагло и бестактно отрывают от трапезы. Он забирается в первую попавшуюся тень на стене, растворяясь в ней и ползя дальше. Чуя разъярённо дышит. Несдержанно рычит, стоит увидеть кусок этой дряни, завалившейся в тень под столом. Он чувствует запах крови, моря крови – под ноги даже не смотрит, сквозь обувь ощущая, что там уже накатилась целая лужа. Он цепляется взглядом за самый край кухонной сборки, где видит свою Порчу, крепко держащую изящное бледное запястье. Из ослабевших пальцев нож уже давно выпал – Чуя слишком долго искал своего цукумогами. — Сука. Он звучит набатом, прекрасно зная, что эта голодная сволочь его боится. Он с размаху закрывает окно, оставляя на нём слабую печать – для мелкой твари хватит, чтобы она не свалила. Первым делом он включает свет на кухне, молниеносно улавливая запоздалую тень – убегает в коридор. Чуя бы с удовольствием сейчас за ним побегал, растянул бы эту садистскую игру на долгие сутки, но из-за стоящего здесь запаха человеческой крови, которой он так давно не пробовал, его начинало опасно трясти и выводить из равновесия. Он не намерен тянуть, поэтому вбегает в коридор и наугад бьёт когтями по стене. Промазал. Он чувствует эту дрянь везде вокруг себя – они живут в тени, разделяясь по всему периметру, скользят, как ядовитые змеи и бросаются, когда наползаются вдоволь. Чуя рвано выдыхает, закрывает глаза и складывает ладони вместе, направляя в них всю энергию. Стоит ему развести руки, вокруг него вспыхивает золото, в одно мгновение разлетаясь по коридору и спальне. Заглядывает через щель под дверью даже в ванную – такой выброс для типичной однушки немного чересчур. Но Чуя торопится. — Вот ты где, — он не может сдержать хищного оскала, видя, как клубок тьмы – всё, что осталось от боящегося света кубирэ – дрожит у плинтуса. Чуя садится на корточки, прожигая взглядом маленькую тварь, которую наконец-то смог поймать. — Ты хотел его сожрать? Что ж, — одним точным движением он вгоняет когти в тело демона и разводит пальцы в стороны, — вероятно, в Ёми ты уже не вернёшься, так что желаю приятного аппетита в нигде. Демон ревёт одну секунду, отчего Чуя рефлекторно закрывает плечами уши – бьёт прямо в череп своим дьявольским ультразвуком перед самой смертью. Свет резко тухнет, как взорвавшаяся в секунду лампочка. Чуя ощущает себя так же. Он отшатывается, упираясь в стену, понимая, что выпустил в этот раз слишком много сил. — Чёрт… Он тащится по стене на кухню и замирает на пороге. Лужа под Дазаем перестала расти, но то, что она достигает уже ножки стола – полное дерьмо. Чуя скользит плоской подошвой по полу, почти падает на колени перед ним, пачкаясь в крови и пытаясь заглянуть в закрытые глаза. — Осаму. Выходит тихо и слабо. Чуя видит, как чужая правая рука резко падает, а на шее ощущается родное потустороннее тепло – чокер возвратился на место, весело цапнув его клыком по коже. Кицунэ не сдерживается и гладит его кровавым пальцем. — Молодец, Порча. Он смотрит вниз на свои ладони, запятнанные чужой жизнью. Тяжело сглатывает и совершенно не из-за одолевшего в миг голода – ему страшно. Ему страшно повторно видеть это лицо мёртвым. Ему жутко не слышать чёткого дыхания, некомфортно в этом запахе и жиже под голыми коленями, проглядывающими через прорези в джинсах. Чуя собирается с духом и нагибается вниз, хватая пострадавшую руку, залитую кровью. Белоснежная кожа почти мёртвая, и он с ужасом понимает, что едва успел. Но, как странно… Почему он опять не чувствует его душу? Видимо, демон всё же успел сожрать часть – вился тут явно не пару минут, слизывая по капле и так едва прощупывающейся ауры. От голых пальцев кицунэ рассеивается свет. Чуя внимательно следит за своим дыханием, чтобы самому не рухнуть тут дохленькой лисичкой, и контролирует поток энергии. Через несколько секунд чужая рана начала всё-таки сходиться по краям, сосуды принялись возвращаться на места, а из особо крупной вены больше не пролилось ни капли. — Хорошо, — он выдыхает, отдавая человеку ещё немного, ровно столько, чтобы он вернулся с полпути обратно. Когда не остаётся даже следа от старой царапины на запястье в несколько сантиметров, Чуя рывком убирает руки и выпускает застоявшийся мрак внутри себя. В этот раз он смог. Осаму всё ещё не шевелится, что подталкивает Чую приподнять его лицо за край волос. Он тянет его с напором, но осторожно, чтобы не навредить в своём собственном полоумном состоянии. Когда показывается