Violent cold

Лёжа с закрытыми глазами вниз головой на диване, Дазай изредка дёргал бровями в такт музыке. Игнорируя слабый вой Накахары в другом конце полупустой залы, он пытался вслушиваться в отдельные слова или мотив внимательнее, но ему то и дело мешало чужое «…run run run run away», хоть и тихое, но всё равно сбивающее с толку. Он в который раз нахмурился, когда Чуя почти прожужжал «psy-y-ycho killer» на припеве, вторя голосу вокалиста. Точнее, пытаясь вторить. За прошедший час Осаму полностью убедился в том, что кицунэ в далёкой юности хорошо так отдавили уши. Все четыре – и настоящие лисьи, и человеческие. В закрытой комнате становилось душно. В ней всё более отчётливо сгущался сладковатый запах ароматической свечи, которые, как узнал Дазай, Чуя очень любил. Как он объяснил, это помогает заглушить въевшийся в ноздри запах животной плоти, которую он ещё долго везде чувствовал после утоления голода. В этой комнате с горой виниловых пластинок таких свечей оказался полный стеллаж – хватит чуть ли не на целый год, чтобы ежеминутно дышать немного химозным кокосом, ванилью или круассаном, как заявлял изготовитель на этикетке, только что вынутым из духовки. Сквозь веки Осаму ощущал яркий утренний свет разгоревшегося мая, который уже подходил к концу. Весна готовилась передать свою эстафетную палочку лету, и это совсем слабо утешало вконец запутавшегося во всём Дазая. В Саппоро лето никогда не бывает знойным. Остров обдувает влажными ветрами круглогодично, из-за чего зима на нём по-настоящему морозная и снежная, а лето мягкое, тёплое, совсем не навязчивое и не обязующее прятаться от жары в тени. Дазай подставляет лицо с закрытыми глазами нежным лучам, на пару мгновений отгоняющих от него впитавшийся в кожу спины холод. Лето он любил, особенно любил из-за этого: на какое-то время насильственный лёд, припечатанный к нему с самого детства, таял и стекал по пояснице густыми каплями, как оставленный на диком солнце пломбир. Talking heads закончили свою Psycho killer, которую Дазай так нормально и не послушал, углубившись в мысли. Пластинка зашипела, продолжая вращаться, и запустила следующую песню альбома семьдесят седьмого года. Отдавало взбудораженным, немного тоскливым, но запоминающимся летом прошлого века, о котором Осаму что-то да знал по учебникам истории и рассказам отца. Эту группу он тоже, конечно, знал, но слушать не пробовал. Сейчас же у него просто не было выбора. — She′s my neighbor…— снова забубнил Чуя с чем-то средним между стоном и ругательством. — She′ll put the sugar on my tongue… Осаму сдержал смешок и открыл глаза, ещё больше свисая головой с сидения дивана. Его ноги, согнутые в коленях, были закинуты на обитую старым бархатом изумрудного цвета спинку, широкие брючины немного съехали по голеням вниз. Он смотрел на Чую в перевёрнутом виде, с силой сжимая губы, чтобы не выпускать поток веселящегося воздуха. Накахара стоял к нему боком и облокачивался локтями о фортепиано позади себя, задрав голову к потолку и закрыв глаза. Его бёдра рвано покачивались из стороны в сторону в такт музыке, а губы то и дело размыкались в новой строчке. Шляпа съехала с головы, упала на закрытые клавиши, но он этого, кажется, даже не заметил, продолжая бубнить тянущиеся строчки. Назвать это полноценным пением у Дазая язык не поворачивался. Очередная песня закончилась, и Дазай понял, что она была последняя в этом альбоме, а значит, он просто пропялил минимум три песни, совершенно их не слушая. — Ну как тебе? — Чуя вернул шляпу на голову и расплылся в улыбке. — Лучше, чем Рэй Чарльз. Я тут понял, что блюз — это всё-таки не моё. — Ты просто ещё не вырос для него. — Ну да. Это только для таких древних мутантов, как ты. — Заноза. Дазай фыркнул и повернул голову набок, наблюдая за Накахарой. Тот снял пластинку с проигрывателя, излишне бережно убрал её в картонную упаковку и достал следующую. Стоя к Дазаю спиной, он не мог видеть, как взгляд того уделяет чересчур много лишнего внимания обтянутой широким ремнём крепкой талии и струящейся по бёдрам лёгкой ткани серых брюк. Одёрнув себя от прямого, почти пошлого разглядывания, Осаму снова отвернулся к окну, закрывая глаза. Пройдясь ладонью по открытому лбу с проступившими каплями пота, он втянул приторный медовый запах свечи и сказал себе «стоп». Это, однако, за последние две недели общения с Чуей ещё ни разу не сработало. Получив буквальный зелёный свет на общение с кицунэ, Дазай так жёстко порой забывался, что приезжал на работу всё позже и позже. Выцепить Чую по вечерам удавалось редко – как тот объяснил, он шарится по лесу в поисках низших духов, творивших бесчинства среди людей, так что практически всегда отсутствовал до самого утра. Да и сам Дазай предпочитал проводить время после работы либо за самой же этой работой, либо с Юри, с которой у них всё, вроде как, наладилось. В прежнюю до этого норму целиком не вошло, но по крайней мере, избавившись от насевшего на его череп демона, лицо перед Игараси Дазай больше не терял. — М-м, Beach boys? — услышав наконец что-то знакомое, Осаму скинул ноги со спинки дивана и уселся на нём прямо. — Что это за песня? — 409, — Чуя приземлился рядом, подогнув одну ногу и обняв её руками, — это песня о родстере с двигателем объёмом в четыреста девять кубических дюймов, отсюда и название. Гэри Ашер был влюблён в эту тачку. — Теперь она звучит не так круто. — На пластинке всё звучит круто, даже Бой Джордж. — Тебе не нравится Бой Джордж? — Дазай покосился в сторону кицунэ, позволившего себе распластаться на диване и закинуть на его колени одну ногу. — Ты слышал его? Ему как будто кобыла ухо передавила. — Это говоришь ты? — Эй. Дазай прыснул, откинувшись назад и