Violent cold

Занимался ленивый рассвет. Дазай брёл по Саппоро, оглядывая торчащий далеко впереди кусок горизонта, в прямом эфире наливающийся небесно-голубым оттенком. Прямо за ним по нижней линии плыл белёсо-оранжевый пигмент, разливаясь, как на влажной бумаге. Будто под кожу засунули иглу, уходящую вторым концом в шприц с оттенками ночи и солнца. Они друг за другом проникали всё глубже, перетекая от одного к другому, мягкими поступающими движениями окрашивая полотно. Май ещё не наступил, но им уже ярко пахнет – Осаму вбирает весь воздух вокруг себя, глубоко пряча его в лёгких с угрозой, что наружу больше не выпустит. Умирать больше не хочется, как и отпускать этот запах. Свежий, влажный ветер Хоккайдо гуляет с ним под руку, слабо лоснясь к коже, налившейся жизнью вновь. Дазай ступает медленно, хотя ему бы поторопиться – голодная зверушка в его квартире может совсем одичать, и тогда не факт, что воздух из лёгких выйдет не через глубокие раны от когтей. Он косится на переноску, которую держит здоровыми крепкими пальцами, и почти не испытывает вины за то, что собирается сделать. За всё в этой жизни нужно платить, да? Он пролетает почти на бегу четыре лестничных марша, шугаясь своих же громких шагов, разносящихся нестройным эхом. Странно, что его соседи по этажу всё ещё спят, не разбуженные шумом в его обычно умиротворённой однушке, в которой в эту ночь решили поиграть в войнушку два демона. Просто удивительно, во что превратилась его жизнь, которую он так стремился оборвать ещё пару часов назад. — Эй, лисица, — он закрывает за собой дверь, поправляя сползшую по плечу расстёгнутую рубашку. Погода уже давно позволяла закинуть плащ куда подальше, но такого пространства в доме Дазая не имелось, так что бежевая вещица привычно встречает его на крючке, и к ней вдобавок отправляются ключи. — Ты ещё не обезумел? Чую он находит на грязной кухне. На грязном полу. Грязным. С грязными руками и оставшимся в них грязным, совершенно пустым пакетом, в котором до ухода Дазая было два килограмма размороженной второпях говядины. Кицунэ понуро смотрит на переноску и живо сглатывает слюну, отворачивая лицо с мокрым и слегка окровавленным ртом. Дазаю совсем немного становится его жаль, стоит представить себя на его месте. — Я купил тебе твоих любимых кроликов. — Мне бы хватило пары крыс, — угрюмо отвечает Чуя, вытягивая руки к переноске, но Дазай одёргивает её вверх. — Сядь за стол. Поешь как нормальный человек. Накахара выгибает бровь. — Опять твоя метаирония? — Это уже скорее просто ирония. Он открывает клетку, выуживая на свет пушистого крольчонка. Его красные глаза смотрят в одну точку, нос забавно дёргается, и Дазай нашёл бы это милым, но не в данный момент и не при таких обстоятельствах. Чуя кое-как поднимается, пачкая руками светлую поверхность кухонной тумбы, и садится на стул. Он сильно сутулится, буравя слегка посветлевшими голубыми глазами живое тельце в белой шубке, что сжимает в своих руках Осаму. — Положи и уйди, — требует Накахара. Дазай бы с удовольствием ослушался его, потому что ему дико интересно, как Чуя проворачивает этот фокус с внушением быстрой и безболезненной смерти, а потом поглощает душу. Но Дазай всё ещё благодарен ему за своё возвращение с того света, так что просто передаёт кролика в протянутую руку и уходит в спальню. Он впервые за несколько недель по-настоящему хочет спать, что ощущается почти как праздник. Прижавшись спиной к закрытой двери, он слабо улыбается, чувствуя дурацкий въевшийся холодок за плечами. Теперь это ощущается как доказательство, что он всё ещё здесь. Всё ещё дышит, что-то слабо чувствует, да хотя бы этот самый морозный лёд, всё ещё способен говорить, и у него всё ещё есть этот чудовищно чудачливый кицунэ, который спас ему жизнь. Просто так. Это звучит как подтверждение ранее мельком сказанного Чуей слова. Дружба. Что-то новое, таинственное, но настоящее. Что-то обволакивающее и успокаивающее этот извращённый мир вокруг него, который немного покатился по наклонной и почти достиг конечной точки, но в итоге вернулся назад. Это что-то вдохновляющее его побыть ещё немного хорошим, поэтому первым делом он наскоро строчит Юри сообщение о том, что он в порядке, теперь по-настоящему, ничего не объясняя толком, но стараясь быть убедительным. Проверяет проигнорированные сообщения Джуничиро о новых версиях и мотивах убийств, отвечает Наоми на её очередную пробу написать что-то авторское и в этот раз даже не язвит, а немного хвалит её. Такими темпами, может признать Осаму, из неё действительно выйдет что-то толковое. Прыти ей точно не занимать. Успокоив поток прилива чего-то к людям, он вытаскивает из стопки листов черновик, переворачивает его и забирается на кровать, положив в качестве подложки на колени книгу. По памяти обрисовывает места убийств на карте из головы, пишет их даты и пытается вникнуть заново. Не получается – начни с начала. Он ныряет в ту степь, о которой ещё не думал с присущей ему дотошностью. Четырнадцатое марта. Тридцатое марта. Двадцать четвёртое апреля. Связь. У них должна быть связь. Совершенно случайным всё быть не может – в этом Дазай убедился прежде с помощью анонимной переписки Яно с загадочным Мамору. Жертвы выбраны не просто так – помимо алкоголя, пола и депрессии