Violent cold

В глубокой ночи тонут и возрождаются плеяды звёзд, загораживаемые высокими тучными облаками. Лес встречает Чую любимыми запахами листвы, слабой моросью и давно оттаявшей землёй под подошвами берцев. В хвойном мановении он различает все звуки и запахи до тончайшей ноты, идя почти с закрытыми глазами. Ему не требуется открывать их – здесь он знает каждую тропинку, каждую ветку из тех, что непробудно лежат у корней многовековых деревьев, ожидая, когда на них наступят и разломят, разнося на несколько метров в радиусе короткий острый звук. Но для людей эта территория была с давних пор закрыта и невидима благодаря стараниям самого Чуи в попытке оградить их от самой жестокой и кровавой дьявольщины, которую он повидал за свою длинную жизнь. В этот раз он раскапывает могилу медленнее и спокойнее. Ему не требуется проверять, там ли осталось это чудовище – он знает, что да. Он слышит стук его сердца, когда слой земли над гробом становится незначительным и не достигает метра – уже совсем близко. Вот лопата ударяется о крышку, вот она втыкается в землю. Чуя садится сверху, скрещивая ноги. Его окутывает сырая, наполненная червями земля, и на этой глубине ему совсем немного, но становится не по себе. Надо было зарыть его куда глубже. Накахара снимает шляпу, стискивая в пальцах её края. Затем стучит трижды по крышке и громко говорит: — Доброй ночи, сволочь. Ровное сердцебиение не нарушается. — Я знаю, ты меня слышишь. Так что давай без этой драмы. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. — Третье июня две тысячи двадцать пятого года. Считать разучился? Бум. Бум. Бум. Бум. — Да, у меня отрос хвост, мудила. Так что выкуси и не надейся – ты оттуда не вылезешь. Ночное безмолвие прорезал шум крыльев – высоко над головой пронеслась сова, выцепившая в ночи грызуна и устремившаяся по его следу. Чуя подпёр голову кулаком, скучающе слушая стуки сердца и раздражаясь от каждого из них. — Я пришёл по делу, так что закрой варежку. В городе что-то происходит, и я не понимаю, кто этому виной, — он шкрябает ногтем по поверхности дерева, вставляя себе занозы и таким образом успокаиваясь. Гроб не гнил вопреки влажной почве – Чуя отдал много, слишком много для того, чтобы он никогда больше не выбрался на свет. — Демоны то и дело вылезают отовсюду, распугивают народ и жрут души, хотя я справляюсь с тем, чтобы их отлавливать. Я не могу всё бросить и сорваться к матери Инари, потому что в любой момент, я это чувствую, что-то пожалует сюда из другого мира. Что-то сгущается в воздухе. И пахнет странно. Не просто смертью – живой кровью. Ты знаешь, что это? Чудовище упорно молчит – сердце бьётся ровно и стойко. Чуя начинает закипать и ударяет кулаком по гробу. — Говори, мерзкая тварь! И он говорит. Что бы это ни было, ты не справишься. Нос не дорос, малявка. Так что единственный способ спасти обожаемый тобою остров – это освободить меня. Чуя скалится, несдержанно по-животному рычит и безостановочно машет пятью сильными хвостами. — Не хочешь помогать – твоё дело, — сухо выдаёт он, поднимаясь. — Сам разберусь. Как и всегда, в общем-то. Покинув лес уже на рассвете, Чуя бесшумно и неуловимо прыгает по крышам домов едва заметной тенью. Его волосы путает игривый ветер, норовя снести с головы шляпу. Кицунэ придерживает её на макушке одной рукой, пробегая по парапетам, перепрыгивая выходы для вентиляции и минуя улицу за улицей. С этой высоты Саппоро кажется почти таким же, каким Чуя его помнит ещё со своей лисьей высоты в пятьдесят сантиметров. Многое поменялось – город оброс холодом технологичного мира, леса поредели, а некоторые и вовсе исчезли навсегда, оставив после себя лишь отголосок в памяти Накахары. Но люди, какими бы отличными они ни были от тех, которые существовали при его рождении, не изменились. Да, они по-другому разговаривают, по-другому себя ведут, стали менее кровожадными и опасными, но это всё ещё люди, которых Чуя любит и защищает изо всех сил. Для которых он – всего лишь миф, сказка, невидимка, вымысел, запечатлённый на страницах детских сказок, и глупость. Люди же для него – вся его жизнь. И одного из них он стремится защитить и спасти особенно сильно. Он прыгает на подоконник раскрытого настежь окна и замирает, сидя на корточках. Поза спящего Дазая нисколько не изменилась – одна рука свисает вниз, левая нога согнута в колене, вторая вытянута на всю длину кровати, а стопа нависает над полом. Его бледное лицо наполовину закрывают волосы цвета горького шоколада, измявшаяся рубашка задралась до лопаток, оголяя упругие мышцы спины. Вопреки всем запретам и негласным законам, Чуя улыбается и бесшумно дышит, разглядывая его долгие минуты. Его комната, в которой застоялся запах пота и алкоголя даже с открытым на всю ночь окном, так похожа на него: сплошной бардак. Обронённые тут и там нелепые шутки, косые хитрые взгляды в завалах грязного белья, по-странному гениальные мысли на бесчисленных смятых страницах, невысказанные сомнения и непрожитая боль в слое пыли на подоконнике. Такой запутанный человек, такой сложный человек, и такой интересный для Чуи. В таком положении кицунэ охраняет его ровно до семи часов утра, когда человеку следует проснуться и поехать на свою человеческую работу. Накахара пёрышком спрыгивает на пол, почти крадётся к постели и замирает рядом с оставленным у кровати ведёрком, которое оказывается чистым вопреки ожиданиям. — Осаму, — Чуя шепчет, и желая, и боясь его разбудить, потому что это, наверное, должно пугать – когда с закрытой на все замки дверью квартиры ты просыпаешься от чужого голоса. — Осаму, — говорит он уже твёрже. Дазай спит, как убитый, продолжает смотреть свои человеческие сны, и Чуя не придумывает ничего лучше, чем нагнуться к его лицу, обдавая горячим дыханием. Подцепляет двумя пальцами прядь, закрывающую ухо, и не может себе отказать задержаться в таком положении, игнорируя неприятный запах. — Дазай. Осаму даже не замечает, что рядом с ним кто-то есть, и это бесчестно, безнаказанно и