рассматривая чужой профиль. Нос Чуи был совсем немного вздёрнут на кончике, что делало его обманчиво милым. На самом же деле, несмотря на его одурманивающую красоту и привлекательность, Чуя был сложным, моментами топорным и жестоким существом, что Осаму, в общем-то, не отпугивало, а только больше заинтересовывало. Рядом с кицунэ он забывал о том, что, вообще-то, не особо любит кого-то слушать и быть ведомым в разговоре. Что все вокруг по большому счёту скучные и одинаковые, что делало саму жизнь до тошнотворного предсказуемой и обыденной. Но стоило Чуе начать мусолить очередного исполнителя, как сейчас, или натурально проклинать одну из висящих в соседнем зале гравюр, Дазай проглатывал свой язык и напрочь забывал о том, что сам способен говорить и тоже обладает немалыми знаниями во многих сферах. Однозначно, Чуя знал гораздо, в десятки раз больше него самого, что делало его ещё более красивым в глазах Дазая. Красивым, конечно же, изнутри. Именно это Дазай имеет в виду для самого себя, когда пялится на него дольше нужного и оправдывает себя тем, что кицунэ просто создан для того, чтобы его изучать и разглядывать вдоль и поперёк. — Тебе пора. И так Чуя тоже постоянно делает, что вызывает у Дазая неистово голодный ком чего-то неопознанного в груди. Холод со спины впивается в поры на коже, просачивается вглубь и хватается липкими пальцами за рёбра. Эти моменты ощущаются так, будто у него вырывают прямо изо рта конфету, до которой он наконец дорвался, сотни раз до этого представляя, как обсасывает её со всех сторон. — Угу. И они всё равно продолжают сидеть и слушать эту пластинку, пропитанную горячим песком диких пляжей, сочным летом и необузданной молодостью. Чуя не убирает с него ногу, слегка болтая босой ступнёй в такт и о чём-то задумавшись, пока Осаму просто молится о том, чтобы кицунэ не заметил, что он всё ещё здесь. Может быть, немного мечтает о том, чтобы Чуя понял, что ему не хочется уходить, не хочется покидать стены вечно тёплого и слишком уютного дома и не хочется говорить Чуе «до встречи», даже если они увидятся завтра или через день. Накахара удивительным образом сочетал в себе снобизм, многолетнюю тоску и непосредственность. Его искажённая взбалмошность, кажущаяся нормальной лишь ему одному, была безмерно привлекательной. Он мог продолжать вести разговор с Дазаем, измеряя шагами комнату, не заметив, как переходит с пола на стену и сидит уже на потолке, продолжая совершенно обыденно болтать и кидать Осаму отстранённые взгляды. Увидев такое впервые, Дазай так и продолжал сидеть с открытым на полуслове ртом и смотреть с пола на перевёрнутую макушку. — Ты… что делаешь? — спросил тогда Осаму, не зная, норма ли это для кицунэ, или ему вдруг резко поплохело, отчего он дезориентировался в пространстве. — М? — Чуя тогда в ответ лишь больше изогнул шею, обращая к нему лицо. Его волосы свисали к полу, видимо, никакая гравитация стороной ни их, ни сползшую чуть вниз рубашку стороной не обошла. — Ты на потолке, — Дазай выдохнул, откидываясь на отставленные позади руки и поднял брови. — Какого чёрта? — Тебе это мешает? «Да нет, что ты, все люди же так делают время от времени» – хотелось сказать Осаму, но он лишь пожал плечами. — В целом – нисколько. — Хорошо. Иногда надоедает быть внизу. Так вот… — и продолжил свой монолог о французских поэтах, которые были ему особо по душе. Таких искромётных моментов с выявленными лисьими причудами было предостаточно. За это время Осаму узнал, что Чуе абсолютно всё равно что на температуру мяса, что на добавляемые специи – он их почти не чувствует, отчего остальная еда похожа на вкус на абсолютное ничего и не несёт для него никакой питательной ценности. Вкусовые рецепторы распространялись и на сладкое – Чуя, к большому шоку и искреннему сожалению Дазая, даже не знал, каков на вкус шоколад. Кофе и чай нравились ему из-за запаха – обоняние, в отличие от вкуса, было развито в разы мощнее человеческого – так что свою горячую чашку он мог даже не трогать, а только слушать запах от напитка, изредка мелко дёргая ноздрями. Какие-то сугубо развитые скачком цивилизации людские привычки Чую обошли стороной. Например, он действительно был очень плох в пользовании мобильным, почти не сидел в интернете, разве что новости на главной странице браузера иногда полистывал, и никак не кастомизировал свой телефон. Дазай поставил ему на обои ту самую фотографию с диким волком, отчего Чуя пришёл в восторг и из раза в раз нажимал на кнопку разблокировки, просто чтобы полюбоваться животным на заставке. Что с ним будет, если ему подарить голосовой помощник с функцией умного дома, Осаму даже боялся представить. С Чуей стало привычно молчать. Прямо как сейчас – просто сидя рядом в зале с проигрывателем, когда пластинка уже давно кончилась. От него и его фантомных хвостов всегда становилось ещё теплее, и Дазай, уходя от него, уже не верил, что он может испытывать что-то подобное. Он никогда не был тактильным, более того, чаще всего ему было омерзительно от чужих касаний, но он их проглатывал и делал вид, что всё нормально. С Чуей всё было наоборот. Его касания не были похожи на человеческие – слишком горячие в прямом смысле, будто прикасаешься к батарее, обёрнутой в полотенце. Ощущение пространства рядом с ним искажалось, натягивалось, как резина, отдавая обволакивающим паром. Слишком много метафор можно было приписать ощущениям рядом с кицунэ, но Дазай ограничивался простым «нравится». Ему определённо нравится быть с ним рядом. Поэтому когда Чуя всё же убирает с него ногу и поднимается, напоминая о том, что у Осаму всё ещё есть работа и он всё ещё человек со своими обязанностями и статусом в обществе, ему становится до жути обидно.

