Violent cold

В затопленном солнцем воздухе кружилась больничная пыль. Создавалось ощущение, что в скромной палате концентрировались крупицы золота, так похожие на светлые детские воспоминания, которых у Осаму никогда не было. Будто ему возвращают то, чего когда-то давно он был поневоле лишён. — Одасаку… На это прозвище, которым звал его только один человек во всём мире, Ода реагирует просто и привычно: прикрывает глаза и улыбается так по-доброму, что у Дазая щемит его мёртвое божественное сердце. — Ты… ты очнулся… Боже, — Осаму выдыхает так громко, что стены едва выдерживают напор воздуха, который всё это время сдерживали его лёгкие. Он может почувствовать, как кровь вновь движется по его телу, как поднимается температура и ускоряется пульс, которого нет. — Как ты? Ода по-странному молчалив. Хотя это Дазая нисколько не удивляет: из них двоих вечно не затыкающимся болтуном был именно он сам. Именно при Сакуноске в нём открывалось то глубокое и значительное, что боялось выйти наружу при ком-либо ещё. С Одой он почти смертельно боялся молчать, будто предвидел, что однажды его друг и вовсе перестанет ему отвечать. Сейчас всё это казалось кошмаром, от которого Осаму наконец очнулся. — Надеюсь, ты сейчас крепко стоишь на своих двоих, — Дазай хитро улыбается, наигранно наклоняясь для разгона, — потому что я собираюсь обнять тебя так крепко, что, вероятно, это послужит угрозой для вторичного впадения в кому. Осаму срывается с места и не замечает, как меняется лицо Сакуноске. Тот вопросительно поднимает брови, смотря в сторону, и чуть отходит назад. На полпути Дазай краем глаза замечает занятую кем-то больничную койку. Он влетает в стену, успев упереться в неё руками и уйти от столкновения с душой своего друга, который так же продолжает лежать в глубоком бессознательном сне на прежнем месте. Очередная шутка богов. Прямо-таки божественная комедия. — Нет… — Осаму лишь на секунду оборачивается за спину, чтобы убедиться: тело Одасаку остаётся неподвижным. — Чёрт… Твою мать! Он трижды ударяет стену перед собой, понимая, что боль он чувствует так же хорошо, как и прежде. Стоит ему уткнуться лбом в шероховатую поверхность и перейти на что-то среднее между криком и рычанием, душа Сакуноске подходит к нему ближе. — Нет! Не касайся меня! Ода замирает с поднятой рукой, которую тут же опускает. Дазай чувствует, как собственным глазам тяжело оставаться открытыми. Будто вся тяжесть мира сейчас сосредоточилась в его веках, которые хочется опустить и никогда более не поднимать, чтобы не видеть этого дорогого ему лица таким. Обезличенным и упокоенным. — Так ты всё время был здесь? — хриплым от крика голосом спрашивает Осаму. Сакуноске вновь улыбается и кивает. Всего один этот кивок даёт Дазаю осознать, что он приходил сюда не просто так. Всё это время, каждое его посещение, Ода его видел. Слышал каждое слово, которых было незначительно мало, за что сейчас Осаму хочет дать себе пощёчину. Он опускается на пол, не спуская глаз с замершей рядом с ним души. Чуть подождав, Сакуноске присаживается рядом, так, чтобы ненароком Осаму не задеть. Он кажется до боли настоящим, куда более живым и полноценным, чем в пьяных бреднях Дазая. И когда Осаму осознаёт, что он должен сделать, ему становится ещё тяжелее. — Ты ведь не вернёшься, да? — после своего вопроса он сжимает зубами язык, сразу же чувствуя вкус крови во рту. — Раз я вижу тебя… Ты ждёшь, когда я освобожу тебя? За прошедшее время Дазай чётко уяснил, что души не могут с ним общаться. Они молчаливы, ведь так и положено мертвецам – загробный мир не оставляет места для болтовни. Осаму служит лишь мостом, связующей нитью между миром живых и рекой Сандзу, дорога к которой открывается всем душам, которых касается Осаму. Но, смотря в лицо Оды сейчас, Дазай способен услышать слова, которые тот бы ему сказал. Это не галлюцинации и не пьяный бред. Он просто знает Оду так, как не знает никого другого. Он знает, что сейчас Ода неминуемо начал бы его утешать своими заковыристыми меланхоличными эпитетами, которыми обходит сложные темы. Знает, что при возможности положил бы на его плечо свою широкую ладонь, впал бы в задумчивое молчание, а после улыбнулся на любую из фраз Осаму. Тем не менее, в этот момент молчать Осаму не хотелось. Он и так провёл слишком много времени с Одой в тишине. — Все очень скучают по тебе, — устроив подбородок на сложенных руках, начал Осаму. — Юри… мы расстались, но я знаю, что она тоскует больше всех. После смерти её отца ты стал для неё чем-то большим. Как и для меня. Сейчас я… Я не знаю, что я такое, Одасаку. Я навеки лишён даже возможности убить себя, ну что за несправедливость, да? — ответом ему служит прищуренный взгляд и сжатые губы. Но Ода долго не выдерживает и беззвучно усмехается – лишь отголосок его смеха звучит в сознании Дазая. — Понимаю, жаловаться тому, кто уже… прости, — он усмехается следом, но совсем не весело. — Если то, что произошло со мной, случилось твоими молитвами – поздравляю, это твоя самая удачная шутка, Одасаку. Со снисходительной улыбкой Ода смотрит ему в лицо, будто стараясь запомнить каждую деталь в чертах Осаму. Такое братское тепло Дазаю почти льстит: никогда бы он прежде не подумал, что в его жизни появится такой человек. И так же быстро его покинет. — Я не буду одинок в своём бессмертии, не надейся, — фыркает Дазай. — У меня появился… э… Я рассказывал, помнишь? Его зовут Чуя. Когда прибудешь в Ёми, попробуй отыскать людей, которых он сожрал. Уверен, они много хорошего о нём наговорят, — он снова усмехается, теперь уже куда легче. Смотрит на Оду пару секунд, затем прячет своё лицо в сложенных на коленях руках, а вместе с этим прячет и неловкую улыбку. — Не смотри так. Ты всё понял. Но он правда… очень даже подходит на роль того, с кем бы я разделил бесконечность. Просидев так ещё несколько минут, Дазай заглянул в глаза Оды. Подёрнутые лёгкой дымкой призрачности, они были живыми. Настоящими. Он всё никак не мог отделаться от мысли, что сейчас собственными руками практически убьёт его. Но, вероятно, Оде до глубины его бездонной души осточертело быть привязанным к этой палате и своему безвольному телу и день изо дня наблюдать за тем, как к нему приходят его близкие люди в удручающей тоске. — Ладно, — хлопнув себя по бёдрам и напугав таким резким жестом чужую душу, Осаму поднялся и натянул на себя улыбку. Потом, подумав, убрал её обратно. Она здесь была ни к чему. — До встречи, Одасаку. Может, когда-то я загляну к тебе. Его протянутая рука мигом рассекает воздух – Дазаю не хочется тянуть слишком долго. Ему хочется остаться в глазах Одасаку напоследок уверенным и сильным, потому что Сакуноске это было необходимо. Умирать всегда страшно. Дазай прожил это уже не единожды за те дни, когда бескорыстно забирал чужую предсмертную боль. Даже смельчаки-самоубийцы неизбежно сталкиваются в свои последние минуты со страхом неизвестности в чёрной мгле, которая накрывает слишком неожиданно. Слишком резко. Слишком холодно. Липкий лёд наползает на Дазая сразу – такой привычный и такой чужой. Потому что принадлежит он Одасаку, чьими глазами Осаму сейчас видит салон его машины. Пустая трасса, освещённая фарами, приглушённое радио и запах табака. Вспыхнувший перед глазами мобильный с исходящим вызовом Дазаю. Тогда он не взял трубку. Сейчас же он узнаёт, что именно хотел сказать ему Сакуноске перед своей неожиданной смертью.