несправедливо отдаёт в лисьи лапы всю власть над человеческой жизнью и телом. Осторожно сглотнув, Чуя снимает перчатку и прикладывает ладонь к его шее. За всё время, что он провёл с Дазаем, он так ни разу и не уловил хотя бы каплю его души – ни запаха, ни её ауры, ничего. Поэтому сейчас он пользуется случаем и пытается через кожу, мышцы и гортань подобраться своей энергией внутрь. Он чувствует путающуюся сеть вен, считывает скорость течения крови в его теле, и кружит рядом с сознанием Осаму. Если бы Чуя был куда старше, он мог бы управлять сейчас его снами, мыслями и желаниями. Но он бы так никогда не сделал – это участь настоящих демонов. Ему же просто хочется убедиться в том, что волнует его с самой первой их с Дазаем встречи. Он сжимает пальцы сильнее, проталкивая свой дух глубже. Ещё чуть-чуть… — Я, конечно, люблю, когда меня придушивают, — приглушённо раздаётся снизу, — но что-то не помню, чтобы я рассказывал тебе о своих предпочтениях. Чуя отскакивает к окну ещё до того, как Дазай открывает глаза и приподнимает голову с подушки. Накахара уже сидит на подоконнике, болтая одной ногой, и нервно улыбается. Он почти коснулся её, но этого было недостаточно. — Доброе утро. Дазай сонно моргает – так медленно, что за это время Чуя мог сбегать по крышам на другой конец города, вырыть пару могил и прибежать обратно – потом зевает во весь рот и смотрит на левое запястье, где должны быть его часы. — Семь утра, — помогает ему Чуя. — Не знал, что лисиц можно использовать как будильники. Кицунэ продолжает наблюдать за ним совершенно бессовестным образом. Он и так уже нарушил около пятидесяти своих же законов за последние пару месяцев, так что ему становится всё равно. В его долгом бесполезном существовании наконец появилось что-то, ради чего он готов рисковать оказаться сосланным в Ёми за такую вольность. У него появился настоящий друг. У него появился человек, который в данный момент лениво шевелился в попытке выудить занемевшую руку из-под подушки и подвигать пальцами. — Ты… так и будешь тут сидеть? — прочистив горло, спрашивает Дазай, явно удивлённый. Чуя и сам не понимает, что на него нашло – он никогда не инициировал их встречи ранее, держась на расстоянии, разве что прошедшей ночью помог ему добраться до постели, оставил стакан воды и выпрыгнул в окно, исчезнув в тени. — Я тебе мешаю? — Мне немного стыдно. — Это что-то новое, — Чуя смеётся, наблюдая за проявляющейся виной на чужом лице. — Ничего. Как ты вчера сказал? Бывает. — Спасибо, — Дазай опускает голову, распутывая пальцами волосы. — Мне вчера было дерьмово. — Сейчас, видно, тоже не особо хорошо? — А ты догадливый, — Осаму в раздражении кривит губы, поднимается, слегка пошатываясь, и глубоко вздыхает, пытаясь отогнать тошноту. — Кицунэ случаем не снимают симптомы похмелья? — Может и снимают. Чуя протягивает ему ладонь, которую так и не спрятал за тканью перчатки. Дазай тупо таращится на неё в одолевающих сомнениях, пока Накахара сдерживает себя от смеха. — Давай, — он показательно трясёт рукой, — не бойся. Я просто передам тебе немного энергии. Всё с такими же сомнениями Дазай подходит и, колеблясь, сжимает его ладонь в своей. Рука Дазая чуть больше, с длинными, немного костлявыми пальцами, прохладная по сравнению с кожей кицунэ. Идеальная, думает Чуя, пока в их соприкосновении слабо вспыхивает золотистое свечение. Но его душу он так и не ощущает. Это заставляет напрячься, потому что такого сокрытия среди людей Чуя не наблюдал давно. Может, даже никогда прежде. Он оставляет в покое Дазая, пришедшего в себя от малой порции лисьего духа, покидает его квартиру всё так же через окно и уносится в свой дом. Ему надо очень хорошо подумать прежде, чем он совершит огромную и непростительную глупость. Весь день он отсиживается в своей спальне на втором этаже, вертя в руках один из своих дневников, которые он вёл все эти года, чтобы чувствовать себя менее одиноко. Он листает самый первый, где почерк неразборчивый абсолютно, потому что тогда он только-только учился управляться с пером и чернилами, но он хорошо помнит почти все мысли, которые в него записывал. С. был самым добрым существом, которого я знал. Доброта ощущалась даже от его взгляда, когда он смотрел на такое ничтожное создание, как я. Его голос тихим, сокровенным звуком навсегда останется во мне. Я люблю С. так же, как он когда-то любил меня. Любил глупую маленькую лису, которую… Дальше Чуя пролистывает, затыкая внутри себя чёрную дыру, которую ни в коем случае нельзя заполнять чем-то иным, кроме пустоты. Иначе случится ужасное – чудовище, зарытое под землю, прорвётся сквозь его печать и уничтожит как минимум половину населения Хоккайдо. Он листает события войн, написанных собственной рукой, проходит одну эпоху за другой, затем откидывает дневник, доставая другой. Пожелтевшие листы являют ему события далеко не прошлого – в этом убогом корявом почерке отражается он сам. Всё это он помнит до мельчайших деталей, даже если многое желал забыть и похоронить вместе с монстром, угробившим пятьдесят лет его жизни. Ему надо просто убедиться. Просто проверить. Сегодня я наконец смог нарисовать С. Он получился очень похожим, по крайней мере, таким, каким остался в моей памяти. С. был безмерно красивым для обычного человека, как и его душа, так что не думаю, что получилось передать черты его лица своей корявой лисьей лапой на все сто. Чуя прожигает взглядом портрет, который нарисовал больше ста лет назад. Эти глаза, эти губы, нос, даже волосы до последней прядки – он помнит это именно так. Именно таким он увековечил его своими лисьими глазами в памяти. Всё-таки получилось очень похоже. На все сто. — Это невозможно, — шепчет он вслух, сползая спиной по боковине стола и подтягивая к себе колени. — Этого не может быть. Но это было, и это каким-то образом возможно. Ему нужно дотронуться до души Дазая каким бы то ни было способом, иначе он сожрёт самого себя заживо от стенаний, которым ни в коем случае нельзя позволить пустить в нём корни.