***

Дневной свет в палате кружился прозрачными перьями, повисая в пространстве на уровне глаз, и мягко опускался на больничную плитку пола, рисуя на ней узоры. Если долго следить за неоново-жёлтыми пятнами на полу, можно заметить, как они медленно ползут всё ближе к койке, перемещаясь следом за опускающимся солнцем. Свежий воздух с нотами липы, растущей почти у самой стены больницы и шевелящей серебристыми листьями, проникал через открытое окно и летал вместе с пылинками от постельного белья. Слишком спокойно, слишком тихо, слишком умиротворённо. Юри отвела взгляд от болтающегося у окна тюля и улыбнулась спящему Оде. Конечно, он просто спал. Непременно слышал всё, что она говорила, чувствовал, как она гладит его за перемотанное запястье, ставшее заметно худее с прошлого посещения. Она старалась представлять его глаза открытыми, а скулы не такими впалыми и бледными. Получалось с трудом, но она всё равно продолжала держать на лице улыбку, предназначенную ему. — Уже пять месяцев прошло, Ода, — будничным тоном говорит Игараси. — Если ты хотел отдохнуть, думаю, уже и правда хватит. Мог бы взять отпуск, тоже мне, придумал. Ода не отвечает, продолжая спать. Если смотреть на него слишком долго, его койка начинает становиться уже, обрастая тёмным деревом, а рядом каким-то образом визуализируется лакированная крышка. Юри стремительно смаргивает мутные видения, набирая в грудь воздуха и приподнимаясь, чтобы положить ладонь на прохладное лицо своего наставника. — Нет, ну правда. Ладно я – я всегда была немного чувствительной – но Осаму с ума сходит из-за тебя, даже если старается не подавать вида. Немного жестоко, не находишь? Она садится обратно, скрещивая пальцы рук и чуть горбясь. Убранные в высокий хвост волосы спадают с плеча на грудь, закрывая собой металлический значок суперинтенданта. Когда-то точно такой же носил и Сакуноске, и Юри по-доброму ему завидовала. Сейчас же от этой белой зависти не осталось и следа. — Я всё ещё не оставляю попытки найти тело той девочки, — куда тише добавляет она, — Миюки. Скоро ей исполнится девять. Пять месяцев прошло с тех пор, как ты посадил того подонка. А её так и не нашли, — она прикрывает глаза рукой, не желая, чтобы Ода видел её смятение. Но он, конечно, и так его не видит. — Я уже всё перерыла. Отдел улик натурально при виде меня рыдает – Катай, кажется, скоро пошлёт меня на три буквы. Но я не оставлю её так, — она вскидывает лицо, смотря на тонкие бледные губы Оды, — её родители до сих пор приносят тебе цветы. Думаю, они уже не надеются хотя бы на возвращение её останков. Сцепив собственные губы, бледность которых спрятана за бежевой матовой помадой, Юри всё продолжает смотреть на блики на полу. Кажется, её обеденный перерыв давно кончился, Сакагучи вот-вот начнёт ей названивать и браниться, где её носит, когда у них горит очередное собрание. Но здесь, в этой мертвецкой тишине, нарушаемой безмолвным дыханием Сакуноске, ей действительно за долгое время становится куда спокойнее. — Я найду её, — уже с большей уверенностью говорит Юри. — Обещаю. Вот увидишь: ты проснёшься, а дело будет полностью закрыто. Никаких глухарей я тебе не оставлю, даже не надейся. Засветившийся через тонкую ткань нагрудного кармана экран мобильного оповещает Юри о сообщении. Тоска с её лица окончательно уходит, стоит увидеть имя Дазая, и теперь уже настоящая лёгкая улыбка появляется на её губах. Осаму: завтра вечером в парке будет концерт. Сходим? — У Осаму скоро день рождения, — параллельно печатая положительный ответ, продолжает Юри, — знаешь, раскапывать детали следствия – куда легче, чем сообразить, что ему вообще подарить. Иногда мне кажется, он будет рад банке консервированных крабов, перевязанной бантом, — она убирает телефон и поднимается, потягиваясь руками. — От тебя я тоже что-то подарю, не переживай. Что ты там ему в прошлом году купил? Портсигар? Он, кстати, не курит. Ты такой невнимательный, Ода. Только покинув стены палаты, Юри закатывает глаза от вновь загоревшегося экрана. Но не увидев на нём ожидаемого имени, она мигом хмурится и выпрямляет спину, прикладывая телефон к уху уже с совершенно другим видом. — Да, Куникида? — Нашли, — Доппо звучал как-то загнанно и запыханно, отчего Юри не сразу понимает, что именно он говорит, — нашли тело. Четвёртое. Юри так и застывает у двери палаты, сразу же проверяя сегодняшнюю дату на спортивных часах на левом запястье. Первое июня. Четвёртая жертва. На нужное место Юри приезжает почти в одно время с криминалистами, обогнав их на какие-то пять минут. Хлопнув дверью машины, она оглядывает стандартное пятиэтажное жилое здание, уже понимая, что что-то пошло не так. Жилое здание. Не пруд, река или берег моря. У нужного подъезда собралась небольшая кучка людей. Кого-то из них, жильцов этого дома, патруль пропускал внутрь, прося предъявить удостоверение личности и записывая всё до мельчайших подробностей. Широкая лента, тянущаяся между двух установленных специально для неё столбов, отделяла пространство досягаемости граждан от места, предназначенного только для избранных. Юри показывает свою карту полицейскому, и тот без вопросов поднимает для неё ленту. — Пропустите Дазая Осаму, — говорит она вполголоса тому же патрульному. — Минут через десять будет. Она, не торопясь, поднимается до третьего этажа по ступеням. Открытые лестничные площадки, как в типичных японских застройках, дают возможность выпрыгнуть наружу с любого этажа разве что с шансом переломать ноги. Камер на площадках она не обнаруживает, сразу же сужая глаза от раздражения. У нужной квартиры стоит странно поникший Куникида, который, впрочем, сразу же меняется в лице, сухо её приветствуя. — Это он же? — без лишних слов спрашивает Юри. — Как-то… Лучше сами посмотрите. Там Тачихара ползает, — он протягивает ей перчатки и тюбик с камфарной пастой. — Тело, похоже, с ночи лежит. В ванной. Игараси наносит мазь в