есть что-то ещё. Осаму возвращается к числам и считает. Промежуток в шестнадцать дней. Потом в двадцать пять. Пятница. Воскресенье. Четверг. Никакой связи. Шестнадцать дней. Двадцать пять дней. Четыре в квадрате. Пять в квадрате. Он морщится и комкает лист, который уже успел исчеркать. Одна бредовая идея сменяет другую, и они все ему не нравятся – ничего логичного. Какие корни, какие дни недели у такого отменного гения с психическими отклонениями? Всё это мусор для третьесортных детективов, и всё это не то. Он царапает тупым карандашом по бумаге, выводя бесконечные штрихи. Раз, два, три, четыре… Сорок. Почему эти дни? В чём суть? Или её нет, и именно эта часть его кровавого самовыражения спонтанна? Херня на постном масле. Дазай замирает от громкого удара чего-то на своей кухне. Похоже на упавшую сковородку. Он резко встаёт, скинув очередной исчерканный лист на пол, и возвращается к Чуе. Тот стоит, упираясь ладонями в столешницу прямо у плиты. Его руки так напряжены, что выступают крупные вены из-под краёв мятой окровавленной белой рубашки, с которой пятна уже точно не вывести. Под его ногами всё ещё коричневая липкость, бывшая когда-то кровью в венах Дазая. Он смотрит на стол, с которого свалилась пустая переноска, на три брошенные следом за ней бурые шкурки без всего остального (Господи, он даже глаза сожрал!) и спокойно спрашивает: — Невкусно? Чуя крутит головой, напрягая плечи ещё сильнее, и приглушённо сопит. Его спина горбится с каждой секундной сильнее, на лбу выступает крупный пот, который Дазай у него вообще впервые замечает. — Что происходит? — У меня растёт хвост. — А… Стоп, что? — В смысле… какой хвост? — Ну, — Чуя чуть улыбается, смотрит на него с невыносимой болью в глазах и рвано выдыхает, — мой пятый хвост. Мне сегодня ровно пятьсот лет. Дазай лупит на его подрагивающее тело, теперь различая, что ему, видимо, жутко больно сидеть, потому что хвосты явно растут где-то у задницы. Он таращится на чужие ягодицы так, будто там сейчас должны порваться джинсы или что-то в таком роде, но ничего не видит. — С Днём рождения, лисица. — Да иди ты к чёрту. — Так больно? Чуя сжимает зубы, смотрит вниз на грязную конфорку и хрустит костяшками от силы, с которой сгибает пальцы. — Представь, что у тебя из копчика растёт огромный зуб мудрости. Рвёт тебе образовавшиеся вокруг остальных хвостов мышцы, прорывает плоть и угнездовывает новые кости в… — Я понял тебя, — Дазай нервно смеётся из-за незнания, что ему делать, перекатывается с пяток на мыски и обратно. — Может, тебе лучше лечь? — Обычно я корчусь в лесу на земле от боли и позволяю себе поорать, но сейчас я немного не в силах свалить отсюда. Так что звучит потрясающе. — Супер. Только… сходи в душ, будь добр. — О, это прекрасная идея, — кицунэ сжимает края столешницы сильными пальцами, и Дазай с осознанием ужаса видит, как по ней начинают ползти трещины. — Пожалуйста, не ломай мне дом. — Ты должен быть чуть более благодарен мне, что ты всё ещё можешь находиться в этом доме… О, мать твою! Чуя сгибается пополам, падая на пол и оказываясь на корячках, со стонами боли утыкаясь макушкой в дверцу посудомойки, с которой от этого действия осыпается бежевая краска. Дазай инстинктивно подлетает, хватая его за локоть и стараясь дёрнуть назад, и тут обнаруживает одну занимательную вещь. Накахара охренеть какой тяжёлый для своих ста шестидесяти сантиметров. — Сколько же ты весишь… — он всё же вытягивает его наверх, придерживая за плечи и чувствуя, что кицунэ становится ещё горячее, чем был до, либо же Дазаю плавит мозги от тяжёлого прорывающегося сквозь вдохи рычания, пока он тащит его до ванны. — О, ками-сама, я сломаю тебе ванну. — Нет, Чуя, ты не будешь мне ничего ломать, — Дазай оставляет его посреди ванной, придерживая за плечи и ловит на шее быстрое обжигающее дыхание. — Надеюсь, душем ты умеешь пользоваться, животное? — Урод. Пока Чуя торчит в ванной, Дазай прибирается на кухне, время от времени подходя к двери и прислушиваясь, не умудрилось ли бешеное животное переломать напополам стояк от своей неуправляемой силищи. Он оставляет под дверью полотенце и сменную одежду и, может, это самая тупая идея за всю его жизнь, но он выковыривает из убранной про запас пачки сразу пять опиоидных анальгетиков, молясь, чтобы они в принципе могли действовать на хвостатых чертяг. На пороге кухни Чуя появляется уже одетый, с влажной кожей и мокрыми волосами, на которые терпения у него, видимо, не отыскалось в своём пятисотлетнем багаже, и молча смотрит на таблетки в чужой ладони. Домашние шорты Дазая оказываются ему чуть ниже коленей, что выглядит очень смешно, учитывая, что это создание должно оказывать всепоглощающий устрашающий эффект, но выглядит он так, будто только что вернулся со своей первой запойной тусовки. — Это обезбол, — расшифровывает ему Дазай. — Попробуй. Чуя и не думает брать стакан воды – просто разжёвывает это всё и даже не корчится от горькости, молча плетясь за Дазаем по пятам и врезаясь по дороге в стену на повороте, которая у него, видимо, от боли начала раздваиваться. — Ложись, — Осаму кивает на кровать, с одной стороны которой всё ещё в беспорядке валяются на одеяле вещи в виде блокнотов, ручек, брошенной книги и телефона. Чуя достаточно изящно, насколько