Миюки

Из чужих воспоминаний Дазая выводит громкий нестройный писк аппаратуры и чужие голоса. Кто-то трясёт его за плечо, огревая на ухо громкими вопросами. — Следите за давлением! Мутная комната заполоняется голубыми халатами. Сидя на полу с кружащейся головой, Осаму наблюдает, как влетевшие в комнату дежурные врачи стараются вернуть Оду обратно. Вот один из них, с бритой головой мужчина, принимается за массаж сердца. Нервно смотря на кардиомонитор, он отсчитывает про себя драгоценные секунды, даже не подозревая, что Сакуноске никогда не желал быть спасённым. Именно осознание того, как долго пришлось ждать Оде желаемого освобождения, заставило глаза Осаму зажмуриться, не выпустив ни единой слезы.

***

В тот день шёл дождь. В тот день плакало небо. Длинная лента людей тянулась от самых дверей храма к алтарю, возлагая многочисленные букеты и утирая слёзы. Запах фимиама мешался с запахом скорби. Слова сутры мешались с молчанием сердца Сакуноске. Юри не плакала. Ни тогда, когда чуть задержала руку у края гроба, ни тогда, когда уходила прочь. Её лицо не дрогнуло во время кремации. Её голос не сорвался, когда мать Сакуноске прятала стенания на её плече. Её губы не надломились, когда она произнесла свою речь, а дыхание не нарушилось. Лишь на седьмой день в первые поминки порция лапши встала комом в её горле, не желая опускаться в желудок. В этот день дождя не было. В этот день плакала Юри. Зал был заполнен людьми и тишиной. Около сорока гостей вяло поднимали хаси ко рту, так же вяло жевали и повторяли это действие раз за разом. Бывшие сослуживцы Оды не произносили ни слова, смотря в пустоту. Сакагучи выпил третью чашку саке и поднялся, коротко уронил взгляд на кого-то рядом с собой. Но там никого не было. Анго ушёл первым, оставляя своё место хозяйке-тишине. Не вовлечённым в общее угнетение был лишь один человек. Он сидел за дальним столом, водя остывшую лапшу по дну тарелки и наблюдая, как лениво перекатывается из стороны в сторону разбухшее тесто. Чёрные волосы прятали такой же чёрный взгляд. Фёдор коротко вздохнул и подсел ближе к приунывшему рядом с ним офицеру. — Это ваше первое прощание? Ацуши вздрогнул, будто только заметил, что рядом с ним кто-то есть. Он быстро утёр влажный нос и кивнул. — Да. Это наша первая потеря. Фёдор промолчал. Ему давно стала претить связь между людьми. Они всегда уходят. А Фёдор всегда остаётся. — Кто это? Накаджима проследил за взглядом Достоевского. — Дазай-сан. — Я не видел его раньше в участке. Кто-то из семьи? — Нет. Он был близким другом Оды-сана. — Не похоже, что он страдает, — для самого себя подметил Фёдор. — Извините, — тихо сказал Ацуши и поднялся, после чего ушёл в уборную. Заметив его резко побледневшее лицо, Фёдор хотел было проследить за ним, но тут случилось то, что привлекло его внимание куда больше. Уронив тарелку на татами, Юри вскочила на ноги и нестройным топотом выбежала на улицу. За ней порывались пойти сразу несколько человек, но то были лишь несмелые порывы, так свойственные всем грешным людям. Они переглядывались между собой, смотрели ей вслед, но так и не встали. Все, кроме одного. Дазай поморщился от воротника плаща, ударившего его по лицу из-за ветра. У входа никого не было. Тогда он сбежал вниз по ступеням и завернул за угол. Юри сидела на земле, неумело поджигая сигарету. Её руки трясло, а губы разрывало от сдерживаемых слёз. Она так и выбежала в одних носках, оставив свои укороченные челси в гэнкане. Осаму держал их в руках, почти боясь приблизиться. — Чёрт, — Юри тихо ругается, беспомощно смотря в его сторону. — Как все это делают? Никогда не получалось курить. В её голосе сквозил мерзкий холод. Тот самый, который Осаму ощущает и по сей день у себя за спиной. Смерть. Он сам. Он прошёл к ней, опустился на корточки и закурил для неё. Пока Юри давилась ядовитым дымом, кашляя до слёз, он поочерёдно вдел её ноги в ботинки. Опустил руки. — Прости меня. Я это сделал. Я его убил. Юри будто это услышала. Согнувшись пополам, она уронила сигарету на землю и заплакала. Почти закричала. — Юри. — Замолчи. Просто… — ледяными пальцами она вцепилась в волосы на его затылке, спрятала лицо на плече, пятная слезами ткань его пальто. — …побудь рядом. Осаму не хотелось быть рядом с последним человеком, которого он боится потерять. Но у Юри он тоже был последним человеком, которого боится потерять она. Он покорно