нужном количестве под нос, надевает на руки перчатки и после них шуршащие бахилы, тоже протянутые Куникидой. Затем сообщает ему мельком о Дазае, не обращая внимание на его ворчливость, и пересекает прихожую, тормозя в дверях санузла. — Здравствуйте, — чеканит Мичизу, сидя на корточках у края засохшей лужи крови. — Что-то наши верные поводыри запаздывают. Юри хотела бы улыбнуться – Тачихара всегда звал криминалистов поводырями по какой-то неясной причине – но сейчас, очевидно, для этого было не время и не место. Она делает всего один шаг ближе, пригибаясь и рассматривая тело внимательнее. Мужчина, на вид чуть старше среднего возраста, полулежал, облокотившись о тумбу под раковиной. На нём была домашняя футболка, пропитавшаяся кровью, и удлинённые шорты, тоже заляпанные. Первое, на что обращает внимание Юри – пятна на шее. Она кивает сама себе, вглядываясь сильнее. Чёткий окольцованный след. — Ремень? — спрашивает она в пространство. — Похоже, — кивает Мичизу. — Игараси-сан. Вы лучше взгляните на это. Когда она прослеживает за направлением руки Мичизу, все пазлы в её голове рушатся. Это всё было слишком странным с самого начала. Дом, собственная квартира, ванная комната – уже совершенно не похоже на три предшествующих убийства. Ещё один фактор – мужчина. Тоже не сходится. И сейчас… — Два? — севшим голосом спрашивает она, замечая, что на правой руке трупа, лежащей на бортике ванны, отсутствуют безымянный и средний пальцы. Мичизу ей не отвечает, выпрямляясь и продолжая смотреть на тело. Из коридора слышатся торопливые шаги, и в поле бокового зрения мелькают белые комбинезоны во главе с Хироцу Рюро. Тачихара выходит из ванны, пропуская двух криминалистов внутрь и провожая третьего, уходящего на кухню, взглядом. — Херня какая-то, — в замешательстве изрекает он. Юри мигом собирается, скинув с себя непривычное для неё наваждение. Она хватает Тачихару под локоть твёрдыми пальцами и тащит его в сторону, останавливаясь с ним на пороге спальни. Мичизу держится стойко и небрежно, что ему присуще, но она всё равно замечает его беспокойство. — Что ты успел разглядеть? — с нажимом спрашивает Игараси. Мичизу вступил на службу, когда Юри была ещё сержантом. Он стал офицером куда раньше возраста Ацуши и Хигучи и поначалу казался ей дурачком богатеньких родителей, засунувших его в органы, что считалось в Японии очень престижным. Тачихара много увиливал, спал на рабочем месте, нередко был невнимательным поначалу, но позже Юри всё-таки смогла разглядеть в нём цепкость и молниеносную сообразительность. Он не был гением наподобие Осаму, но был весьма талантлив, когда не ленился. Особенным умением Тачихары, которое Игараси отметила лично для себя, была классификация ран и наружных повреждений. — По открытому срезу пальца можно понять на глаз, отрубили его до смерти или после, — хмуро начал Тачихара. — Когда конечность отрезают ножом или чем бы то ни было ещё при работающем сердце, то давление в сосудах не ослабевает и наполняет кровью повреждённые ткани. Когда это сделано уже у трупа – кровь просто стекает, не проникая в окружающие ткани. И тут… не ручаюсь, но ощущение, что безымянный отрезали – именно отрезали, острым ножом или мини-пилой навскидку – еще при жизни. А средний… похоже на то, что было раньше. То есть уже через время после того, как он умер. Юри прислонилась спиной к косяку, невидяще смотря перед собой. Она перестала понимать что-либо ровно до той секунды, как рядом с ней вместо Тачихары оказался Дазай, слабо трясущий её за плечо. — Юри, ты в порядке? — Да, — она отталкивается от косяка, смотря на летние кеды Дазая, обёрнутые в бахилы. — Просто душно. Дазай прищурился, оглядывая её внимательнее, после чего сжал её локоть в попытке успокоить. — Игараси-сан! Голос Мичизу побудил её окончательно прийти в себя и направиться в спальню, откуда её окликал офицер. Дазай двинулся следом, и немного, но его присутствие успокаивало. Тачихара стоял посреди комнаты рядом с Хироцу, держащим в руках какую-то вещь. Подойдя ближе, Юри увидела ремень из коричневой кожи, немного ободравшийся по краям, на вид далеко не новый. На его ребре, которым старик обернул ремень к лицу Юри, засохла капля крови. — Предположительно могли задушить им, — изрёк Рюро. — Проверим на следы ДНК, если будет та неопознанная, за которой мы гоняемся, то это подтвердится. Игараси только замедленно кивает. Снова не то. До этого он никогда не оставлял орудия убийств на месте преступления, тщательно зачищая за собой практически до нуля. — Эй, — заметив её замыленный взгляд, Осаму хватает её за плечи и слегка тарабанит по ним пальцами, — тебе надо подышать. — Пойдёмте, — кивает Тачихара. — Всё равно тут поводыри всё перероют сейчас, — проигнорировав скептический взгляд суженных старческих глаз, Мичизу прошёл на выход, гордо подняв голову. На лестничной клетке было куда свежее. Из отверстия между колонн, поддерживающих перекрытия, струился лёгкий ветер, оглаживающий светлые волосы Юри и лохматящий копну Дазая. Куникида стоял, скрестив руки на груди, и пялился Осаму в грудь, ничего перед собой, однако, конкретного не видя. Тачихара пристроился рядом с журналистом, поддерживающим Юри за локоть. Некоторое время никто ничего не говорил. Всем требовалось переварить увиденное собственными глазами и выдать первичные чёткие предположения. Последовательность действий, примерное их время и, конечно, сложить всё в один паззл. Но все молчали, дожидаясь, пока Юри придёт в себя и перестанет бездумно считать воображаемых овец. — Так, — спустя время сказала она, заставив Доппо вздрогнуть. — Хорошо. Давайте по порядку. Один палец отрезан при жизни, второй отрублен после смерти. Можно сказать, почти по классике, — она оглянулась на всех по очереди и снова припала к ограждению, смотря на улицу. — Ремень. Предполагаю, его затянули на нём до бессознательности, отрезали безымянный, следом удушили до