позволяет ему состояние, падает ничком на кровать прямо лицом в подушку, будто планирует в ней задохнуться. Некоторое время Дазай просто наблюдает за ним. Из окна уже разливались пузырящиеся солнечные блики, всё ещё розоватые, наверняка откидывая на воды океана кварцевое сияние у самого горизонта. Дазай открывает окно, впуская настоящий весенний ураган в комнату, который подхватывает край его футболки и тянет вверх. Чую обдувает семью ветрами, вместе с этим подлетают к потолку листы, кружатся у миниатюрной люстры, приземляются обратно и снова взлетают, падая позади гардероба и уже за дверью спальни. — Как ты нашёл меня? Кицунэ громко и часто дышит, держась одной рукой за поясницу, а вторую сжимая в кулак у изголовья кровати. Дазай рад, что он хотя бы не катается по полу и не рвётся уничтожить его вторую подушку, потому что она была пуховой, и этого бы однозначно его комната не пережила. — Я подкинул тебе Порчу в сумку, — переведя дыхание, ответил Чуя немного приглушённо и неразборчиво. — Он прятался у тебя в квартире, пока кубирэ-они не решил, что пора… — Подожди-подожди, — Дазай махнул у лица рукой, отгоняя пролетевший клочок бумаги, — ты отдал мне свою ненаглядную демоническую собачонку… — Он не собака. — … чтобы она защитила меня? — Угу. — И ты как-то почувствовал, что она активизировалась? — Да, — Чуя убирает руку со своей поясницы и прячет её под подушкой с тихим стоном, — я чувствую, когда Порча просыпается и использует энергию. И по её следам нашёл тебя. В комнате наконец становится тихо, ветер укладывается, переставая гонять из угла в угол бесчисленные бумажки, которые Осаму теперь будет выуживать из-под мебели сутками напролёт. Он хрустит костяшкой указательного пальца, немо прожигая взглядом напряжённое тело на его кровати, и не находится, что сказать. Чуя никогда не выказывал своего желания помочь ему избавиться от потусторонней силы, лишь обозначив, что она оказывает влияние на Дазая. Когда Осаму показал, что ему неприятно такое предположение, кицунэ больше не заговаривал ни об этом, ни о его желании умереть, и Дазай был уверен, что ему всё равно. На самом же деле Чуя, получается, изначально планировал его защитить, не требуя ничего взамен и даже не говоря об этом, прекрасно понимая, что Дазай будет отпираться. Осаму несмело присаживается с другого края кровати. Под ним проминается матрац, скатывается на пол ручка и скрывается под щелью тумбочки, но его это мало интересует. Сейчас его волнует только то, что он совершенно не понимает, но очень хочет понять, может ли сделать для Накахары хоть что-то, чтобы его не разрывало на части от боли. — Сколько будет расти твой хвост? — Сутки. Но больно только первые несколько часов, — Чуя поворачивает к нему покрасневшее от поднявшейся температуры лицо, сильно моргает несколько раз и поджимает губы. — Прости за неудобства. — Ты серьёзно? — Осаму фыркает, скидывает остальные вещи на пол и ложится рядом на бок, подкладывая под голову руки и слабо улыбаясь. — Я, наверное, первый в мире человек, который имеет возможность за этим наблюдать. — Я тебе не подопытный кролик, эй. — Конечно. Подопытная лисица. У тебя, кстати, слёзы текут. — Это от ярости. Уже жалею, что спас тебя. — Врушка. Чуя морщится и закрывает глаза, стараясь дышать спокойнее. Выглядит он так, будто у него грипп, пневмония и тахикардия разом собрались в организме в часы своего пика, и Дазаю до невозможности его жаль. Пот с него течёт градом, будто капли от дождя со всего острова выпадают на его кожу, у него жар, которой Дазай чувствует теперь и на расстоянии. Застопорившись, он ползёт пальцами по одеялу к чужой руке, слегка касается. Не встретив сопротивления – может, Чуя этого даже не заметил – он накрывает его кулак ладонью и чуть сжимает. — Не делай так, — грозно бурчит Чуя и открывает горящие ледяным пламенем глаза. Дазай смотрит в них, поражаясь, как завораживающе они ощущаются в таком положении, но руку не убирает. — Почему? — Это неправильно. Тон, которым это было сказано, побуждает Дазая всё-таки немного отстраниться и поджать свою руку к груди. Чуя говорил с неприкрытым отвращением. — Потому что я мужчина? Кицунэ быстро смаргивает новые болезненные слёзы и чуть отрывает голову от подушки, разведя напряжённые брови в стороны. Смотрит с удивлением, вопросом, будто Дазай что-то неправильно понял. Осаму же становится холодным, обращается в камень, берёт в руки свою картину Тициана, только в этот раз без тени улыбки. — Нет. Потому что ты человек. Я не хочу привязываться. О. Это на самом деле гораздо хуже того, о чём подумал Дазай. Он до этого и не придавал значения такой вещи. До этого ему не верилось, что Чуя может подпустить его куда-то ближе, чем на расстояние пушечного выстрела, но теперь он понимает. Это тяжело. Чуя не может позволить себе близкого общения, не говоря уже о настоящей дружбе, потому что Дазай когда-то состарится и умрёт, а он будет бродить по земле ещё незнамо сколько и нести этот камень. Теперь Дазай понимает, почему он его отталкивал. Почему был груб, пугал, ругался и черствел. Это всё бессмысленно. Осаму не замечает, как погружается в тревожный, но по-настоящему глубокий и крепкий сон, а когда просыпается во второй половине дня, кицунэ в его квартире уже не оказывается.