***

Рюноске не любит свою работу. Он не любит полицейский участок, в который сейчас заходит и, не отвечая на приветствие дежурных, с мрачной миной идёт к лестнице в конце коридора. Он не любит запах холодных стен, не любит горящие двадцать четыре на семь лампы, встроенные под потолком. Не любит приглушённые закрытыми дверьми громкие разговоры – от них никогда не веет ничем хорошим. Он не любит свои знания и способности, потому что его никогда не уволят за то, что он плохо выполняет порученную ему работу, ведь он делает это безупречно, даже если ненавидит. Что он по-настоящему любит – так это свою сестру. Именно ради неё он приезжает сюда каждый день. Именно ради неё сейчас топает в тяжёлых ботинках на второй этаж, игнорируя чьё-то приветствие. Он знает, что его здесь тоже не особо-то и любят – с его характером рядом больше нужного задерживаться никто желания не изъявляет. Но он всё ещё остаётся профессионалом в своём деле, поэтому после бессонной ночи оказывается у закрытой двери и трижды громко стучит, не дожидаясь ответа и заходя. — Рюноске. Старик Хироцу лишь слегка наклоняет голову в приветствии. Акутагава отвечает ему тем же, слегка застопорившись – он не знал, что криминолог тоже будет в кабинете Игараси. Видимо, он зашёл не вовремя, что заставило его сжать листы с распечатками и смять их край. — Проходи, — хрипло говорит Юри. С первого взгляда на неё он замечает что-то странное. Обычно она улыбается ему вопреки его сложившейся репутации. Акутагава был уверен, что она прекрасно понимает, что он не особо её жалует, но она всё равно оставалась располагающей. Сейчас же она была напряжённой. — Так, — говорит она, когда Рюноске садится в свободное кресло рядом с Хироцу, — правша, да? — Да, — отвечает Рюро, сложив морщинистые руки на колене. — В этот раз это правша. И ещё: прежней ДНК не нашли. — Отпечатки? — Мы рылись по всей квартире. В основном это следы самого погибшего Кацу Мураты, но на окне мы обнаружили смазанное пятно, — он вздыхает, отвечая на прищуренный взгляд Юри своим уставшим, — даже электронография ничего не дала. Ноль. — Ноль, — тихо повторяет Игараси, утыкаясь в свой телефон, лежащий на столе. Акутагава внимательно следит за её действиями, замечая, как она проверяет пустые уведомления, заходит в чат мессенджера, где белым висят лишь её многочисленные сообщения, оставшиеся, судя по всему, без ответа. Оказавшись пойманным её взглядом, Рюноске быстро косится в сторону, и так, впрочем, догадываясь, с кем была эта переписка. Слушок о том, что Дазай и Юри поругались, разошёлся по участку очень быстро, и сейчас её настроение только подтверждало, что они действительно были в ссоре. Рюноске старался не быть козлом, но он поймал себя на том, что немного рад. — И ДНК на ремне, — продолжает Хироцу, слегка хихикнув, нервно и дёргано, чем привлёк внимание обоих. — Не поверите. — Я не могу вам не верить, Хироцу-сан, — однобоко шутит Юри. — Чья она? — Тору Казама. Акуатагава несдержанно поднимает брови, удивляясь такому повороту. Казама, которого оправдали в подозрениях по поводу прошлого убийства – и здесь? Какой-то бред. — Проверили протокол об обыске в его доме? — выпаливает Юри. — Был этот ремень там? — Числится. — Как странно. Акутагава говорит это себе под нос, но его прекрасно слышат, и теперь они оба пялятся на него. Он может лишь нахмуриться и пожать плечами – этого достаточно, чтобы они отвязались. Наверное. — Надо проверить ещё раз и запросить ордер, — командует Юри. Говорила это она скорее сама себе, потому что Хироцу – криминолог, а Акутагава – программист, и они этим не занимаются. Она спешно принялась что-то печатать в мобильном, уже в другом диалоге – да, Рюноске подглядывает, и нет, ему не стыдно. Его работа состоит в том, чтобы добывать информацию изо всех щелей, и он активно практикует это даже там, где его работа заканчивается. Хироцу оставляет их наедине, и ещё с минуту они просто сидят молча. Акутагава смотрит на Юри, а она – всё также в молчащий с другой стороны диалог. — Так ты пришёл просто посидеть или что-то нашёл? — спрашивает Юри, выгнув бровь. Ну и стерва, думает Акутагава, положив на стол распечатки, которые Игараси мало интересуют. Главная проблема работы под её начальством – а для него это были одни сплошные проблемы – это то, что Юри любила слушать информацию из первых уст, а не читать её с бумажек. Так лучше усваивается, говорила она всегда. — Мамору писал и Мурате. Но тот не ответил ни разу и заблокировал его. — Хм, — Юри поджимает уголок губ, отрываясь наконец от мобильного и смотря Рюноске в глаза, — но ты бы не пришёл ко мне просто с этим, да? Отдать ей должное, Юри всё-таки умна. Поначалу Акутагава относился к ней очень скептически, попав под её руководство – ещё более скептически, когда начал видеть вьющегося рядом с ней Дазая – но она занимала своё место по праву. Это понимали все, и даже Рюноске, который не был объективным в её сторону, это признавал. — Я пошарился в его ноутбуке, — начал он, потирая покрасневший от сидения перед экраном глаз, — связался с провайдером, чтобы проверить все сайты, которые он посещал. Последний месяц он активно торчал в электронной библиотеке. И всегда открывалась страница с Кодзики. — Кодзики? — Я полистал, — вздыхает он тяжело, потому что это было особенно утомительно, — это синтоистское писание начала восьмого века. Трудно сказать, что это вообще такое… Там есть историческая хроника, какие-то древние письмена и легенды. — Там могут быть описаны какие-то ритуалы, содержащие в себе что-то похожее на… — Я не вчитывался так сильно, — обрывает её Рюноске с недовольством, уже зная, что ему действительно придётся теперь по ночам изучать эту тарабарщину, — полистал, — повторяет он. — Никаких пальцев отрубленных не встретил. — А можно как-то отследить, что именно из Кодзики читал Мурата? — Не поверите, но там сплошняком идёт одна сайтовая страница. Так что… — Я поняла тебя, — вздыхает Юри, откидываясь на спинку. Минуту она молча смотрит Акутагаве в район шеи, видимо, раздумывая над чем-то, а потом осторожно говорит: — нам придётся в этом порыться, Рюноске. — Нам? — с сомнением спрашивает он. — Я не такая сука, как ты думаешь. Юри улыбается, чуть розовея в щеках, и Рюноске понимает, что да: она давно знала, как он к ней относится. Ему не становится совестно или стыдно, но он всё равно опускает взгляд на свои распечатки, потому что ему не нравится, что она старается наладить их взаимоотношения. Ему не хочется к себе доброго отношения с её стороны, потому что тогда его неприязнь к ней будет слишком абсурдной. Ему думается, что он ужасно поступает с ней, но, чёрт – он просто по-глупому и по-человечески ревнует. — Я лишь думаю, что у вас и так полно работы, — он со смирением тянется к