замолчал, давая ей время успокоиться. Не так давно Чуя научил его этому – делиться теплом. Делиться жизнью. — Ты всё-таки носишь их? — тихий шёпот раздался у Осаму под подбородком. Он посмотрел на своё запястье, где своё место теперь нашли отданные ему в гневе новые часы. — Ношу. Почувствовав на себе чужой взгляд, Дазай слегка обернулся. У самых ворот, огораживающих территорию храма, стояла маленькая девочка. На ней была лёгкая куртка лимонного цвета, из-под которой виднелись рваные колготки. В руках она держала клок волос, по цвету подходивший косе, что свисала по её плечу. Прикусив губу, Дазай посмотрел в стену за спиной Юри и быстро проговорил: — Помнишь того подонка, которого посадил Одасаку? Который похищал девочек, — Игараси не ответила, но он понял, что она внимательно его слушает. — Тело Миюки так и не нашли. — К чему ты это? — Площадка для кемпинга в парке Читосе. Одасаку хотел вскрыть там половицы, но не успел. — Что?.. — Просто проверь то место. Чьи-то замершие шаги заставили Юри прижаться теснее к Осаму, чтобы затем через секунду вскинуть спокойное лицо вверх. Никаких слёз. Только припухшие веки и красный мокрый нос. — Не хотел помешать. Дазай оглядел его. То был мужчина с выразительно-серыми чертами лица, какие стираются из памяти сразу же, но ещё долго преследуют в снах. Спрятанный в тени взгляд не выражал ничего, а виноватая улыбка нисколько не кричала о смущении. — Фёдор, — он протянул руку поднявшемуся Дазаю. — Осаму Дазай. Едва коснувшись кожи его ладони, Осаму почувствовал лёд, который моментально рассеялся. Фёдор Достоевский был самым обычным человеком, понял Дазай. Самым обычным человеком, которого так же, как и его самого, по пятам преследует смерть. Это отражается в его расколотых глазах, смольных волосах, слышится в поломе его улыбки. В слабом рукопожатии с ним Осаму не успел подсчитать, скольких он потерял, но, должно быть, человеческое сердце не обрастает таким прочным морозом просто так. «И как ты ещё не наложил на себя руки?» — прозвучало в голове Дазая. — Игараси-сан, — Фёдор обернулся к ней, — я собираюсь поехать в квартиру Кацу Мураты. Вы… — Я останусь. Возьмите Осаму. Он осведомлён. Дазай смотрел вслед уходящей Юри. Ему хотелось взять её за руку и накричать на неё, напомнить ей, сколько она сделала для этого города и что она не может бросить всё именно сейчас. Что это она должна держать в своих ладонях этот спутанный клубок, а не Фёдор или он сам. Что это она должна сейчас добираться до квартиры четвёртой жертвы, погружая детектива в детали того дня. Это Юри, а не Осаму, должна стоять на пороге ванны, где был убит Кацу Мурата. Но Юри – всего лишь человек. А людям свойственно ломаться. — Где были отпечатки пальцев? — вытаскивает его из мыслей Фёдор, осматривая запылившуюся кухню. — Неопознанные. — На окне в спальне. Они проходят в комнату, оставляя за собой тихий шорох бахил и разгоняя смертельную тишину. Дазай недоверчиво следит за совершенно спокойным детективом, не задающим вопросов. Юри рассказала ему об их отношениях? Или он догадался сам? Почему тогда при своём положении он совершенно не против того, чтобы обычный журналист находился сейчас здесь? — Идея о том, что пальцы отрубает кто-то другой, принадлежит тебе? Дазай замирает у незаправленной кровати. Над ней криво висит полка с упавшими книгами и журналами, которые не единожды перелопачивали полицейские. Задумавшись, он раскрывает верхний журнал, проходится глазами по напечатанным строчкам, после чего говорит: — С чего ты взял? — У суперинтенданта должно быть веское основание, чтобы допускать тебя к делу. Либо постель, либо наличие у тебя мозгов. Фыркнув, Осаму оставил журнал в покое. — Постель тут ни при чём, умный ублюдок, — беззлобно ответил он. — Это была моя идея. — Как думаешь, почему на этом окне появились отпечатки? Дазай встал плечом к плечу с Достоевским, всматриваясь через мутное стекло в очертания улицы. — Убийца закрыл окно, — сказал Осаму. — Или… — Или он ждал, — Фёдор положил ладонь на стекло, приблизившись к окну. — Он смотрел на дорогу. Ждал того, кто явится за пальцем. Но, очевидно, никто не пришёл. Потому что тот, кто избавился от второго пальца, был в квартире с самого начала. — Хочешь сказать, Мамору не заметил ещё одного человека в квартире? — Как знать, — затаившаяся холодная улыбка соскользнула с лица Фёдора. — Ты веришь в паранормальное?