***

Тачихара Мичизу поистине ненавидел полицейскую форму. Каждое утро, отглаживая стрелки на брючинах, он ругался, обжигал утюгом пальцы и вопил из-за постоянно мнущейся ткани голубой рубашки, словно она была создана для того, чтобы выглядеть паршиво. Широкий поясной ремень раздражал его не меньше – в нём просто невозможно было нормально спать за столом, когда начинало передавливать желудок и кишки. Единственное, что его вполне устраивало – чёрная кепи, хотя металлический значок прямо надо лбом казался ему идиотским и вычурным. Офицер быстро и беспорядочно затягивается на ходу подожжённой сигаретой прямо у дверей участка, ловя своё мерцающее отражение в стеклянных дверях. Было ещё слишком рано, чтобы столкнуться с Сакагучи или Игараси, которые частенько кидали в его сторону недовольные взгляды из-за провонявших табаком волос и формы. Он несколько секунд вглядывается в тёмные круги под своими глазами, смотрящие на него с поверхности стекла, кидает наполовину скуренную сигарету в урну и открывает дверь, минуя пост дежурных и устремляясь к лестнице на второй этаж. В Саппоро сегодня мрачно и сыро – с глубокой ночи поливает беснующийся дождь, лишь к утру немного ослабнув. Мокрую кепи Мичизу трясёт в руке у двери кабинета, чувствуя, что и рубашка на плечах успела вымокнуть за короткую прогулку от машины до ступеней у входа. Он открывает дверь, закатив глаза от противной липкости на теле, и замирает на пороге. — Ацуши? Накаджима спал, подложив скомканную ветровку под голову и обняв её обеими руками. Светлые волосы были взъерошены, у закрытых глаз засели морщинки от недосыпа. Не получив в ответ никакой реакции, Тачихара громко шлёпнул рукой по выключателю, озаряя комнату светом. — Офицер Накаджима! Ацуши подскакивает, едва не падая с отъехавшего назад стула на колёсиках, и рефлекторно поднимает руку к лицу, но лишь ударяет себя по щеке и неразборчиво что-то бубнит под нос, безуспешно пытаясь разлепить глаза. С края его стола падает стопка склеенных цветных стикеров, за которой он медленно тянется и шарит пальцами по пыльному полу. Тачихара его опережает, присев перед ним и протянув бумажки ему в ладонь. — Ты тут всю ночь, что ли, торчал? — Мг, — он кивает, широко зевая, и, кажется, впервые осознанно смотрит на Мичизу открытыми красными глазами. — И что делал? — Тачихара косится на пустую коробку с крошками, оставленную на столе. — Пончики свои лопал опять? — Я пытался разобраться. Мичизу прекрасно его понимает. Он сам последнюю неделю приезжает в отдел куда раньше – в шестом часу утра, когда ещё дежурные не успевают сдать свой пост. Все, кто состоял в спецподразделении, теперь неминуемо сталкиваются с тем, что их жизнь оказывается полностью сосредоточена на расследовании. Но сколько ни жертвуй временем и силами, понапрасну просиживать задницу в участке всё больше становится бессмысленным. — Вот всё думаю, — сонно говорит Ацуши, — почему Игараси-сан так уверена, что убийц двое, а Дазай-сан твердит, что он один. — А ты сам как думаешь? В задумчивости Накаджима пожимает плечами и трёт пальцем нос. Мичизу, склонив голову к плечу, уныло наблюдает, как парень бесконечно долго думает, чтобы потом простодушно сказать: — Я уже не знаю. — Тогда поехали к реке Тоёхира. Они бредут по берегу реки, когда солнце уже потихоньку катится по низу небесного купола. Оставив машину у станции, Тачихара подкуривает очередную сигарету, понимая, что на обратной дороге придётся купить ещё одну пачку. Такими темпами он накурит себе в скором времени на рак лёгких или на импотенцию, может, на слепоту или на язву, зависит от того, какие предупреждения на пачках попадаются ему чаще. Остановившегося у места первого убийства Ацуши он тянет свободной рукой за локоть дальше, всё больше удаляясь от железнодорожных путей. Накаджима непонятливо разглядывает его профиль, но идёт без лишних вопросов, щурясь от слепящего над горизонтом солнца. — Вот, — Мичизу останавливается у съезда к мосту на другой берег. — Здесь он или они оставили машину. — Почему ты так уверен? — Как сказал Дазай, — Тачихара оборачивается к густо зелёному берегу, — следов машины и правда не было. Если бы её оставили ближе, делать это на самой дороге было бы слишком заметно, а трава в таком случае была бы примята. Так что он оставил её здесь. Или они. Конечно, он мог и вовсе быть без машины, но тогда ему пришлось бы делать огромный обходной путь, чтобы одинокая фигура никому не попалась на глаза. Игараси считает, что их двое, потому что всё слишком продумано – ни лишнего шага, ни случайной детали, плюсом странная переписка ещё одного замешанного человека, который что-то знает. Не утверждай Казама на допросе, что он был дома и не выходил из него до дня прихода полиции, уверен, она засадила бы его как соучастника. — Но он всё ещё может врать, — участливо сказал Ацуши. — Даже если обыск подтвердил его слова, и та неопознанная ДНК не принадлежит ему… — Так думает Игараси. Дазай же уверен, что Казама не при чём. Я, в общем-то, тоже, — Тачихара щурится из-за струйки дыма. — Уверен, этот Мамору сам убил и Яно, и Абэ, и Нагаи. — В таком случае, — Ацуши перехватывает его взгляд, — они должны быть связаны между собой. — С чего это? — С того, что раз Мамору, с твоих слов, убийца, который в одиночку уходит от целого спецподразделения, сбегает от камер и обладает навыками хакера… Кажется, он не будет убивать просто случайно попавших под руку людей, а? Тачихара поднимает брови, забывая о тлеющей сигарете. Ацуши он особо никогда всерьёз не воспринимал, далеко не из-за своего высокомерия или ехидства – просто тому ещё явно не хватало опыта, как и Хигучи, поступившей на службу в одно время с ним. Но сейчас Накаджима сказал такую простую истину, до которой сам Мичизу не дошёл, и это вызывало настоящую, почти горделивую улыбку на щеках старшего офицера. — Тогда пойдём пороемся в их досье ещё раз и посмотрим, что у них может быть общего.