листам, на которых распечатал Кодзики супер мелким шрифтом, потому что там было около трёхсот страниц бесконечных иероглифов, употребляемых ещё и в старом стиле с применением китайских знаков. Юри останавливает его, выхватив листы и оценивающе прикидывая объём работы. — Нужно припахать ещё кого-то, — она делит их на три стопки, замечая, что в составе писания три свитка. — Как думаешь? — Мне, честно, всё равно. Я бы не хотел читать это один, — облегчённо выдыхает он, забирая из её рук две части. — На твоё усмотрение тогда, — отвечает Юри, снова возвращаясь к телефону, будто забыв о том, что ей надо запросить ордер. Акутагава оставляет её и уходит, бесцельно блуждая по коридору. Свободной рукой он выуживает из кармана телефон и вертит его в ладони, раздумывая, стоит ли самому написать Дазаю. В принципе, у него прямо сейчас в руках буквально был прекрасный предлог – он мог свалить именно на него третью часть, которую надо изучить. Он журналист, он много читает и умеет обрабатывать информацию, а, что ещё прекраснее – он обожает соваться в чужие дела, что делает его просто замечательным особенно сейчас. Загоревшись, Рюноске приподнимает уголок губ, открывая их пустой диалог и почти набирает сообщение, но потом осекается. Он выставляет себя полным дураком и перед Юри, и перед Дазаем. И перед самим собой в частности. Закатив глаза, он возвращается обратно и резко отшатывается, когда его огревает по лицу рьяно открывшаяся дверь. — Блять! Он роняет листы на пол, прикладывая к пострадавшему и заходящемуся в боли носу ладонь. Вроде не сломан. И кровь даже не идёт. Удивительно, с его-то здоровьем – от физических нагрузок в его жизни остался разве что подъём по лестнице в участке пару раз в день. Он со злобой смотрит на виновника своего несчастья, начиная беситься ещё сильнее. — Прости, — Ацуши кривит губы, сгибая в безмолвном сожалении свои пальцы, — я не видел тебя. — Ещё бы ты видел, — бурчит Рюноске и приседает, начиная собирать раскиданные листы. Он надеется, что Накаджима просто проигнорирует его проблему, но, конечно – он садится рядом и помогает ему. — Иди, куда шёл. — Да извини, ладно? Я правда не специально, — недовольно отвечает Ацуши, собирая всё в ровную стопочку далеко не в правильном порядке. — Что это? — он поднимает одну из страниц к глазам, начиная вчитываться. — Это Кодзики?.. — Ты знаешь, что это такое? — недоверчиво спрашивает Рюноске. — Я ходил в воскресную школу, когда был мелким, — с улыбкой отвечает Ацуши, перехватывая его взгляд. — Отец заставлял. — Это разве не осталось в прошлом веке? — смеётся Акутагава, наклоняясь обратно и сталкиваясь с чужой рукой. — Ага. Как и мой отец. Накаджима перехватывает лист из чужой ладони, распрямляя его и отправляя поверх стопки. Затем поднимается следом за Акутагавой, не спеша протягивать ему листы обратно. Рюноске склоняет голову, удивляясь тому, что этот паренёк, наверное, впервые за их знакомство не кажется ему беспросветно глупым и безнадёжным. Он по одному отгибает бумаги, пробегаясь по ним взглядом, и тут Акутагава понимает, как же на самом деле хорошо, что Ацуши долбанул его дверью по лицу. — Ты хорошо их помнишь? — с надеждой спрашивает он. — Ну так. Общее содержание. — Отлично, — он хватает Ацуши под локоть, утаскивая в сторону лестницы, чтобы подняться на третий этаж к своему кабинету. — Это просто великолепно, грёбаный ты придурок. — Это ты меня хвалишь или ругаешь? — Это я констатирую факты, Ацуши, — он открывает дверь, усаживая офицера на своё мягкое кресло и кладёт ему на колени остальные распечатки, нависая сверху. — Сиди и читай. — Зачем? — Накаджима обращает к нему лицо, поднимая брови. — Зачем они тебе вообще нужны? — Это как-то связано с убийством Кацу Мураты, — объясняет в приподнятом настроении Акутагава, пододвигая обычный стул и садясь напротив. — Он чуть ли не каждый день зависал над этим писанием, и я думаю, там есть что-то, что нам поможет. — Типа… всякие оккультистские штуки? — улыбается Ацуши. — Типа. Так что давай, вперёд.

***

Вечер тихо заполнял улицы города, прокрадываясь по земле шипением ветра и шумом мелкого дождя. Проливной, прохладный, невесомый, почти неощутимый на коже – самое то для начала лета, чтобы смыть осевшую на стенах и крышах домов городскую пыль. Мерцающий синий струился с центра небесного купола, попадая в ловушки загорающихся фонарей и фар, оставляющих на его бестелесном воплощении сотни и тысячи дыр, похожих на ту, что была глубоко в теле самого Чуи. Накахара бродил по родным улицам в полном забытье. То и дело поднимал руки к груди от страха перед тем, что собирался сделать. Нервно облизывал губы горячим влажным языком, поджимал плечи, оглядывался – увидь его сейчас какой-нибудь заблудший демонёнок, разразился бы истерикой. Чуя выпрямлял спину, сворачивал на нужную улицу, смотрел по сторонам и вновь скрывался в переулках, горбясь и пугая своим странным поведением гуляющих с детьми родителей. Да, сейчас им и правда стоит его бояться, потому что Чуя не был уверен, что он в себе и что он себя контролирует достаточно для того, чтобы избежать последствий. За всю жизнь он ошибался много раз. В основном из-за того сгустка мрака и зла, которое теперь пролёживает свои вечные года в толще земли. Чуя всегда обдумывал множество раз прежде, чем что-то сделать. Сегодня он обдумал свой ещё не совершённый поступок миллионы раз – на кону было слишком много. Он не знал, навредит он таким способом душе, которая от него явно прячется глубоко в теле. Может, Дазаем снова кто-то овладел, и он – всего лишь оболочка, призрак бывшего Осаму, которого Чуя успел узнать. В любом случае, чтобы огородить и себя, и его, и окружающих его людей, Чуе надо было убедиться в том, что душа Дазая на месте, что её никто не забрал и она не разрушена. И, конечно, ему надо было почувствовать её вкус в своих личных низменных целях. Когда он слышит знакомый двигатель белой хонды, гудящий ровно и почти не раздражающий его чуткие уши, Чуя снова выходит к своему дому с главного фасада. Он смотрит, как Дазай выключает фары, проворачивает и достаёт ключи и наконец выходит, замирая со стороны водителя. — Меня это уже начинает пугать, — улыбается он. Чуя без труда угадывает в его голосе радость от того, что кицунэ позвал его к себе после работы, отчего становится ещё тоскливее. Он ведь наверняка сделает Дазаю больно. Он не хочет этого делать, но это стало уже не просто необходимо – без этого Чуя не сможет спокойно существовать дальше. — Разве у лисицы нет своих дел? — с той же усмешкой, слегка взволнованной, уже такой привычной, Осаму подходит к нему и склоняет голову к плечу. Чуя не может смотреть в его лицо, он только-только привык к этой схожести, но сейчас это ощущается ещё острее. Потому что Дазай смотрит на