***

За эти семь дней Чуя побывал в нескольких городах острова. Но, как бы сильно он ни хотел остановить чудовище, которое из-за него выбралось на свет, он не мог даже выйти на его след. Всё, что оставлял ему монстр после себя – объедки со своего нескромного стола. Чуя сбился со счёта, сколько разорванных тел он спрятал во влажной лесной почве. По его соображениям, уж пусть лучше полиция будет безрезультатно искать многочисленных пропавших, чем обнаружит хоть одно изуродованное тело. На данный момент людям не известно ни одно дикое животное, которое могло бы сотворить с человеческим телом такое. Его почерк Накахара узнавал легко. И дело было не в том, что он хорошо его знал: всё это старший кицунэ оставлял для него. Напомнить. Соблазнить. Заставить делать грязную работу, от которой Чуя никак не мог уйти. И страдать. Потому что души ему были ни к чему. Он разбрасывал их повсеместно, растаптывал, совершенно не боясь, что ему за это воздастся. От заблудших призраков несло гнилью, горем и болью. Будь здесь Осаму, он неминуемо бы загнулся от одолевающей его пытки, что навело Чую на тревожную мысль. Это адово отродье прекрасно знает о рождении шинигами. И об их близкой связи с Чуей тоже. — Тварь. Это Чуя говорит, выйдя из полуразрушенного деревянного дома в посёлке Хаборо. На его руках три трупа – мать и двое детей. Она была беременна, понял Чуя, увидев растянутую кожу вокруг разорванной плоти живота. Девочке – семь, мальчику – четыре. Они навечно останутся в этом возрасте лишь из-за того, что Чуя влюбился. Ему приходится подстроить пожар, потому что смыть кровь со стены он не смог. Там, прямо поверх семейного портрета, ровными потемневшими иероглифами было выведено:

Угощайся, братишка.

Он ненавидел это слово. Ненавидел, когда этот выродок звал его именно так. Это лишний раз подчёркивало, какую тесную связь Чуя имел с этим отребьем. После своего небольшого недельного путешествия он возвращается домой в новой одежде. Старую сжёг вместе с тем домом, новую пришлось своровать. Он закрывает за собой дверь, резко роняет голову вниз, потому что снять шляпу руками у него просто нет сил. Она тихо приземляется на пол и описывает бесшумный круг. Сейчас он как никогда далёк от того человеческого образа, до которого рос сотни лет. Он чувствует себя грязным диким зверем, голодным и бесчувственным. От него разит чужими кишками и лёгкими, которые он уронил по пути в лес, после чего поднимал голыми руками. У него перед глазами мёртвые лица, замершие в осуждении. Это всё из-за тебя. — Думаю, тебе стоит принять ванну. Дазай наблюдал за ним долгих десять минут, которые Чуя провёл, пьяно шатаясь у двери. Кожа его рук и лица покрылась коричневыми пятнами, происхождение которых Осаму легко угадывает. Пусть он и не знал, где именно пропадал Накахара, он мог догадаться. Но спрашивать о чём-то Чую сейчас смысла не было – его глаза снова налились мраком, а клыки царапали собственные губы до крови. Услышав его, Чуя загнанно вскидывает лицо, после чего опускает голову ещё ниже. Пятясь в сторону, он старается идти так, чтобы Дазай его не видел. — Тебе не надо прятаться от меня, рыжее чучело. — Свали. Утробный рык даёт Дазаю понять, что всё немного хуже, чем он думал. Чем бы ни был занят Чуя, судя по всему он не ел. Не спал. Вряд-ли с кем-то говорил. Всё это время он был лисом, а не Чуей Накахарой. Куском мяса тут явно не отделаешься. Именно поэтому в следующую секунду Дазай делает то, что делает. Скольжение лезвия заставляет Чую замереть на полпути. Первая капля крови, упавшая на пол, заставляет его прислушаться к свежему морозному запаху. Когда падает третья капля, он отталкивается от пола и сбивает Осаму с ног, припечатывая его к столешнице. — Сраный кусок говна, какого чёрта ты делаешь?! — с новым рычанием вопит Чуя, сжимая пальцами чужое вскрытое запястье. Его глаза мечутся от чужих белых радужек к собственными фалангам, между которых фонтаном бьёт густая тёмная кровь. — Пока ты был так занят, судя по всему, раскопками могил, — не менее зло отвечает Дазай, — я исследовал своё тело. — Что ты делал? Животное дыхание почти пугает Осаму. Природа Чуи никогда его не отталкивала, однако сейчас он был готов поклясться: Чуя действительно опасен даже при отсутствии своей полной силы. Иногда Дазай и правда забывает, кем на самом деле является Чуя. — Сначала вены, — сухо продолжает он, выдерживая взгляд тьмы, — затем палец. Я отрубал себе пальцы, Чуя, и, как видишь, — он вытягивает здоровую руку к чужому лицу, — они на месте. Так что от потери пары литров крови с моим божественным телом ничего не случится. — Сукин ты сын. Хоть тело Дазая стало неуязвимым, боль он ощущает прекрасно. Когда Чуя ударяет его затылком о стол, в голове перебои лисьего сердца смешиваются со звоном от ушиба. Возможно, Чуя только что обеспечил ему сотрясение мозга, но лучше пусть он выпускает злость от голода на нём, чем сожрёт соседей, гуляющих с собакой. Пару минут гудящего мотора в мозгах сменяются эйфорией. Осаму даёт свою кровь Чуе второй раз, ощущая в полной мере извращённое наслаждение от смеси предвкушаемой смерти и бешенного выплеска гормонов. В этот момент он абсолютно не понимает зависимых, выбирающих героин взамен лисьего укуса. Пока его одолевает дурман, он обдумывает рекламное предложение для желающих умереть – накорми бедную лисицу и уйди счастливым. Только вот своей лисицей делиться он не намерен. Стоит Чуе отпрянуть с тяжёлым вздохом, Дазай прижимает его обратно. Его собственная кровь слетает с губ Накахары ему на шею, стекает дальше и сгущается в ямке ключицы. Создаётся тонкая, опасная смесь холода и поднимающегося жара, которая глушится поцелуем с привкусом металла. Осаму узнаёт, что божественная кровь на вкус ничем не отличается от человеческой. Разве что с губ кицунэ она кажется недостойно желанной. Только так, лёжа на столе с окровавленной рукой, обнимая наевшегося его же кровью демона, чьё сердце отдаётся в висках, он чувствует себя в безопасности. Он уверен, что не знай Накахара о его бессмертии, он никогда не посмел лизнуть бы даже каплю его крови в сознании. — Тупой псих, — бурчит Чуя. — Тупая лиса, — не остаётся в долгу Дазай.