***

Всю прошедшую неделю Саппоро атаковали дожди. Мелкие, ленивые, осторожные и боязливые, порой сильные, вымывающие с дорог пыль и невидимые следы, оставляемые кем-то в попытке сбежать из одной точки пространства в другую. Из начала в конец, и из конца – в самое начало. Наматываешь бесчисленные круги изо дня в день, крутишься вокруг одного и того же, уверенный, что вот сейчас – и точно найдёшь, за чем гонишься. Или именно сейчас наконец избавишься от того, что преследует тебя, намотав следы так, что уже и сам не распутаешь. Не замечая, как за тобой тянется тонкая, но прочная нескончаемая нить – тоже без начала и конца, прямо как твой путь – бегаешь с ней тут и там, цепляясь за обстоятельства, как за неровности стен, из которых пытаешься выбраться. Вроде бы, тут всё ясно – надо просто прибавить скорости. Просто оторваться и отцепить от себя эту нитку, уже успевшую врасти под верхний слой эпидермиса и слиться в одно целое с нервными окончаниями. Но если дёрнешь её сейчас – будет нестерпимо больно. Потому что отрывать её надо было раньше. Дазай мок под дождём, пристально разглядывая зеркальную поверхность окон первого этажа. Он замер на самой середине ступеней – правая нога на седьмой, левая – на шестой. Ни больше, ни меньше, чтобы развернуться, сесть в свою хонду и укатить обратно, не оставляя новой зацепки для своей нитки, и так изрядно потрепавшейся за годы жизни. Он знал, что не уйдёт. Просто не позволит своей бессовестности отступить, потому что так было всегда. Сейчас – другие обстоятельства, другое время. Сейчас поливает дождь, а он стоит без зонта, впитывая в себя чужие слёзы и один на всём острове понимая, кому они принадлежат. Он не шелохнулся даже тогда, когда небо осветила вспышка. По ушам ярко, отчётливо долбануло чужим утробным гневом. Он принимал это как данное и просто ждал. Даже за такой шумовой завесой Чуя просто не мог не услышать, как подъехала к дому машина, как хлопнула дверь и как чётко и уверенно раздались среди дождя ровно двадцать три шага – шестнадцать до первой ступени лестницы и семь вверх по ней. Пиджак впитывал в себя воду, повисая тяжёлой ношей. Осаму принимал и её, лишь глубже вздыхая, собирая языком лужицу в ямке над верхней губой, и усердно ждал. Сколько он так простоял – неясно. Но то тепло, что гулко забилось под рёбрами, когда Чуя всё-таки открыл дверь и совсем немного выглянул наружу, стоило десяти, пятидесяти, сотни суток, чтобы вот так стоять и ловить собой беснующиеся капли из часа в час. — Заболеешь же. — И правда. Я ведь просто человек. Чуть погодя, Чуя вцепился пальцами в дверь и с явной неохотой открыл её шире. Выражение его лица Дазаю угадать возможным не представилось – он быстро побежал вверх, только теперь понимая, что вымок насквозь, до самой последней кости и до объятого холодом сердца. Лишь столкнувшись нос к носу с кицунэ, Осаму вгляделся в его безучастное, хмурое и посеревшее лицо. — Выглядишь не очень. — Ты бы себя видел. Жалкое зрелище. Осаму только улыбается, протискиваясь мимо вросшего в пол Накахары в тепло дома. Прислоняется к закрытой двери, втягивает запах сырости, которую сам же и принёс. С рукавов плотного чёрного пиджака громко разбиваются о пол капли, создавая кривую, совершенно не гармоничную мелодию. Дождь звучит куда лучше. — Знаешь, Чуя, — начинает он с закрытыми глазами. Не видит, но чувствует, что кицунэ стоит на том же месте, совсем рядом, и от него становится ещё теплее. — Сезон дождей ведь ещё не скоро, а ты тут попросту воду литрами тратишь. Не кощунство ли? — Это Кураоками беснуется. Я здесь ни при чём. — Что за Кураоками? — Дазай разлепил один глаз, в который тут же с мокрой чёлки затекла холодная капля. — Бог дождя и снега. Сам бы мог додуматься. — Вот значит как, — он улыбается, поворачиваясь к Чуе и опираясь плечом о дверь. Смотрит ему в глаза, пуская свою улыбку на волю. — А я-то думал, ты просто по мне скучаешь. Фыркнув, Чуя сдвинулся с места и переместился так быстро, что Дазай не уследил за его силуэтом. Где именно он исчез, разглядеть было невозможно – нечеловеческая скорость оставила после себя только поднявшийся ветерок, всколыхнувший полы рубашки Осаму. Так же стремительно Чуя появился перед ним со стопкой его же одежды и пушистым жёлтым полотенцем. — Не свинячь мне тут. И снова испарился. Оставшись в одиночестве, Дазай протопал мокрыми носками в гостиную, огляделся на всякий случай и прямо здесь быстро переоделся, утирая мокрые волосы. Сырую одежду он оставил на краю столика, сам уселся на одну из подушек на полу и сложил руки на коленях в ожидании. Снова обвёл взглядом стены комнаты, увешанные