него так по-доброму. Так похоже. — Мне надо поговорить с тобой, — бубнит Чуя, хватая его за руку и утаскивая в сторону от своего дома в тень. — Можно я сначала хотя бы зайду отлить? — Нельзя. Осаму недовольно ворчит, поправляя сползшую по плечу сумку, и вдруг резко тормозит, понимая, что Чуя уводит его туда, где не будет лишних глаз. — Куда ты меня тащишь? Они стоят у подъёма небольшого холма, на котором возвышается дом Накахары. С этой стороны находится лишь подъездная дорожка к гаражу, где почти беспробудно отдыхает внедорожник кицунэ – ему нет надобности в его пользовании помимо далёких поездок в лес или горы. Игнорируя вопрос, Чуя сжимает ладонь Дазая сильнее и идёт вперёд. — Чуя. Он запечатывает своё сознание, останавливаясь у опущенных ворот гаража, но Дазая из хватки не выпускает, чувствуя, как напрягается его тело. Если он начнёт бояться, это будет уже опасно. — Что ты, мать твою, делаешь? — уже настойчивее спрашивает Осаму, пяля взглядом в его шляпу. — Прости меня, — Чуя закрывает глаза, выпуская тихий стон. — Пожалуйста, прости. — За что? — Дазай переходит на вкрадчивый шёпот, склоняясь к нему и чуть обходя, чтобы видеть его лицо. — Чуя, да что с тобой? Он сейчас так близко, что Накахаре не придётся использовать много силы. Это делает ситуацию чуть лучше, так что Чуя лишь слабо улыбается и распахивает свои глаза, горящие пронзительным голубым светом. Оттеснённый к воротам, Дазай первую секунду лишь раскрывает от неожиданности рот и вжимается спиной в холодный металл, шокировано смотря на кицунэ, который кладёт руку на его затылок и сильным рывком, который преодолеть человеку просто не по силам, тянет его голову вниз. Губы Дазая прохладные и сухие. Чуя старается не придавать значения тому, насколько они мягкие и как легко их раскрыть языком, чтобы пролезть дальше. Второй рукой кицунэ упирается человеку в грудь, заключая его в буквальную клетку из своих конечностей и металла позади него. Дазай тяжело и весомо выдыхает ему в рот от непонимания и промелькнувшего испуга, и Чуя жмурится до искр перед глазами, когда тот начинает сопротивляться, смыкая зубы и пытаясь отстраниться, толкая его в плечи. Но он всего лишь человек, а Чуя – поганый демон, чей статус сейчас оправдывает себя как никогда. Он вторгается сильным языком в рот, сталкиваясь с языком Дазая и прижимая его к нижнему ряду зубов. Дазай мычит, делает шаг в сторону – Чуя двигается за ним, не давая даже вздохнуть. Он сжимает пушистые волосы на чужом затылке сильнее, склоняя его ещё ближе, отчего почти до боли упирается носом в чужую щёку. И наконец самым кончиком языка достигает горла, чувствуя её. Он лижет душу Дазая, которая так рьяно хочет от него спрятаться, пробует её до самой глубины и громко неосознанно выдыхает. Это не она. Это не та душа, которую он когда-то любил, не та, что снилась ему в тёплых, объятых солнечным блеском шестнадцатого века снах. Их фундаментальная до последней ресницы схожесть – всего лишь совпадение. Мерзкая шутка генетического кода. Душа Осаму Дазая холодная, её цвет – разведённый белой краской голубой с вкраплениями замёрзших кристаллов, которые ранят и обжигают льдом. Его душа похожа на земли Антарктиды, похороненные под тоннами снежного покрова и никогда не знавшие жары и палящих лучей солнца. Язык Чуи почти немеет от этого снега, который неожиданно нападает на него, глушит его огонь и температуру тела, и Чуя резко отлипает от чужих губ, чувствуя, как на его языке появляется фантомная корка льда. Он смотрит на Дазая, взгляд которого больше не кажется обеспокоенным и пугливым. Его глаза становятся двумя тёмными колодцами, из которых давно убежала от страха вода. Чуя даже не заметил, что в какой-то момент он перестал сопротивляться и положил руки на его талию, ответно прижимая к себе. — Я, — тихо выдыхает Дазай, разлепляя покрасневшие губы, — нравлюсь тебе? Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Чуя открывает рот в попытке объяснить, что это совершенно, абсолютно, радикально не то, что означает на языке людей. Это был не поцелуй, это была проба его души, и это было сделано лишь с одной целью – узнать её вкус. Но то, как смотрит на него Дазай сейчас, пугает уже самого кицунэ, убравшего от него руки и практически повисшего в кольце чужих предплечий. — Осаму… — Чуя жмурится повторно, когда Дазай склоняется и целует его. Целует. Не так дико и бешено вторгается в его рот, как сделал это Накахара. Он делает это нежно, чутко и, блять, настолько приятно, что Чуя забывается на долгие секунды, расслабляя губы и позволяя поцеловать себя. Это что-то совершенно не похожее на вкус души, которую только что пробовал Чуя. Это не дикий холод заброшенных земель, не лёд и не морозные ветра, бушующие на дне одичалого космоса. Это похоже на родную постель из еловых ветвей, на запах едва наступившего лета, и это то, что никогда не испытывал Чуя. Это настоящий, желанный поцелуй, от которого плавит губы из-за трепета и хрупкости, которые Дазай ему дарит своими касаниями, заставляя дышать его жизнью. Но в момент, когда Чуя понимает, что именно он делает с человеком, его прошибает холодный пот. Он упирается в грудь Дазая кулаками, безмолвно прося отойти и отворачивает голову, ловя влажный поцелуй скулой. — Прекрати. — Почему? Чуя смотрит на него и не понимает, что на него нашло. Он сглатывает мат, потому что, да – он сам это начал. Дазай просто не понимает, что именно он делал языком в его рту, и ему надо срочно открыть рот и объяснить ему прямо, но он снова пойман чужими губами с привкусом льда и крепкого кофе, что делает их ужасно притягательными. Но так нельзя. Это разрушит жизнь Чуи и целого острова. Чуя слегка толкает его от себя, но когда это не возымеет никакого эффекта, он закипает и кричит ему в губы: — Прекрати сейчас же! И толкает его в разы сильнее. Пытаясь уйти от чужих поцелуев, Чуя не заметил, как они отодвинулись на метр от ворот, стоя посреди тротуара. Сейчас же Дазай почти пролетел это расстояние, ударившись головой с таким громким звуком, что могли услышать даже запертые в доме соседи. Чуя смотрит, как он падает на землю с закрытыми глазами, как скатывается в этом падении сумка с его плеча, слышит, как бьётся ребром о плитку лежащий в ней ноутбук, и замирает. Он переводит взгляд на свои руки, которыми только что толкнул Дазая так сильно, что тот потерял сознание. Кицунэ делает осторожный шаг назад, пятится дальше и в секунду отпрыгивает к стене соседского дома, накрывая голову, с которой упала шляпа, дрожащими руками. — Боже… Боже, нет… Он садится на корточки, не контролируя сбивчивое дыхание, прикрывая чувствительные уши ладонями и выдыхает воздух безобразными, неаккуратными порциями наружу. Его атакуют звуки вечера, сгустившиеся запахи, его хвосты в волнении