***

Юри выдохнула клубок холода изо рта. В этот момент она жалела, что не взяла пальто – ночь выдалась холодной. Крупицы льда зависли высоко в небе, не собираясь падать на землю. Соединяя глазами мигающие точки, Юри рисовала созвездия. Никому, кроме неё, не видимые. Никому не понятные. Среди её рисунков можно было угадать руку с ножом и разбросанные пальцы. Середину неба рассекали следы, оставленные на мокром песке. А ниже виднелся дом с косой крышей, где она провела своё детство. Видимо, Куникида заметил, что она дрожит, и опустил ей на плечи свою куртку. Но дрожала Юри вовсе не от холода. — Быстрее, — в который раз талдычит она, наблюдая, как в свете ручного фонаря её офицеры вооружаются ломами. Она не надеялась ни на что. Ей не хотелось приезжать сюда. Из-за усталости, бессонницы и отсутствия сил Юри не поверила словам Дазая. Ей казалось, что они оба сошли с ума. Она – от охватившей её безнадёжности. Он – закономерно. Но она всё равно оказалась здесь. Просто потому, что из уст Осаму раздалось кое-что значительно важное. Ода хотел проверить это место. Ода не успел. В этот момент Ацуши громко шикнул – металлический лом отскочил от упругого покрытия влажного дерева и ударил его по груди. — Ками-сама, — Юри выругалась и бросила фонарь на землю. — Дай сюда. — Игараси-сан… Она не стала слушать ни Накаджиму, ни подбежавшего Мичизу. Замахнувшись, Юри не заметила, какими взволнованными взглядами они смотрели на неё. Замер даже Доппо, куртка которого упала с её плеч. Ударив по доскам и расщепив их напополам, Юри перевела дыхание и замахнулась вновь. Потом ещё. Раздался звук ломающейся древесины, подстегнувший ударить её вновь. И ещё раз, пока из её груди не вырвался судорожный крик усталости. Наконец она увидела руку. — Мать вашу… — Игараси-сан, отойдите, — Доппо перехватил инструмент, опустил его в образовавшуюся щель и с натягом выдернул целую доску. Со времени пропажи Миюки прошло больше девяти месяцев. Стоит ли описывать, в каком состоянии обнаружили её останки. — Вызывайте криминалистов, — сказал Куникида за Юри её фразу, пока она осторожно отходила назад. Когда она упёрлась спиной в дерево, перед её глазами проплыл образ Дазая во время похорон. Затем во время поминок. Он всё время смотрел куда-то поверх голов присутствующих, не произнося ни слова. Что-то высматривал, будто смерть Оды не была для него неожиданной новостью, как для всех остальных. Без каких-либо логических объяснений он безошибочно указал на тело Миюки, будто успел поговорить с Сакуноске прямо перед его смертью. Юри открыла было рот, чтобы что-то сказать стоящему рядом Мичизу. Но сдержалась. Что именно она хотела сказать, она не знала. Но в этот момент она поняла, что всё, что казалось ей сущим бредом, на самом деле таковым не являлось. Ей надо было вернуться к моменту, с которого она начала двигаться не в том направлении. Выждав пару минут, она скрылась в тень и побежала. Она не слышала окликнувших её голосов, если они были. Она не видела отдалённых вспышек мигалок и приглушённых сирен, когда садилась в свою машину и маниакальными движениями хваталась за руль. Дазай на самом деле никогда не ошибался. Юри не могла ему поверить, потому что привыкла к чёткой системе. Но что если они имеют дело вовсе не с психопатом, у которого напрочь отсутствуют эмоции? Что если этот человек, этот самый Мамору, действует совершенно не по плану, который вынашивал долгие месяцы? Что если он действительно не имеет привычного ей мотива – убить ради того, чтобы убить? Никакой системы больше не существует, и находка тела Миюки это доказала. Добравшись до кабинета совещаний в участке, Юри притормаживает у раскрытой двери. Слабый свет лампы настораживает её, потому что она помнит, как потушила её и после закрыла кабинет. Увидев знакомый плащ, аккуратно висящий на спинке стула, она на миг прикрывает глаза от резко накрывшего её страха. Мы все сошли с ума. — Здесь нельзя курить. Фёдор не оборачивается в её сторону, молча туша окурок о пепельницу. Затем открывает настежь окно и выкидывает многочисленные бычки прямо на газон. — Не смотрите на меня так, будто собираетесь влепить мне штраф, Юри. Спустив Достоевскому с рук такое обращение, она лишь проходит к доске с фотографиями, вспоминая, зачем пришла сюда. И тут же замирает, не в силах сдержать своё лицо. — Что-то не так? — интересуется Фёдор, замечая её ступор. Юри оборачивается на него. Затем снова смотрит на доску, расправив плечи и улыбнувшись. Подходит ближе, перевешивая один из снимков в сторону, чтобы закрыть пустое место, где раньше висела схема фаз луны. Кто-то её снял. Пока она не понимает, с какой целью это было сделано. Тот же самый Куникида по случайности мог выбросить измятый по всем углам лист – Юри постоянно переворачивала его на другую сторону, чтобы дописать свои идеи. Или Ацуши, любящий прибирать всякий мусор из-под ног, мог счесть это бесполезным черновиком, отклеившимся от поверхности и упавшим на пол. Она не доверяет Фёдору, поэтому не может ему сказать о пропаже этого листка, даже если это кажется пустяком. У неё всё больше складывается ощущение, что она не может доверять никому из них.