диковинными вещицами, и остановился взглядом на полотне Тоёхары Тиканобу. Пейзаж был хорошо ему знаком, но названия он не мог вспомнить ни в первый, ни во второй, ни в третий разы, когда был у Накахары, и сейчас уже откинул попытки выцепить из памяти хотя бы одно слово. Это была неплохая, достаточно точная копия, размером метр на два – было, что поразглядывать. Чернеющей синевой лес занимал совсем мало пространства, но приковывал внимание в первую очередь. От него тянулись параллельно горизонту участки голой земли, прерывающейся ровной гладью воды, отражающей свет фонаря луны и неба бусового оттенка. Что-то среднее между серо-голубым и пепельно-синим. В нижнем правом углу на самом финише путешествия по этой картине глаз встречали жёлтые, красные и лавандовые соцветия, уже не отпускающие внимания из вредности или присущего всем цветам нарциссизма. — Как она называется? — кивнув на картину, спросил Осаму пришедшего через некоторое время Накахару. — Лунная ночь. — Глупость какая, — прыснул Дазай. — Почему это? — Чуя недоверчиво оглянулся на него, поставив на стол две чашки ароматного тизана и усевшись напротив. — Как-то просто, — Осаму пожал плечами, хватаясь ледяными пальцами за овал ручки и притягивая чай к себе. Тепло. — А в ней и нет ничего сложного. Просто часть типичного традиционного триптиха девятнадцатого века. — Как грубо ты её обесценил. — Могу себе позволить. За пятьсот лет в моей жизни ничего особо радостного не происходило, так что я имею полное право быть ворчливым снобом. — И всё-таки дело не в Кураоками, — подытожил Дазай, делая первый глоток и обжигая язык. Чуя пододвинулся к столу, повторив его жест, и сделал два крупных глотка, пряча глаза за светлыми ресницами. Вечная шляпа покоилась на голове, Порча сидела на своём любимом месте на открытой шее – волосы Чуя снова собрал у затылка, оставив только несколько прядей. Дазаю отчего-то жутко захотелось попросить его их распустить. — О том, что ты сказал, — заговорил Дазай, разрушая своим голосом сгустившееся тепло, — что я человек. — Что-то поменялось? — Чуя зыркнул на него своим прищуром, поёрзав на месте. С тупой улыбкой Осаму представил, как тот, видимо, не до конца привыкнув к новому пушистому отростку, пытается удобнее устроить вокруг себя лисьи хвосты. — Поменялось, — Дазай кивнул и оставил чашку на столе. — Я состарился ещё на несколько суток, пока мы не виделись. — Замечательно. — А ты не изменился. Никогда не изменишься, даже когда от меня останутся только кости, — он подпёр голову кулаком, убрав улыбку и смотря на Чую со всей серьёзностью. — Этого ты боишься? Привязанности к тому, что неминуемо исчезнет? Дазай не думал, что Чуя сразу пойдёт ему на уступок в виде искренности и участливого разговора. Но, заметив, как брови Накахары поползи вниз, как его спина начала горбиться, а руки медленно опустились, цокнув донышком чашки о блюдце, понял, что это было слишком резко. Кицунэ не злился и не убегал, но его взгляд, в секунду переменившийся с враждебного на потерянный, заставил Осаму сдать назад. — Прости. — Да нет, ты прав, — вдруг кивнул Чуя, поджимая губы и смотря в стол. — Это паршиво. Он не торопился говорить дальше, так и смотря в одну точку на тёмной поверхности стола. Дазай почувствовал себя жестоким идиотом, бросающим камнями в побитого жизнью человека, который на это мог лишь выдавать улыбку за улыбкой и медленно отстраняться шаг за шагом, не имея возможности уйти окончательно. — Я искренне ненавижу свою сущность за это, — проскрипел хрипотцой Чуя. — И тебя тоже ненавижу. Потому что ты глупый. Потому что ты интересный. Потому что ты живой. Потому что ты человек. Потому что ты – это ты. Столько людей вокруг меня шляется, и никому никогда не было до меня дела. Было так спокойно и привычно в этом перманентном одиночестве. А потом ты. Всё поломал. Придурок. — Но интересный? Мне не послышалось? — Дазай опустил подбородок на столешницу, ловя снизу бесконечно пустой взгляд. Странно был смотреть на такого Чую. Простодушного и скинувшего какую-то часть времени, словно они наконец-то встали вровень. Словно так было всегда, и Дазай чего-то не понимал. — Не послышалось, — улыбнулся Чуя. — Очень… интересный. У Осаму спёрло дыхание. Он ловил эту улыбку, добрую, нежную, и почувствовал себя тотально пойманным, потому что его щёки начали гореть. От чая, конечно же. Только от чая. Не из-за того, что это прекрасное создание назвало его интересным, не из-за того, что от дикого лиса в этом взгляде не осталось ничего. Чуя смотрел на него совершенно открыто, с долей сентиментальности и абсолютно людской доверчивостью. Просто чтобы