кромка ресниц, кицунэ облегчённо выдыхает, понимая, что его глаза всё же открылись. Но когда он видит эти глаза, он отшатывается и падает назад. Серые, без какого-либо зрачка, лишь с его намеченной границей и небольшой тенью в глубине, глаза, совершенно не похожие на человеческие. Не живого человека уж точно. — Что за… Дазай жив. Чуя слышит, как бьётся его сердце, чувствует вернувшееся человеческое тепло. Но его здесь как будто нет. Он видел много раз прежде обезумевших из-за кубирэ-они людей и даже других духов, и их глаза тоже не выглядели живыми, но это… Это что-то новое. — Осаму! Никакой реакции. Чуя не уверен, что его сил хватит на внушение, но он всё равно припадает обратно, обхватывает чужие щёки липкими измазанными ладонями и смотрит в эти мертвецкие, гипнотизирующие его самого глаза. — Слушай меня. Проснись. На коже Дазая отражается голубое свечение глаз кицунэ. Но ничего не происходит. — Дазай, — он тянет его ближе, утыкаясь лбом в чужой. Его клыки, которые он не контролирует от злости и непонимания, увеличиваются в размерах и вылезают изо рта, — проснись. Проснись. Проснись, блять, грёбаный урод! Очнись сейчас же, Дазай! Безвольное тело в его руках продолжает свисать руками к полу. — Блять. Чуя чуть отстраняется и закрывает рот, смотря на что-то перед собой. Ладно, есть ещё один рабочий способ, который он не любит куда больше, чем внушение. — Прости. Он с размаху бьёт Дазая по скуле твёрдым кулаком. Получается сильно, хлёстко и метко. И действенно. Дазай вцепляется пальцами в пол с собственной кровью, жмурится, быстро моргает и загнанно дышит с огромной частотой. И когда он открывает свои карие глаза, Накахара сам вздыхает так, будто едва не умер. — Чуя? — Осаму. Дазай оглядывает лужу крови под собой, которая уже начала засыхать. Отлепляет прилипшую ладонь и вытягивает руку, осматривая предплечье. Чуя почти не надеялся, но, о, спасибо, всевышние – Дазай не потерял память, он, кажется, понемногу начинает осознавать, что с ним произошло. Чуя знает эти реакции – слёзы, крики, истошные вопли, исходящие от самого дна человеческого мироздания, которые он обычно успокаивает только внушением. Но на Дазае оно почему-то не работает. — Я… — Всё хорошо. Ты вернулся. — Чуя, я… — Всё в порядке. — Ты не- — Я здесь. Чуя ловит его тело в свои руки, немного тормозя из-за шока, но потом понимает. Не всем нужны слёзы, крики и вопли. Кому-то просто нужно тепло. Перемазанный в крови, потный, липкий, с бесящимся сердцем Дазай вцепляется в его талию так сильно, что Чуя дивится его человеческой силе после такого скачка почти из самого царства мёртвых, после которого многие, если не все, не способны были бы даже шевелиться. Что-то толкает кицунэ никак не комментировать эти странные кроваво-смертоносные обнимашки. Наверное, потому что он тоже когда-то хотел почувствовать такое тепло. Оно не было безумным, разрушающим, страстным, умопомрачительным – ничего из этого – но оно было таким нужным этому глупому человеку, что Чуя разрешает себе впервые за сотни лет отказаться от принципов. Он гладит дрожащую спину Дазая, позволяя лежать на своих коленях столько, сколько ему надо. Накрывает его хвостами, которые человечишка непременно чувствует – жмётся ближе, сжимает пальцы вокруг предполагаемого кончика, что у Чуи вызывает слабый смешок. Он терпеливо ждёт, пока его отпустит после смертельного путешествия в… Куда-то. Чуя не знает. Чуя не уверен, он может теперь только гадать, что не так с душой Дазая, который по всем канонам и законам должен был умереть. Из-за этого осознания Чуя сам нагибается ниже, положив подбородок на его макушку. — Спасибо, — хрипит Осаму где-то в район груди. Чуя ощущает, как его цукумогами слабо двигается на шее и не сдерживает смешка, услышав брезгливый фырк. — Он опять меня облизал. — Вероятно, он полакомился кровью с твоего лица. Дазай вылезает из его рук, отодвигаясь к посудомойке и недовольно утирая лицо. От кровавых пятен оно кажется диким и неживым, непривычным, слишком чужеродным. Стоит Осаму взглянуть на Чую вновь, его карие глаза застывают в одной точке. — Что с тобой? — спрашивает он с придыханием. Чуя только сейчас понимает, что едва держится в сидячем положении. Его вполне хватает на ломаную улыбку, из-под которой всё ещё торчат клыки и, скорее всего, сейчас его глаза чёрные, как космическая субстанция, потому что он просто дико, безумно, нездорово и опасно голоден. — У тебя есть мясо?