бьются о землю и о его собственные плечи, пока он пытается справиться с настигнувшими врасплох паникой и страхом. Он ударил человека. Он ударил Дазая. Он лишил его сознания. — Господи… — он затыкает себе рот, бездумно смотря под ноги и ожидая своей скорой смерти. Дазай так и лежит на земле. Отсюда Чуя слышит его слабое дыхание, подскочивший пульс и чуть расслабляется, понимая, что хотя бы не убил его. Он настолько забылся, что не сдержал свою животную силу и практически впечатал его головой в стену всей своей мощью. Когда по главной дороге проносится машина, на секунду осветив лежащее без движения тело, Чуя подрывается и перемещается обратно, присаживаясь на колени. Подбирает свою шляпу, возвращая на законное место, гладит пальцем разбуженную нервами хозяина Порчу, и со всей аккуратностью прикладывает ладонь к щеке Дазая. — Ты слышишь меня? Более тупого вопроса, который можно задать человеку без сознания, пожалуй, не существует. Пальцы Чуи крупно дрожат, когда он снимает перчатки и укладывает ладони на чужую шею. Да, надо просто вернуть его в чувства, извиниться, объясниться и… Он одёргивает ладони с молниеносной скоростью, только сейчас в полной мере осознавая, что произошло. Дазай подумал, что нравится Чуе. И поэтому он потянулся к нему сам. Потому что Дазай... — Нет… — Чуя неверяще мотает головой, смотря на его бессознательное лицо, и опускает руки вдоль тела. — Почему… Он не может быть в этом уверен. У Осаму есть девушка, которую он, как заявил сам, не любит. Но она всё ещё девушка. Она женщина, а Чуя нисколечки не женщина. Чёрт, Чуя даже не человек. Он просто не может… Или может? Полный раздрай в голове останавливает Чую выводить Дазая из этого состояния. Вместо этого он просовывает руки под его тело – одну под сгибом коленей, вторую под плечами – и поднимается с ним на руках. Брошенную сумку подхватывает в воздух слетевшая с шеи Порча, на что Чуя с благодарностью разбито ей улыбается и велит спрятаться в доме, где всегда открыто витражное окно второго этажа со стороны двора. Через него он забирается следом вместе с Осаму на руках, отмечая, что он совсем не тяжёлый для Чуи. Ведь Чуя – демон. Он такое же чудовище, как и то, которое похоронено им заживо больше четырёхсот лет назад. Он подходит к своей кровати и бережно укладывает Дазая на край. Пульс того успокаивается, дыхание слабо, но раздаётся – ему просто нужно время. Как и Чуе, который в полной растерянности просто смотрит на человека, на его порозовевшие губы, которые ещё несколько минут назад целовали Чую так, будто он не является ужасным монстром, косящим под овечку. Это так неправильно. Так противоречиво и недостойно, что Чуя больше не позволяет себе находиться с ним в одной комнате и выходит из неё, сбегая на первый этаж и закрываясь в собственной ванной.

***

— "Потому, думаю я, то место, что у меня на теле слишком выросло, вставить в то место, что у тебя на теле не выросло, и родить страну,— севшим и совершенно бесцветным голосом бубнит Акутагава под нос, смотря в экран телефона, который навёл на страницу Кодзики. —Ну как, родим?" Это что за хуйня вообще?— он почти стонет, падая лбом в стол. — Древнее японское порно? Серьёзно? — Это же самое начало, — вздыхает Ацуши, перехватывая из его руки лист. — Не думаю, что нам требуется читать о зарождении мира. Рюноске не отвечает и лишь громко сопит с закрытыми глазами. Его голова раскалывалась, в ушах стоял гудящий шум, а в глазах уже как пару последних часов всё расплывалось. Они просидели с Ацуши над этим дерьмом до позднего вечера, когда в отделе почти никого не осталось, и не выяснили ничего стоящего. Сплошные легенды, мифы, пустые разговоры богов друг с другом – Рюноске чувствовал сплошной мусор в своей и без того больной голове. — Эй. Акутагава не реагирует, желая поспать хотя бы пятнадцать минут – вполне себе полноценный перерыв, за который он успеет посмотреть полтора сна, в которых теперь будут без конца плясать глупые божки и герои древности над бурлящим демонами Ёми. Когда его головы ненавязчиво касаются прохладные пальцы, Рюноске слегка хмурится. Хочет, точнее, нахмуриться, но у него попросту нет сил даже на это. Он лишь открывает один слезящийся глаз и пытается посмотреть на Ацуши с недовольной миной. Но тот выглядит не менее херово, чем сам Акутагава: светлые волосы в беспорядке, под ещё совсем юными глазами мешки, а губы бледнее обычного. — Кажется, у тебя температура, — изрекает Ацуши, ощупав его лоб и убрав руку. Программист только перекладывает голову в другую сторону, обращаясь к двери. Конечно, температура. Он удивлён, как он ещё в обморок не свалился после нескольких суток изучения чужого ноутбука и копания в грязном белье – особенно нелюбимой части его работы, когда ему приходится натыкаться на всякую запрещёнку в виде порно или подобных вещей. — Что ты так убиваешься? — почти с обвинением говорит Ацуши. — Это из-за… Гин? Так же зовут твою сестру? — Откуда ты знаешь? — здесь Рюноске всё-таки выпрямляется, прокрутив затёкшими плечами и замыленным от бессилия взглядом разглядывая офицера. — В смысле, откуда, — он слабо улыбается, утирая забившийся из-за пыли нос, — я же коп. Акутагава прыскает – что-что, а слово «коп» Накаджиме не идёт вообще ни капли. — Она поступила в универ в прошлом году, — делится Рюноске без особого удовольствия. — В Токио. Обходится в копеечку. Раз ты смотрел моё досье, знаешь, что мы детдомовцы, — он непроизвольно морщится. — Ты крутой брат. — Я обычный брат. Не оплати я ей обучение, я был бы говняным братом. А крутой брат, наверное, ещё бы следил за её ухажёрами, навещал чаще, чем раз в полгода и дарил дорогие подарки. — Ну куда тебе до её ухажёров, когда ты с собственным предметом воздыхания разобраться не можешь, — Ацуши фыркает от удара по плечу, потирая его и хихикая. — Вот ты урод, конечно. — Мне кажется, — Ацуши переходит на шёпот, зачем-то оглядываясь, будто в этой каморке может быть кто-то ещё, — они на грани разрыва. Игараси-сан сама не своя, а Дазай давно не заглядывал. И все говорят… — Слушай, сплетни – это последнее дело, — останавливает его Рюноске с раздражением. — Это… мерзко, хоть Игараси мне и не нравится. На её месте я бы чувствовал себя ужасно, если бы мои подчинённые шептались у меня за спиной о моих отношениях. — Но ты на своём месте, и не говори мне, что тебя это не волнует, — указывает ему Ацуши, складывая листы на стол и поднимаясь. Он вытягивает руки вверх, тянется и стонет от удовольствия. — Между нами, я бы не хотел, чтобы Дазай отходил от этого расследования. — Угу, — соглашается Акутагава, скидывая один из листов на пол. Он читает название очередной легенды, еле шевеля языком: — Ямато-но ороти… И вслед за этим зевает, поднимаясь следом за Накаджимой и покидая кабинет.