смотреть. — Так… ты не собираешься от меня сбегать? — совладав со своим растёкшимся языком, спросил Осаму. Чуя молчал, лишь слабо пожал плечами, совершенно не уверенный в своих желаниях. Его взгляд метался от чашки к лицу Дазая и обратно, будто он хотел сказать что-то важное, но не решался. Тогда Дазай понял сам, слабо кивнув своим мыслям. — Есть что-то ещё, да? — Есть. Но я не могу тебе сказать. — Слишком личное? — Слишком личное. — У тебя слишком много слишком личного, лисица. Скоро это станет запрещённым приёмом. Выдавив тихий смешок, Чуя отполз по подушке немного назад и тоже улёгся головой на стол, положив руки под подбородок. Осаму сглотнул накопившуюся слюну, не понимая, что с ним не так. Почему ему вдруг так сложно стало выносить этот взгляд, эту неожиданную близость, которую Чуя сам принёс ему на блюдечке и вложил в ладони, вверяя своё сокровенное, потрёпанное временем существо. Накахара спокойно дышал, нисколько, кажется, не смущаясь, в отличие от самого Дазая, который не мог ни отвернуться, ни продолжать спокойно смотреть в это лицо, от которого его отделяло не больше десяти сантиметров. Чуя делал с ним что-то непонятное. — Зачем, — снова прервал их молчание Дазай, — ты всё время носишь шляпу? Кицунэ на секунду поднял глаза вверх, поджал уголок губ и потянулся рукой, снимая головной убор. Положив его рядом со своим локтем, он снова спрятал руку под подбородком, потом, подумав, лёг щекой, всё продолжая и продолжая буравить Осаму взглядом, будто до этого ему кто-то запрещал на него так откровенно смотреть, и сейчас он восполнял потраченное впустую время. Дазай подумал, если он всё время будет на него так пялиться, он первый сдастся и сбежит на тот свет. В Ёми или куда там ещё у этих тварей всяких заведено. — Я не так хорошо управляюсь со своими сверхчувствительными ушами, — прошептал Чуя. — Со временем это становилось всё более надоедающим, особенно, когда появились автомобили и эти сраные мопеды, — он скривился, жмуря глаза и вызывая у Дазая смех. — Поезда, гудки паромов, музыка изо всех щелей, орущие собаки на выгуле, игровые автоматы… Продолжать можно до бесконечности. Шумовое загрязнение современности просто колоссальное, а я слишком долго жил в горах и лесу, чтобы контролировать это. Поэтому ношу шляпу – с ней немного, но легче. — Удивительно, — Осаму тоже перешёл на шёпот, не желая раздражать чужой слух. Затем посмотрел на уши Накахары, чуть склонил голову и сказал: — но она же не закрывает их. — Это обманка, — Чуя тронул свою мочку пальцами, затем повёл рукой по виску к макушке. — Мои настоящие уши здесь. — Типа как… у лисы? С шерстью и чёрными кончиками?.. — Ага. Можешь потрогать, — он опустил руку на стол. — Думаю, ты почувствуешь. Осаму так загорелся, что дёрнул рукой слишком резко, задевая локтем чашку. Чуя скривился, нагибая лицо ниже, но ничего не сказал. Дазаю до смерти хотелось дёрнуть его за настоящее, наверняка ужасно мягкое и горячее ухо, но он лишь пошарил в воздухе над его макушкой, и правда чувствуя небольшое уплотнение пространства в том месте, где должны быть уши. С небольшой опаской убрав руку, он не сдержался и сжал со всей силы двумя пальцами мочку человеческого уха Накахары. — Ай, блять! — Чуя дёрнул головой, недовольно потирая ухо. — Ты больной? — Думал, раз это обманка, ты не почувствуешь, — прыснул Дазай. — И разве ты материшься? — Я пытаюсь не ругаться. Но с тобой это невозможно. — Аскеза на мат? — Осаму еле сдерживал свой смех, опустив взгляд в стол, чтобы лишний раз не веселиться от серьёзной мины напротив. — Действительно скучная у тебя жизнь. — Моя аскеза уже давно потерпела крах, так что иди на хуй. Так они сидели до позднего вечера, развалившись на столе и попусту гоняя воздух из уст в уста. Дазай со временем попривык к рентгеновскому взгляду и чуткому слуху Чуи, спокойно теперь уходя во взаимное молчание, в котором они просто разглядывали лица друг друга с неустанным интересом. Осаму всё не давало покоя, что именно в нём самом может цеплять кицунэ, повидавшего за свою жизнь миллионы людей, но спросить прямо он не решался. Может, Чуе было интересно просто от самого факта, что у него теперь есть человек. Какой-никакой, испорченный, неправильный, но всё же человек. Хрупкое существо с ограниченным сроком годности, которое само втёрлось в его личное пространство так, что ни льдом, ни огнём не вытравишь. — Как продвигается ваше расследование? — вдруг спросил Чуя с полуприкрытыми глазами. — М-м, — Осаму, максимально расслабившись, начал натурально засыпать. — Не особо. — А та женщина… последняя, — уточнил Чуя, — её правда изнасиловали? — Угу. Её бывший, Тору