конца. Потом сердце… — Раны две, — изрёк Мичизу. — Не смог рассмотреть из-за одежды, но как будто не такие точные. Во вновь опустившейся тишине Дазай нахмурился и подставил к губам кулак. — Две раны, — продолжила Юри. — Ещё одно отличие. Дальше. Это, предположительно, его квартира. — Я нашёл его паспорт, — подал голос Доппо. — Кацу Мурата, сорок два года. Не женат, но есть сестра. Уже сообщил ей, прибудет на опознание. — А нашли его соседи? — уточнил Дазай. — Почувствовали запах и начали звонить. После молчания в несколько часов вызвали полицию, — ответил Куникида. — Мужчина сорока двух лет, — подытожила Юри. — В собственной квартире. С одним найденным орудием убийства на месте и двумя отсутствующими пальцами. Мичизу отвернулся к ним спиной, жуя губу. Всеобщее непонимание отличий снова повисло тяжёлым скопом в воздухе. Куникида принялся щёлкать пальцами, но сразу же одёрнул себя, спрятав руки в карманы. — Может, это подражатель? — спросил он. Они все об этом думали. Каждому из них пришла на ум эта мысль в первую очередь, и никто не решался её озвучить. Однако Дазай, задумавшись об этом на мгновение, сразу мотнул головой и отошёл на пару шагов. Крутанулся на месте вокруг оси и громко, отрывисто цокнул, привлекая внимание остальных. — Нет. Всё сходится. — Ничего не сходится, — тихо отозвалась Юри. — Ни место, ни способ, ни пол жертвы, ни… — Это он хочет, чтобы мы так думали, — оборвал её Дазай. — Ведь существует условность серии убийств? — Три, — кивает Юри. — Три убийства – это серия. Мы собрали спецподразделение уже после второго убийства, но фактически две жертвы – это многократный убийца, а не серийный. — Таким образом, — продолжает Осаму, — первая серия закончилась на третьем убийстве, а сейчас началась новая, и он изменил почерк. — Хера себе изменил, — встрял Тачихара, развернувшись к нему. — Я больше склоняюсь к тому, что это и правда подражатель. Раны, которые я увидел в груди – будто рука трясётся, как у новичка. — Вероятно, наш псих начинает больше сходить с ума и терять контроль, — парировал Дазай. — А как ты объяснишь место, умник? — спросил Доппо. — Изменил почерк настолько, что отказался от своей идеи фикс с водой? — О, тут всё гораздо проще, — Дазай скучающе пожал плечами, отражая нападки в свою сторону, — ванна была заполнена водой. Убитый сидел в ней – или готовился сидеть. Предполагаю, хотел умереть в ней. Убийца либо вытащил его, а одежда успела высохнуть за несколько часов, либо изначально не дал погрузиться в воду. Потом открыл слив и всё – вот вы и запутались, офицерчики. — Эй, — вякнул в злости Доппо, — ты каким тоном с нами разговариваешь? — Конкретно с тобой я всегда разговариваю одним тоном, Куникида – предвзятым, — с улыбкой сказал Дазай. — Осаму, прекрати, — осадила его Юри. — Все прекратите спорить. — Тут спорит только он, — фыркнул Доппо. — Вы вообще верите в этот бред? — Ты о своей брехне с подражателем? — усмехнулся Дазай. — Брехня – это наполненная водой ванна, — вяло сказал Мичизу. — И с чего ты взял, что мужик хотел себя убить? — М-м, — протянул Осаму. — Ну, если вы не можете сами всё сопоставить, я вам помогу: все жертвы до этого явно тяготели к смерти. С этим-то вы согласитесь? И тут, я уверен, всё точно так же. Убийца выбирает жертв, которые сами отрекаются от помощи и внимания окружающих и которых будет легко убить. Самоубийцы – отличный вариант. Плюс у второй жертвы, Абэ Кику, нашли в организме следы огромного количества снотворного. Даю огромный процент на то, что токсикологическое исследование этого тела выявит что-то подобное. — Это всё ещё не объясняет, почему это не может быть подражатель, — сказал Куникида. — К тому же… ты сам – один из тех жёлтопрессников, кто писал об этих делах, когда дали добро. — Не очень тебя понял, — улыбнулся Дазай. — Он имел в виду, — снова встрял Мичизу, — что подражатель как раз-таки очень подходящая версия из-за того, что журналюги настрочили статейки на своих поганых сайтах. Понятнее? Резко враждебная и настроенная против него атмосфера подкосила Дазая настолько, что он просто захлопнул рот. К негативу Доппо он давно привык – это вообще его никак не трогало, порой даже чутка веселило – однако сейчас и Тачихара, обычно приветливый в его сторону, как и все остальные, вдруг обозлился и открыто нападал, что заставило Осаму остановиться в своём давлении. Он был уверен на все сто, что никакого подражателя быть не может – их просто путают. Но если смотреть глазами Доппо и Тачихары, Дазай и его постоянное нахождение на местах преступлений действительно были вредоносными факторами, отравляющими их работу. Сжав в карманах брюк кулаки, Осаму посмотрел на Юри, сосредоточенно о чём-то думающую в этот момент. — Ты тоже так считаешь? — спросил он у неё. Игараси долго колебалась. — Извини, Осаму. Тебе лучше уйти. Двое офицеров, стоящие по бокам от Юри, смотрели на Дазая почти с открытой злобой. Юри, конечно, никакого негатива не выказывала, но то, что она встала на их сторону, уже в который раз проигнорировав все замечания и версию Дазая, неожиданно его ранило. Укололо в лёгкое, заставив задержать воздух, отдало в кончики пальцев острыми иголками, будто он сжал в руках кактус. Возможно, ему не было бы настолько паршиво, если бы они с Юри были здесь вдвоём. Ничего нового в том, что они с ней расходились во мнениях, не было – позже они всегда приходили разными путями к одному умозаключению, да, немного могли повздорить и поспорить, но в итоге формировали одну на двоих идею, которая всегда работала. И сейчас, когда его открыто пришпоривали Доппо и Тачихара, вешая на него несуществующую и косвенную, совершенно ничем не подпитанную вину, она просто с ними согласилась. Это не было ударом под дых, но это определённо выдернуло его из состояния равновесия. — Окей, — Осаму улыбнулся, выпрямился и игриво прищурился, осмотрев всех по очереди. — Удачи вам. И молча спустился по лестнице.