***

Впервые в этом месте Дазаю становится не по себе. Он слышит, как угрожающе долбят часы. Стрелка отсчитывает секунды до чего-то. Раз, два, три… сорок четыре, сорок пять, сорок шесть. Шестьдесят два. Четыреста тридцать один. Вот-вот что-то случится, кажется ему. Не могут просто так часы так громко отбивать убойный ритм. Не могут так неподвижно замереть листья цветов в горшках. Не могут просто так смотреть люди с картин с такой строгостью. Не может беспричинно биться чужое сердце в таком ритме. Будто он вот-вот сейчас накинется на него. Осаму рад, что его собственное сердце не бьётся. Отчего-то ему кажется, услышь Чуя сейчас его напуганный пульс, лисьи инстинкты сыграли бы против Дазая. Пусть он и сидит спиной к кицунэ, показывая ему, что он не боится, тишина позади с каждой секундой напрягает всё больше. Он решается обернуться, но так и не обнаруживает Чую на диване. Тогда он осматривает второе излюбленное место лиса в этом зале. Найдя Чую на потолке, сидящего в расслабленной позе, Осаму ещё некоторое время прожигает его взглядом. Струящиеся сверху рыжие волосы сплелись вместе с Порчей, которая тоже вела себя беспокойно. Наверняка чувствовала, что с её хозяином что-то не так. — Тридцать четыре. Голос Чуи раздаётся хрипло и оглушающе. Дазай никогда не узнает, что только что Накахара озвучил число тел, которые он похоронил за эти семь суток. Число пропавших на острове Хоккайдо, которых никогда не найдут. — Ты давно не спал, — как бы между прочим говорит Осаму. Чуя его не слышит. В его мыслях окровавленные конечности переплетаются друг с другом. В его ноздрях застрял сладковатый трупный запах. Как бы он ни тёр свою кожу мочалкой, память о погибших из-за него проникла через его несуществующие поры и ядом изнутри выжигала душу. Он не замечает тихих шагов под собой и не слышит, как Осаму открывает антикварный стеллаж. Как шуршит пожелтевшими страницами сборника. Как садится за фортепиано и как поднимает клап. — Я не очень помню, как это делается, — вздыхает Дазай, понимая, что говорит с пустотой. — Но с твоим музыкальным слухом, уверен, ты ничего не заметишь. Как бы Дазай ни принижался, помнил он всё достаточно для того, чтобы сыграть Amazing Grace Джона Ньютона. Не самое любимое его произведение, но христианский гимн как никогда казался ему подходящим для успокоения демона, висящего над его головой. Тем более, божья милость у него буквально под носом. В самом прямом смысле – под его рыжими кудрями. Проиграв вступление, искоса он взглянул на Чую. Тот висел вниз головой всё так же неподвижно, однако его уши, вставшие торчком, показывали, что он слушает. Пять слегка поредевших хвостов слабо двигались самыми кончиками совсем невпопад музыке. У Чуи напрочь отсутствует чувство ритма. Привыкнув к клавишам, Дазай начал петь. Смутные строчки всплывали в его голове в неправильном порядке, но он и не гнался за оригинальностью. — Я буду твоим щитом и уделом, пока длится жизнь. Когда рядом с его плечом воцарилось демоническое тепло, Дазай не стал подавлять улыбку. Вместо этого он начал петь громче, нарочито ошибаясь и коверкая текст, чем наверняка обидел бы любого христианина, будь он здесь. — Я благодать, которая привела тебя в безопасное место, — тут он прикусил язык и ударил по клавишам особенно отрывисто, — я спас такого грешника, как ты. — Придурок. — О, Чуя, ты прозрел! Теперь ты видишь – моя благодать избавила тебя от страхов! — Ты не благодать, а проклятье. — Но какое очаровательное, да? — он опустил пальцы на клавиши, растянув последнюю ноту, и наконец обернулся ко всё ещё понурому Чуе. На лице того угадывалась маленькая ямочка от насмешливой улыбки. — Сыграешь мне тоже? — Я не умею. — Серьёзно? За пятьсот лет ты не смог научиться играть на фортепиано? Что ты делал вообще всю жизнь? Чуя не ответил. Всю свою жизнь он потратил на то, чтобы не дать кровожадному хищнику выбраться на свободу. В его жизни, как оказалось, не было никакого смысла. — Садись, — заметив новую волну задумчивости, Дазай сдвинулся на край банкетки. Чуя слушал так внимательно, будто от этого зависело будущее всей страны. Поочерёдно он нажимал на клавиши и кивал, давая понять, что запомнил ту или иную ноту. Когда Дазай попросил его закрыть глаза и определить на слух звук, Чуя справился с двумя нотами из пяти. — А чёрные для чего? — Для полутонов. Смотри, — обхватив ладонь Чуи, он установил его пальцы на нужные клавиши, — так ре превращается в ре-бемоль. А так – в ре-диез. Слышишь? Стало чуть ниже, а потом выше. Понял? — Не очень. — Ну ты осёл. — Я лис, дебил. — Лис-дебил очень тебе подходит. Переименую тебя в телефоне. — Заткнись и показывай дальше! Препираясь друг с другом, они дошли до собачьего вальса, но, едва услышав название, Чуя отказался даже пробовать. С постановкой его лапок тоже возникли проблемы. Дазай пытался объяснить через классическое невидимое яблоко в руке, но, как оказалось, яблок Чуя никогда не ел. Тогда Осаму предложил ему представить, что он держит в руке оторванную беличью голову, за