***

Он сам не понял, от чего именно проснулся. Но стоило открыть глаза, как он почувствовал во всём теле ледяное исступление и боль, которая укрывалась за этим холодом. Осаму перекатился на бок и уставился в незнакомую дверь незнакомой комнаты. Он попытался вспомнить, как он тут (где тут вообще?) оказался, и в голову ничего не лезло. Ещё несколько минут он лежал без движения, лишь подогнув под себя ноги – холодно было так сильно, будто он всю ночь пролежал на снегу где-то в горах и замёрз заживо. Сцепив пальцами подушку, на которой была уложена его голова, Дазай оглядел всю стену перед собой целиком. Она была окрашена серыми разводами с вкраплениями золота. Совершенно пустая, лишь тёмно-красная дверь разрушала этот бесконечный холст с декоративной штукатуркой, что сама по себе выглядела красиво и интересно, так что никаких иных декораций на ней не было. Однако почти сразу Осаму догадался, что это была за комната. Он перевернулся на спину, откинув в сторону левую руку, чувствуя, как холод начал оттаивать и покидать его тело. Над ним был раскидистый бархатный балдахин тёмно-кровавого оттенка, и только сейчас он и заметил, что постельное бельё тоже было красным. Плотную ткань над его головой держали четыре мощные балясины из тёмного дерева с резными профилями, выглядящие настолько дорого, что его начало укачивать. Слабый запах персика вперемешку с черносливом окружал эту кровать, и Дазай с резко нахлынувшим страхом осознал, где он, блять, сейчас лежит. Почему он лежал на кровати Чуи, совершенно ничего не помня – это уже другой вопрос, который сам же наводит на вспыхивающий в сознании ответ. Дазай приподнимается на локтях, оглядывая себя, с небольшим успокоением понимая, что он всё ещё в своей одежде: широкие чёрные брюки, заправленная в них белая рубашка, серый жилет и даже его кроссовки на месте. Очень интересно. Он поворачивается в другую сторону, где на треть стены вмещается панорамное окно, открытое и ничем не огороженное. Через него проникает холодный свет от почти полностью белого неба, совершенно бесцветного, затянутого облаками, обещающими скорый дождь. Кто-то не в настроении, понимает Дазай. От окна тянутся шторы винного оттенка – кто-то, кто сейчас не в настроении, видимо, просто помешан на этом цвете – скомканные с другого конца из-за придвинутого стола, очень, надо сказать, антикварного. Такой же впечатляющий резным деревом стул с изящными ножками и обитыми тканью спинкой и сидением. Дазай начинает ощущать себя так, словно проснулся в музее и является главным экспонатом во всей этой выставке кривого зеркала. Он садится на кровати, скрещивая ноги, оценивая её размеры по достоинству – она просто огроменная. Если он вытянет руки и ноги, то ещё останется немного места от изголовья до её края. Осаму снова невзначай смотрит на свои брюки, проверяет ширинку и чувствует, что что-то не так. Что-то не в порядке, потому что он помнит всё до момента, когда Чуя встретил его и начал куда-то вести, а потом просто… Пропасть. Во всём теле ощущается слабость, затылок безумно болит, и Дазай тянется рукой к волосам. Нащупывает под своей копной уже набухшую округлую шишку, надавливает на неё и морщится. Что, блять, с ним сделал Чуя? Он осторожно встаёт с кровати, переводит дыхание и разглядывает потолок, который оказывается ступенчатым и покрытым белой лепниной. Никакой огромной люстры тут нет – вау, Чуя не такой прямолинейный в своей любви к помпезности – на границах перепада высоты потолка оказываются маленькие точечные светильники, отключённые в данный момент. Дазай проходит до окна в пол и закрывает его, думая, что замёрз по его вине. Упирается ладонями в толстое стекло и смотрит на пустой двор. Обычный газон, только неухоженный, дальше за ним – гараж. У Чуи есть машина? Дазаю простреливает голову, и он сжимает свои виски обеими руками, оседая на пол и прижимаясь к стеклу лбом. Гараж. Чуя привёл его к гаражу, толкнул, прижался к нему всем телом. Запустил левую руку в волосы, правую прижал к его груди и… — Блять… — Дазай распахивает глаза, вспомнив всё до последней детали. Чуя набросился на него с самым агрессивным, сильным и вопиющим поцелуем, какой только у Дазая был. Он окрестил бы его совершенно бешенным и безвкусным. Чуя просто вторгался в его рот, глотку, едва давая продышаться и хотя бы осознать, что происходит. Дазай помнит, как пытался укусить его за язык, потому что в какой-то момент это было пиздец как неприятно, и у него даже сработал рвотный рефлекс, когда язык кицуне добрался до края его нёба, но потом… — Блять. Блять, блять, блять, — шепчет Дазай себе в ладонь, прикрывая рот. — Какой пиздец. Это был не просто пиздец, это был всепоглощающий, сингулярный, вселенских масштабов пиздец. Это было стихийное бедствие, а у Дазая в голове сейчас ни что иное, как ЧС природного характера. Потому что он также отчётливо помнит, что ему это ахуеть как понравилось. Он тихо выдыхает, косится на дверь с правой стороны от себя и поднимается на подкашивающихся от воспоминаний коленях. Он бы упал обратно на кровать, но ему не хочется поднимать шум и привлекать к себе внимание Накахары, который точно услышит малейший грохот с первого этажа, если уже не услышал, как Дазай тут ходит. Но кицунэ не появился ни через минуту, ни через десять. Дазай всё ещё пытался осознать, что это было. Он помнит свои ощущения, этот невыносимый и неистовый жар, восстающий из глубины живота и охватывающий всё тело. Он не может сказать, что ему это не