***

Проходят сутки, за которые ничего не меняется. Дазай всё так же торчит перед рабочим компьютером в своём кабинете, всё так же ощущает холод на своей коже, всё так же иллюзорно участливо болтает с Джуничиро и Наоми на обеденном перерыве и всё так же игнорирует Юри. Он не отвечал ей прошедшим вечером, и он продолжает угрюмо смотреть на пропущенные звонки и сообщения, которыми она атаковала его и сегодня с самого утра. В его сумке лежат два билета на концерт, который должен вопреки текущим событиям и угнетающей атмосфере в городе всё-таки состояться, но он, очевидно, пройдёт без Дазая, даже если вчера он горел этой идеей, потому что ему казалось это романтичным. Сейчас ему кажется это ничтожно глупым и мерзким, потому что всю эту романтику всегда любила Юри, а не он. В данный момент он был уверен, что он не любит ничего вообще. Ни свою работу, ни свои уже выпущенные статьи – теперь он их ненавидел – ни музыку, ни людей, ни кофе, который приносит ему Наоми, ни, конечно же, Игараси Юри. Это всё большая, затянувшая игра, от которой он был готов отказаться прямо сейчас, да даже написав ей об этом в сообщении. Единственным фактором, который его останавливал, была его связь с полицией. Стоит ему потерять Юри из вида – о своём участии в расследованиях, хотя бы по касательной, он может забыть навсегда. Было ли ему так же мерзко от этого, как раньше? Больше нет. Игра становится скучной в тот момент, когда перестаёшь в ней лидировать. Сминая исписанный чернилами черновик, Дазай пялится на комок бумаги в своих пальцах, сравнивая себя с ним. Бесполезный, ненужный и испорченный. О, нет, ему было всё равно, что о нём думают подопечные Юри и она сама – он мог прямо сейчас встать, доехать до участка и выговорить им всё, что он о них думает. Что Куникида – несносный педант, и именно поэтому он не может найти себе женщину, а не потому, что ему ещё просто не повстречалась его судьба. Судьбы не существует ровно так же, как не существует у Доппо здравой оценки самого себя. После него Дазай переключился бы на Тачихару, провонявшего дешёвыми сигаретами и делающего всё абы как, лишь бы от него отвалило начальство и докучающий богатый папаша. Затем Осаму прошёлся бы по их комиссару Сакагучи, просиживающему штаны, которые наверняка на заднице протёр до дыр от сидения в своём дорогущем кресле. Потом огрел бы ласковыми Ацуши, которому пора повзрослеть и понять, где он находится, а Хигучи просто назвал бы дурой. Акутагава, пожалуй, заслуживает всего одного ругательства из-за своей извращённой симпатии к Дазаю, а вот Юри он бы высказал всё это повторно, потому что между всеми этими идиотами и им самим она предпочла их, побоявшись потерять лицо в их глазах. Да, когда Дазай не в настроении, он ненавидит абсолютно всех, забуриваясь глубоко в свои мысли, где витают чёрными перьями невысказанные претензии к окружающим, которые душат его, душат его разум и делают его самым хладным трупом из всех, которые он за свою жизнь повидал. Потому что разыгрывать из себя весёлого паренька ближе к тридцати, не зацикливаясь на тупости окружающих, становится уже невозможно. Особенно, когда его пытаются поставить на место, которого он никогда не заслуживал. Он выключает телефон, хотя назойливый спам прекратился уже как несколько часов, и уходит из офиса с улыбкой, ядом выжигающей его органы изнутри. Ему не хочется в свою квартиру, ему не хочется никого слышать и видеть, не хочется вникать в чужие проблемы и детали убийств. Впервые за несколько лет ему хочется от души напиться, посидеть с отравляющей сознание головной болью у широкой стойки бара и потратить несколько часов жизни на то, чтобы послушать самого себя. Это место всё такое же. Не самое лучшее, можно сказать, в разы ущербнее тех заведений, где Осаму пропивал свои юношеские годы, поглощая литры водки, потому что денег на что-то более щадящее печень не хватало. Последний раз он был здесь больше года назад в компании человека, который никогда не заставлял его чувствовать себя лишним, неправильным, сумасшедшим или глупым. Дазай минует несколько столов, на удивление уже занятых посетителями, хотя стрелка часов едва перевалила за десять вечера. Кажется, бар всё-таки успел приобрести какую-то известность, пока Осаму не посещал его, но в интерьере не меняется абсолютно ничего: просто, без лишних декораций, без этих бесящих неоновых клубных светильников и ламп. Спокойные оттенки, приглушённые, почти серые, не доводящие пьяный мозг ни до какой крайней точки. Просто, чтобы взрослый человек со своими заботами мог прийти и хорошенько налакаться. Дазай же, скорее, собирался наебениться в хлам. Он заказывает Ямазаки – хороший виски для хорошего вечера – и, едва осушив первый бокал, просит повторить. Ода пытался учить его пить по-нормальному, но сейчас этого не требовалось. Сейчас Дазай просто обжигает глотку, с каждой порцией горящего во рту пойла проклиная всех и вся в его жизни. Свою мать, не имеющую достаточно мозгов обратиться за помощью раньше и, возможно, предостеречь себя от такой ошибки, как заводить ребёнка с последующим риском повторения её же судьбы. Своего отца, слишком халатного, слишком холодного и в особые годы жизни Дазая реально отстойного, который испугался дальнейшей ответственности и свалил, как только сыну исполнилось восемнадцать. Проклинал Юри, её тупость и нерешительность самой бросить его и разорвать эти пластилиновые отношения. И в самом конце этого списка Дазай всегда приходит к тому, что проклинает и желает смерти самому себе. Дерьмо из головы прорывается и в пространство, когда он идёт в уборную первый раз. Когда-то давно это было весело – напиться до чёртиков, вести себя неадекватно и шататься околдованным спиртным по городу или старой квартире. Натыкаться на преследующие воспоминания, впадать в истеричную весёлость и резать руки, чтобы проникнуться на утро ядрёной жалостью и фанатичной ксенофобией к собственной личности. Но сейчас он взрослый, что налагает определённые ярлыки. Он не может ударить в зеркало над мойкой, из которого на него взирает чёрный человек, не может взять разбитый осколок и полоснуть по