что сразу же получил в ухо. — Ладно, давай так, — он установил свои ладони над клавишами. — Просто положи свои руки поверх моих и скопируй мои движения. — Научи играть то, что ты играл. — Ну… — Быстро. Иначе пальцы откушу. Игривость в голосе Чуи подсказывала, что он всё-таки отвлёкся от своих тяжёлых раздумий. Горячие ладони с чёрными ногтями на пальцах немного сбивали Осаму с ритма. Казалось, он никогда не свыкнется с повышенной температурой тела Чуи и с тем, как его холод молниеносно сбегает от лисьих касаний. Так они просидели до первой линии рассвета. Накахаровская упёртость вкупе с лисьей гордостью сделали своё дело. Он смог самостоятельно проиграть сорок первых секунд ни разу не сбившись. Напряжение в его теле при этом было настолько велико, что Дазай боялся, как бы он не взорвался от такой потуги, потому, как только Чуя закончил, легко закрыл клавиши и повернулся к нему. — Теперь иди спать, маленький Моцарт. — Это говорит мне тридцатилетняя малолетка? Ехидность Чуи утонула в губах Дазая. — За пару часов сна с твоим островом ничего не случится, — тихо прошептал Дазай ему в рот. — Но даже если вся Япония сгорит в аду, я всё равно буду рядом, когда ты проснёшься. — Сопливость. — Я подражаю твоим любимым французским романам. — Я люблю исторические романы. Но, — хвосты Чуи на секунду сжались вокруг его тела, — было бы здорово, чтобы ты не уходил, пока я сплю. Так я смогу услышать, если с тобой что-то случится. — Хорошо. Странно было наблюдать за спящим Чуей. Своей кровати в спальне он предпочёл кресло в гостиной, свернувшись в нём клубком и спрятав лицо в хвостах. Опущенные уши ежеминутно вздрагивали – спал он, видимо, беспокойно. Однако через полчаса неслышное дыхание сменилось мерным сопением, и тогда Осаму понял, что он погрузился в мирный сон. Этого было достаточно, чтобы его не разбудили шаги. Дазай решает выйти на улицу через открытое окно – получится менее шумно. Но нет, он не врал Чуе и не собирался оставлять его в одиночестве. Просто войти в дом демона заблудшая душа, ищущая своего упокоения, не может. Боится. Миюки преданно ждала его у самой первой ступени лестницы. — Прости, что так долго, малышка. Она выглядит так же, как и все предыдущие разы. На колготках дырки, а в руках клок волос, который наверняка найдут и в зажатом посмертно кулаке на её теле. Яркая куртка запятнана грязью. Лицо запятнано муками. Осаму осторожно присаживается перед ней на корточки. На этот раз она не убегает от него, отчего на его лице невольно появляется усмешка. — Так ты не хотела уходить из-за Одасаку? В ответ слабый кивок. Всё это время она ходила за Дазаем по пятам, обдавая его холодом. И ждала. Когда уйдёт Ода. Ей не хотелось уходить, так и не узнав, что случится с тем, кто до самого конца пытался её найти. — Уверен, он будет рад встретить тебя, — Дазай вытягивает ладонь, чтобы легко коснуться её. Но Миюки всего лишь ребёнок, которому не суждено вырасти. Потому она с полупрыжка подскакивает ближе и обнимает Дазая за шею. Крепким холодом стискивает его лёгкие и рёбра, ненароком перекрывая воздух. Но ему несложно. Игнорируя боль в нижней части тела и грудине, боль, которая принадлежала последним минутам жизни девочки, он обнимает её в ответ и треплет по спутанным волосам цвета вороного крыла. И, как обычно бывает, если душа желает того, Осаму может увидеть что-то больше её последних воспоминаний. Она шла, крепко держа его за руку. Шероховатая ладонь была похожа на спасательный круг, что не даёт утонуть. В толпе, в этом шуме, он был маяком, с её роста необычайно высоким. Недостижимым. Уверенный и спокойный, но в то же время достаточно решительный, чтобы проложить путь в этой толпе. Как огромный ледокол, прорывающийся сквозь морозные глыбы. Наконец она увидела маму, которая уже успела потерять надежду. Она стояла там, на самом краю тротуара, выглядывая Миюки, что потерялась среди потока людей. Её любимый шарф с графическими узорами окончательно сполз вниз и вот-вот должен был упасть. — Мама! Даже когда они подошли к ней вплотную, Миюки не отпускала его ладонь. Он расцепил её первым. — Господи! — женщина тут же бросилась вниз, прижимая дочь к себе так сильно, что у неё закружилась голова. — Спасибо… Спасибо вам… Господин?.. — Ода Сакуноске. Не благодарите. И тут Миюки обернулась. Его лицо могло соперничать с солнцем по количеству излучаемого тепла. Кирпичные волосы разметались, видимо, пока он тащил девчонку к матери. Рубашка помялась и вылезла с одной стороны из брюк, на штанине которых в районе бедра было маленькое красное пятно от кетчупа. Но глаза были всё такие же. Уставшие и смиренные, наполненные пустой добротой. Ода отсалютовал двумя пальцами и развернулся. Отпрянув от Осаму, Миюки наконец улыбнулась. Её призрачные глаза всколыхнули бликом. — Спасибо, — тихо прошептал Осаму. Это прощание заслуживало куда больших слов, но из комка в горле Дазай смог слепить только это. Отсалютовав двумя пальцами, что вышло очень неумело, Миюки развернулась и растворилась в темноте.