понравилось, но… Что-то было не так. Он сжимает руку в кулак у самой груди, ощущая свой холод и внутреннее сопротивление. Морщится, путаясь в догадках, витая вокруг одной и той же мысли, которую не хочет признавать даже в голове, не раскрывая рта. От неё становится страшно, мерзко и липко в груди, от неё стынут ноги даже в кроссовках, которые Дазай поджимает к себе сильнее, безотрывно пялясь на стопку каких-то блокнотов, торчащих из не до конца закрытого ящика стола. Чуя… Использовал на нём внушение?.. Дазай отказывается это принимать, потому что он уже в каком-то смысле доверился Чуе. Но это было возможно, и это очень легко объясняло собственный дальнейший порыв целовать его до остановки сердца, что по всем ощущениям в теле и произошло после этого. Прежде кицунэ никогда не давал усомниться в своих принципах относительно людей – ему не нравилось делать что-то с ними. Но сейчас… Осаму чертовски не уверен в том, что его не использовали. Потому что даже если он может признаться в том, что Чуя симпатичный, куда больше, чем симпатичный, может, даже горячий – Чуя всё ещё мужчина. Он демон, он даже не человек, и если у пьяного Дазая пробегала какая-то шальная мысль, что он мог бы что-то попробовать с ним чисто ради опыта (когда ещё такое представится?), то трезвый Дазай просто в ужасе от всей этой ситуации. Чуя вообще теоретически может влюбляться? Это в его природе? Или он больше живёт по инстинктам? Дазай встряхивает вспотевшие ладони и облизывает сухие губы. Он вообще ни черта не понимает. Не зная, куда себя деть от этого ненавистного ощущения полной неизвестности, он вновь поднимается и подходит к столу. Прожигает взглядом торчащий на самом верху кривой стопки из ящика блокнот в чёрной коже, перевязанный на корявенький бантик. Дазай примерно представляет себе, что это такое – дневник, записи, воспоминания Чуи. Может, там просто список покупок (да, Осаму рехнулся) или стихов, написанных от руки. В любом случае, Дазай всё ещё бессовестный и бестактный, а ещё он сейчас в шоке, так что он без зазрения совести берёт эту книжульку и развязывает ленту, изношенную от старости. Это всё-таки дневник. Осаму не вчитывается, всё-таки не пересекая личные границы Чуи полностью, просто его листая без остановки. Отмечает лишь, что у Чуи ужасно убогий почерк, хуже, чем у детей, которые только начинают заниматься иероглификой. Он позволяет себе усмехнуться с забавных закорючек на полях – Чуя рисует цветочки, как мило. По углам листов всё чаще попадаются эти рисунки, вызывающие у Дазая мягкую улыбку. Где-то это всё ещё ромашки и розочки, потом они становятся котиками, совами, лисицами и волками. Не обнаружив ни одной собаки, Дазай улыбается уже во все зубы, отмечая, что Чуя – это такой Чуя с головы до ног, что Дазай в принципе готов уже сейчас выйти, поговорить и простить его за такой поступок. Потому что Чуя Накахара, являясь древним демоном со своей историей, могуществом и силой, которых Осаму никогда не достигнет, был таким глупым и ребячливым в тайне от всего мироздания, что от этого щемило сердце. И уже под конец его дневника Дазай замирает, приоткрывая рот. Он видит самого себя на одном из разворотов, нарисованного твёрдым карандашом, так что он не размазывается, когда Дазай проводит по нему пальцем. — Ого, — шепчет он вслух, не зная, как на это реагировать. Чуя его нарисовал, и это теоретически может что-то значить?.. Он выглядит точь-в-точь, только в странной одежде. Этот портрет по грудь демонстрирует что-то похожее на дзюни-хитое – многослойную традиционную одежду. Дазай поворачивает голову набок, вглядываясь в свои черты, и, кажется, Чуя его немного идеализирует, потому что как бы Дазай ни умел играть улыбкой, такой мягкой и настоящей она у него никогда не была. Поразглядывав своё лицо, он обращает внимание на надпись в самом низу, которая была такой заковыристой, что он её поначалу даже не заметил:

Мой любимый С.

Что за С.? Такой части иероглифа даже нет в имени Дазая, так что он пытается вглядеться и понять – может, что-то стёрлось? И что ещё за «мой любимый»? Он всё же перелистывает страницу назад и читает её полностью. Сегодня я наконец смог нарисовать С. Он получился очень похожим, по крайней мере, таким, каким остался в моей памяти. С. был безмерно красивым для обычного человека, как и его душа, так что не думаю, что получилось передать черты его лица своей корявой лисьей лапой на все сто. Я стараюсь не думать о нём слишком часто, иначе это порушит все мои старания укрыть от людей мерзкого монстра. Но как же тяжело каждый раз, каждый чёртов день из года в год закрывать глаза и видеть его лицо под веками. Не продай я часть себя за силу, которую имею, наверное, моё тело бы сгорело заживо в дикой агонии. С какой-то стороны я даже благодарен хищному уроду, из-за которого я продал свою любовь, потому что мне уже не так больно, как было, когда мою память заполоняли чувства. Я всё равно люблю его, даже если у меня отняли эту часть. Мой С., надеюсь, ты пересёк реку Сандзу и полностью упокоился. Дазай не сдерживает громкого выдоха вперемешку со стоном и оседает на пол. Это не его портрет. И Чуя в него не влюблён. И теперь становится предельно ясно, зачем Чуе понадобилось использовать на нём внушение и целовать его. Он не замечает, как прикрывает ладонью губы, дрожащие из-за кипящей смеси обиды, ярости и унижения. Чуя просто использовал его, потому что Дазай абсолютная копия этого самого С., которого кицунэ, судя по всему, любит всю свою жизнь.