коже. Поэтому он просто возвращается на своё место у барной стойки, в который раз просит повторить и пропускает мимо себя взгляд бармена, намекающий, что ему хватит. Дазай просто кладёт на столешницу купюры и подпирает голову ладонью, борясь с тошнотворным опьянением и утекая куда-то вслед за раздолбанным сознанием. — Кстати, Одасаку, у тебя вышло в итоге с той красоткой, которая к тебе клеилась вчера? Не услышав ответа, он оборачивается, и вся его набожная нетрезвость исчезает. Вот дерьмо. Одасаку в коме, и Дазай сам, похоже, близок к этому состоянию, потому что он совершенно забыл, что Оды рядом с ним нет. Это разбивает, сковывает, заставляя немо прожигать янтарную жидкость с плавающим в ней шаром льда. В своём бредовом состоянии Осаму готов поклясться, что пожертвовал бы всеми знакомыми ему людьми прямо сейчас ради того, чтобы услышать от Оды одно-единственное слово. — Дурак. — Я никогда не умел пить, дружище, — отвечает Осаму призраку в его сознании. — Поэтому всегда пил с тобой. — Простите? — окликает его бармен. Дазай только бурчит и утыкается взглядом в выключенный телефон. Чтобы не казаться психически нездоровым, даже если он таковым и был, он включает его и первую минуту слепо гладит его пальцем. Повторно всплывают бесящие уведомления, которые даже не двоятся, а уже троятся, и Дазай с резко нахлынувшей внимательностью вглядывается в одно новое. Лисица: я не жалуюсь, но то, что прошло два дня, а ты не написал мне ни слова, когда как обычно отсылаешь целые поэмы с просьбой пересечься, заставляет меня задуматься. Просмеявшись в голове (физически у него не хватало на это сил) с длины сообщения и с представления, сколько Чуе понадобилось времени, чтобы это напечатать, Дазай закусывает губу, чтобы не дать ей разрастись в улыбке. Нет. Это очень, очень плохая идея. Но, вероятно, Чуя даже не ответит, потому что занят своими важными демоническими делами, так что Дазай без задней мысли нажимает на кнопку вызова и ждёт. Просто послушает пять, ладно, шесть гудков, и сбросит. Когда он насчитывает четыре протяжных и раздражающих гудка, Чуя отвечает. — Разучился печатать? — ехидно, гордо, ворчливо. Такой коктейль заставляет Дазая прикрыть глаза и просто улыбаться. — Осаму? Дазай мягко опускает лицо на барную стойку, пряча идиотскую, совершенно не вписывающуюся в его общий настрой на этот вечер лыбу. Это ужасно, это опасно, это даже пугает его, но стоит кицунэ просто позвать его по имени, и ему становится легче. — Я слышу, как ты дышишь, — куда громче говорит Накахара. — Я слышу музыку и даже слова каких-то людей. Ты в баре? Это становится интересно, так что Дазай продолжает молчать, желая то ли позлить его, то ли просто проверить, насколько это существо умеет складывать два плюс два. — Ты пьян, да? Осаму приподнимается на одном локте, пялясь на остатки виски и не помня, когда вообще успел начать пить очередной бокал. — Блять, перестань молчать, это раздражает. — Скажи, — Дазай старается говорить медленно, чтобы не звучать так уж раскосо и тупо, но получается только хуже, — кицунэ пьют? — Да. Человеческую кровь. — «Кровавая Мэри» сойдёт? Теперь Дазай может слышать тяжёлое, наверняка злое дыхание. Может даже представить, как Чуя покрывается пятнами из-за агрессии и сжимает свои пухлые – зачем ты вообще обращаешь на них внимание, придурок – губы от раздражения. Осаму уже слышит летящий из его рта мат, но в итоге Накахара отвечает простое: — Адрес. Приказной тон заставляет Дазая засмеяться, но он называет почти без запинки улицу и описывает внешний облик бара, потому что цифра дома вылетает из головы из-за испуга от этого властного голоса. Неясные минуты тянутся расплывчато и смазанно. Он оборачивается на всех, кто проходит мимо, пока кружащаяся голова не напоминает ему о тошноте, и тогда Дазай закрывает глаза и утыкается лбом в холодное дерево на уровне груди. Всё веселье исчезает, и теперь он кажется себе идиотом. Хотя, почему кажется, если так и есть. Сейчас Чуя, возможно, начнёт его расспрашивать об этом дерьме, а Дазай вообще-то не хотел говорить ни с кем. Даже с кицунэ. Потому что в таком состоянии он доверял только Оде, вставляющему ему в рот два пальца и помогающему промыть желудок, когда ему было особенно херово. Сейчас он, конечно, не срывается в туалет, он в состоянии пережить эту грань, когда надо было остановиться раньше, но он не захотел. В общем напиваться таким образом в двадцать восемь – не весело ни хера. — Осаму. Он втягивает носом воздух, сглатывает ком в горле и открывает глаза. Зря он их, конечно, закрывал – стоящий рядом Чуя оказывается очень сильно блуждающим в пространстве. Дазай почти не ощущает, как кицунэ кладёт ладонь в перчатке ему на затылок и чуть тянет за волосы, побуждая выпрямиться. — Да ты издеваешься… — Я в норме, — Осаму улыбается, резко подаваясь назад, и, если бы не спинка барного стула, он бы улетел. — Бывает. — У тебя пульс под сотку. Чуя выглядит невероятно. Наверное, эффект лисицы усиливается из-за тумана в голове и пелены перед глазами, но Дазай разрешает себе побыть слабым и пялиться в открытую. Наслаждаться, как Чуя держит его за волосы у шеи, не давая накрениться, как упирает вторую руку в стойку и шевелит челюстью. Дазай не хотел его волновать, но вот Чуя, кажется, волнует его очень даже сильно. И это тотальное осознание пиздеца, которое накрывает его именно сейчас, когда он не способен контролировать своё лицо и свой пульс, добивает его и заставляет открыть рот от изумления. Чуя ему нравится. По крайней мере, нравится в данную минуту, когда его мозг атакуют молекулы этанола. Да, это всё из-за виски. — Ты что-то принял или просто пил? Однозначно, Дазай принял самый мощный наркотик из всевозможных и подсел на него ещё с первой пробы. — Ну ты и конченый, — говорит Осаму, скаля зубы и смотря в пустоту. Чуя дёргает бровями, всматриваясь в его лицо, не понимая, что Дазай сказал это самому себе. Кицунэ просит у бармена воды, протягивает Дазаю холодный стакан, который тот цедит мелкими глотками, чтобы занять свой рот и пальцы. Он хмурится на второй придвинутый к нему стакан, но всё равно пьёт, потому что