Казама. Его подозревали и в убийстве, но у него есть алиби, хоть и хрупкое, но всё же алиби, плюс никаких доказательств его причастности. — Его не посадили за надругательство над ней? Дазай томно вздохнул, собирая остатки расплющенного по столу сознания, и приподнялся, садясь ровно и хрустя затёкшей спиной. — Видишь ли, не всё так просто, — без интереса начал он. — Есть ряд уголовных дел частно-публичного отношения, которые можно возбудить только по заявлению потерпевшего или его законного представителя, ну, матери, например. Но мать погибшей Яно немного не в себе сейчас. Юри пыталась уговорить её написать заявление, но… она не в силах. Поэтому он остаётся на свободе до поры до времени, когда госпожа Яно всё же сможет перерасти своё горе и заявить на него. Задумавшись об этом, Дазай поначалу не заметил затихшего Чую. Тот вернул шляпу на макушку и хмурился, поджимая губы. Только увидев, как напряглись его предплечья, Осаму участливо склонил голову и попытался улыбнуться. — Не беспокойся. Рано или поздно его посадят. — Угу, — пробурчал Чуя. Просидев ещё с минуту, он немного расслабился и снова столкнулся взглядом с Дазаем. — Ты сказал «Юри». Это суперинтендант Игараси, которая приходила ко мне? — на кивок Дазая Чуя ухмыльнулся. — Твоя девушка? — Как ты понял? — Я запомнил запах её тела. От тебя совсем немного им веет. — Это уже начинает пугать, — нервозно вымолвил Дазай, подбоченясь на месте. — Давно вы встречаетесь? — Три года. — О… И… Как это? Дазай непонятливо нахмурился. — Что «как»? Встречаться? — Ну да… Целоваться там, спать, всё-такое… На секунду Дазай совершенно забыл, с кем он говорит. Вопрос казался до того абсурдным и детским, что он просто уставился на Чую и думал, что тот над ним смеётся или открыто издевается. Но потом до него дошло, и он, не сдержавшись, уронил челюсть. — Ты ни разу не… — Эй! — буркнул Чуя резко. — У меня всё было, ясно? Просто не по любви. Я спрашивал об этом. Как это ощущается, когда любишь? — Подожди, — Осаму мотнул головой, сцепляя руки в замок. — Ты говорил, что ни разу не общался с людьми близко, но, выходит, ты с ними… — Сейчас я спрашиваю. И это снова слишком личное, так что оставь это. — Ты невыносим, — Дазай снова упал лицом на стол, на этот раз спрятав его в руках. Говорить об этом открыто, смотря Чуе в лицо было как-то некомфортно. Вообще признаваться об этом вслух было до удушья противно – даже рядом с койкой Одасаку Дазай себе такого не позволял. — Я не уверен, что люблю её. То есть… я не люблю её. Вот так. Я не… — он протяжно вздохнул, всё же приподняв голову и посмотрев прямо на кицунэ, ужасно внимательно его слушающего. — Я не умею. Никогда никого не любил. Просто притворяюсь. — Зачем?.. — что-то в тоне Чуи говорило о том, что он глубоко расстроен, что делало весь этот разговор для Осаму ещё более трудным. Но, наверное, он мог рассказать это Накахаре. Доверить, точнее. Больше некому. — Я всегда ощущал себя так. Отстранённо, — он поджал губы, жуя свой язык пару секунд и тыкая концом пальца в блюдце, — не очень нормально, скажем, по людским меркам. Дело в том, что у моей матери шизофрения. И иногда я замечаю признаки расстройства в себе. Когда ты сказал мне о Кубирэ-они… Именно из-за этого я не поверил тебе. Потому что такое много раз случалось. И приходится притворяться, потому что люди, скажу тебе по секрету, те ещё чуткие твари. Отношения с Юри меня немного заземляют. Я почти могу поверить, что у нас и правда всё хорошо. Но это не так, — Осаму натянул улыбку и отрешённо посмотрел в сторону, — поэтому не могу ответить на твой вопрос. Хотя целоваться и спать с человеком, которого ты хорошо знаешь и которому частично доверяешь, довольно приятно. — М. — Почему ты всегда так делаешь? — Как? — М. — М. — Противная лисица! — Осаму засмеялся, нагибаясь к нему и врезаясь взглядом в чужую белозубую улыбку. — Что это значит? Ты недоволен? Ругаешься про себя? Смеёшься? Я не понимаю. — Это значит, что я думаю, — ткнув его пальцем в нос и чуть отодвинув от себя, ответил Чуя. — Привычка. А так… получается, ты её обманываешь. Так нельзя. — Я знаю, что так нельзя, умник. — Ты кобель. — Ох, ну спасибо, — фыркнул Дазай, скрестив руки на груди. — Что, если я не умею любить, мне нельзя ни с кем встречаться? — Ты не не умеешь, — Чуя покачал головой. — Все люди умеют любить. Это ваша природа. Только если это не психопат с атрофированными в конец эмоциями. А ты не такой. — Да что ты? У меня как раз проблемы с эмоциями. — И что ты тогда здесь делаешь, Осаму? — почти со скукой спросил Чуя. Что на это ответить, Дазай не нашёлся, лишь допив уже давно остывший тизан.