говорить явно было не лучшей идеей. — Встать можешь? Ему не нравится. Ему не нравится беспокойство в голосе Чуи, ему не нравится, что он придерживает его за плечо нечеловечески сильными руками, когда они идут к выходу. Ему не нравится, что на улице кицунэ продолжает вести его и держать так крепко, будто ему это ничего не стоит, находясь при этом слишком близко. Ему не нравится запах леса и влажной хвои от Чуи, потому что он, видимо, бросил свою охоту из-за Дазая. Ему всё это не нравится, потому что это делает всё сложным, двояким и неоднозначным. — Что с тобой случилось? — говорит Накахара уже куда спокойнее, поглядывая на него из-под полов шляпы. — Уволили? — Пф, — Дазай закатывает глаза и фыркает. — Поссорился с Юри? — М-м, — он чуть замедляется, пьяно пошатываясь, и затем полностью останавливается. Чуя смотрит на него с какой-то боязнью, настороженностью и придирчивой внимательностью, на что Осаму может ответить только улыбкой. Ему это не надо, никому из них это не надо. — Ничего, Чуя. Спасибо. Я вызову такси и- — Нет, — перебивает его Чуя, вставая напротив и вскидывая голову. — Не надо вести себя со мной так же, как с людьми. Я всё ещё кицунэ, я всё ещё старше тебя почти в двадцать раз, и я не позволю тебе врать мне в лицо, ясно? Так что либо говори, что у тебя на душе, либо закрой рот и иди рядом, пока не придёшь в себя. Дазаю кажется, что Одасаку с половины пути на тот свет поставил за него свечку и подослал ему Чую Накахару. Иначе объяснить, почему он тушуется сейчас перед ним, прожигая глазами плитку под ногами, и молча кивает, опуская руки, нельзя. Он выбирает второй вариант, что обоих вполне устраивает. Дазай не хочет жаловаться, потому что он очевидно придумал на пьяную голову новые проблемы, с которыми в лёгкую разберётся уже завтра, так что просто идёт рука об руку с лисом, подстраивающимся под кривой ритм его шагов. И сейчас, когда потихоньку спадает пьяное кольцо, обвитое вокруг висков, Дазай достигает следующей стадии, которую всей душой ненавидит. Ему становится грустно. Он шустро и безостановочно сглатывает слюну, начиная обдумывать всё в другом контексте. Он действительно повёл себя как свинья с Доппо и Тачихарой, с Юри, хотя это его уже почти не колышет. Всё просто устремляется туда, откуда началось – он один. Без семьи, без любимого друга, без себя. Поганый приступ пустоты накрывает в момент, когда Чуя снимает его сумку с плеча и вешает на себя, перехватывая под локоть. — Смотреть на тебя не могу, — бурчит Накахара. — Я на тебя тоже. И это правда. Это ужасная, разворачивающая кишки правда. На Чую смотреть почти больно, потому что мудачество Дазая коснулось даже его, заставив всё бросить и сорваться сюда, чтобы тратить своё драгоценное лисье время, которое по сравнению с человеческой жизнью действительно бесценное, на такого придурка, как Дазай. — Знаешь что-нибудь о Сусаноо? — спрашивает вдруг Чуя. — Опять какой-то бог? — Не какой-то, — ворчит Чуя, — это сын одних из самых первых богов. Всего у них четверо детей: богиня солнца – Аматэрасу, бог луны – Цукиёми, бог огня – Кагуцути, и, наконец, бог ветра – Сусаноо. — Это просто байка, или они действительно существуют? — прыскает Дазай, даже не стараясь запомнить услышанные имена. — Лично я их никогда не встречал. Но я знаю кое-кого, кто общался с ними и далеко не один раз. Так что да, Осаму, я не рассказываю тебе сказок, — Чуя тянет его в поворот, чтобы Дазай не врезался в прохожего. — Они все, считай, ваши, людей, прародители. Так что послушай внимательно. Дазай вздыхает, стараясь концентрироваться и замечая, как нахлынувшая грусть сходит на нет, пока он слушает спокойный, немного лишь сбивчивый голос Чуи. Они петляют по улицам Саппоро, Дазай даже не пытается понять, куда они идут, слепо вверяя Накахаре себя. Если он сейчас затащит его в переулок и сожрёт, Дазай даже не подумает сопротивляться. — Так вот, Сусаноо – тот ещё козёл, — на удивлённый взгляд Осаму Чуя кивает с усмешкой, — да-да, меня могут казнить за такие слова, но это правда. Хоть он и обладает невероятным могуществом и по праву владеет своей силой, его характер просто до ужаса скверный. Раздражительный, свирепый, он помимо этого ещё и очень обидчив. Любит распускать сопли, короче. Он настолько достал свою семью, что его родители, хоть и очень его любят, сплавили его в Ёми. Перед этим он умудрился довести свою сестру Аматэрасу до белого каления, отчего она в полном расстройстве ещё долгое время пряталась ото всех в пещере, из-за чего весь мир погрузился во тьму. Представляешь, Осаму? Бога отправили в царство мёртвых, потому что он всех вокруг заебал. Смотря на тебя сейчас, я уверен, тебя бы даже из Ёми прогнали взашей, потому что ты выглядишь как жалкая плаксивая истеричка. Сусаноо по сравнению с тобой отдыхает. Против воли Дазай разразился хохотом, спотыкаясь о свою ногу и едва не падая. Он не останавливался, начиная переходить на истерику, которая, впрочем, действительно ему была нужна. Импульсивные пьяные смешки помогли наконец продышаться и согнать напряжение с тела, убрать застоявшийся тоскливый хлам из головы и просто побыть собой, чего он так долго хотел. Он смеялся несколько минут, прижимаясь к стене какой-то конторки, пока Чуя наблюдал за ним с довольной улыбкой на лице и следил, чтобы тот не грохнулся. — Ох, — отдышавшись, Дазай утёр выступившие на глазах слёзы и посмотрел на Чую уже куда более трезво, — думаю, если кто из этих божков и правда мой прародитель, то именно он. — Он был бы в ужасе, увидев тебя. — Звучит как комплимент. — Какой же ты придурошный, — Чуя глубоко вздыхает и перекидывает его руку через свои плечи. — Топай давай. До твоего дома ещё как в три лошади пахать. — Сам придумал? — снова смеётся Дазай. — Да. Я за сотни лет много чего придумал. — Расскажешь? — Если пообещаешь больше никогда так не напиваться – с удовольствием. Дазай улыбается, утыкаясь лбом в самый краешек съехавшей набок шляпы, слушая шторм из еловых веток, влажной земли и дикого духа, исходящий от его кицунэ, так странно и нелепо проявляющего заботу о глупом человеке с одноразовой и никчёмной жизнью. — Обещаю.