***

— Значит, это возможно? Они шли по просёлочной тропе, сочившейся зеленью. Подступающий со спины лес сквозил свежестью и одаривал прохладой. Осаму на секунду обернулся, желая уличить в присутствии хоть одного демона. Но никого не было. С тех пор как он обрёл свою божественную форму, даже самые безобидные дьяволята стали его сторониться. — Что именно? — спросил Чуя, обвив хвостом его талию. — Существование тела отдельно от души. Демоны способны на такое? Забрать душу, но оставить тело ходить по земле. Призадумавшись, Накахара надвинул шляпу на лоб. Солнце время от времени подпаливало его и без того светлые ресницы, делая их почти прозрачными. Дазай решил, что никогда не признается ему в том, что не любит, когда Чуя скрывает своё лицо за шляпой. Иначе он будет это делать постоянно просто ему назло. Из желания поехидничать лишний раз над тем, какой красотой одарила его демоническая кровь, и как сложно перед ней устоять. — Это возможно. Но, видишь ли, есть одна загвоздка. — Всего одна? — Дазай фыркнул и перешагнул корень дерева, торчащий из-под земли. — За свои пятьсот лет я никогда с таким не сталкивался. Можешь сам сделать вывод. Они замолчали, когда на горизонте показалось здание санатория. Голый бетон неприветливо прятался в тени, а расчищенная после полиции территория казалась вывернутой наизнанку. Жёлтые ленты оставались натянуты по периметру, будто это кого-то могло остановить – даже подростки после нашумевшего убийства стали частыми гостями в этом месте, что уж говорить о демоне и боге, которые это убийство и застали. Дазай обдумывал слова Чуи, и вывод действительно не заставил себя долго ждать. Кицунэ с начала весны чувствует опасность, не в силах распознать её истоки и род. С самого начала серии убийств Чуя предчувствовал, что происходит что-то выше его понимания. Больше его сил, его знаний и природы. Что-то, неведомое существу, прожившему в этом мире пять веков. Если что-то и способно забрать душу и оставить физическую оболочку бродить по земле, это что-то, должно быть, существует не одну тысячу лет. Дазай первым пролез под оградительной лентой, сразу же направившись к бассейну. Воду из него выкачали, однако более никаких работ по очистке не проводилось. Застывший запах плесени ударил в ноздри сразу же, так что Осаму развернулся на месте и пошёл спиной вперёд, игнорируя из-за чего-то помрачневшее лицо Чуи. — Значит, наш Мамору – какой-то древний хер? — Подожди… — Или всё-таки это человек? Верно. Зачем демону так изгаляться и оставлять следы ДНК... Да и откуда бы он их взял? — Осаму, замолчи, — Чуя понизил голос и остановился на месте. — Нет, стой. Он точно человек, — взбудораженный новыми данными Дазай поднял ко рту руку и подцепил ногтем верхнюю губу, в раздумьях раздирая её в кровь. — Или, по крайней мере, он был человеком. До первого своего убийства. Ты не смог найти его здесь, среди этого хлама, потому что не мог учуять человеческую душу за завесой де… Тирада Дазая оборвалась звонким хрустом шеи. Выдохнув, Чуя убрал руки от его висков. Он не пошевельнулся ни тогда, когда обмякшее тело Осаму свалилось на пол, ни тогда, когда в слабой тишине смог отчётливо разделять биение чужого сердца. Иногда заставить Дазая молчать иным образом невозможно. — Выходи, — набатом сказал Чуя, глядя в пустой проём коридора. Чужие ботинки коротко шаркнули по пыльному полу. Чуя вглядывался в мутную тень, от которой медленно отделялся человек. Молчал, прислушиваясь к запаху его души и напрягаясь всем телом. С каждым приближающимся шагом тяжёлая аура подкрадывалась всё ближе к кицунэ. Он не сдержался и сморщился. Ну и смрад. — Довольно жестоко, — прислонившись к стене, сказал Фёдор. Кто бы говорил, хотелось сказать Чуе. Ему казалось, что перед ним предстал сам амбассадор жестокости, да только вот был кое-кто, занимавший почётное первое место. Этого человека Чуя с уверенностью может поместить на второе. — Кто такой? — грубо спросил он. — Если не отвечу – и мне шею свернёшь? — А ты догадливый. Его сердце звучало так спокойно, будто он находится в глубоком сне. Чуя был уверен, что этот человек – самый типичный представитель своего рода. По его зрачкам, ни на секунду не зацепившимся за агрессивно качающиеся лисьи хвосты, Чуя знал, что он видит перед собой то же самое, что и все смертные. Однако его запах сбивал с толку. — Имеет ли смысл везти тебя в участок за убийство? — холодно спросил Фёдор. — Можешь попробовать. — Что-то мне подсказывает, что не могу. Да и, кажется, — тут он вытянул шею, глядя Чуе за спину, — с ним уже всё в порядке. Чуя оборачиваться не стал. Он молча слушал, как Дазай закряхтел и зашевелился, медленно поднимаясь на ноги. Всё внимание Накахары на данный момент было сосредоточено на незнакомце перед ним. В любую секунду он готов был действовать. — Какого… Только когда Дазай развернул его к себе за плечо, Чуя пришёл в себя. — Ты свернул мне шею?! — Ты себе пальцы отрубал. Я хотя бы не заставил тебя испытывать боль. — Я оторву твои грёбаные хвосты и сделаю из них меховую шапку. — Хвосты? — раздалось со стороны. Только сейчас Осаму заметил Фёдора. Тот так и стоял у стены, демонстрируя великолепную сдержанность. Лишь его правая бровь, не скрытая отросшей чёлкой, поднялась в отголоске изумления. — Ты, — повернувшись обратно к Чуе, зашептал Осаму, — убил меня при нём? — Учуяв его запах, я подумал, что это какая-то тварь, — так же шёпотом ответил Чуя, теряясь в сомнениях. — Ты мешал мне. — Поэтому ты решил меня убить? Снова? — Что значит снова? В тот раз ты умер сам. — Почти сам, ты хотел сказать? — Неважно. — Я посмотрю, как тебе будет неважно, если кто-то сожрёт твоё сердце. — Я вам не мешаю? Они одновременно обернулись к детективу. Теперь уже обе его брови были подняты в настоящем удивлении – пожалуй, эти двое действительно смогли вызвать в Фёдоре настоящие эмоции. То, как они агрессивно шептались прямо у него перед носом, разглагольствуя о смерти и пожирании сердца, заставило его усмехнуться. — Это не очень вежливо, Осаму, после своего восстания из мёртвых полностью игнорировать меня, — наигранно-строгим голосом бросил он. — Вы знакомы? — осведомился Чуя. — К сожалению, — ответили они одновременно.

***

Чуе не нравилось всё, хотя он умело это скрывал. Ему не нравилось, что Дазай не рассказал ему о Фёдоре раньше. Не нравилось, как за несколько дней они успели сблизиться. Он не понимал странные шутки этих двоих, произносимые с абсолютно серьёзными лицами. Не понимал, почему Дазай даже и не подумал попросить Чую использовать внушение на Достоевском и заставить его забыть эту нелепую сцену. И Чуе совершенно точно не нравилось, что Дазай по каким-то причинам доверяет этому человеку настолько, чтобы рассказать ему всё. То есть, абсолютно всё, начиная от их отношений и заканчивая тем, какие у Чуи милые уши. — Реально на потолке сидит? — Да. Он чувствует себя комфортно на любой плоскости. Их переговоры за спиной раздражали. Пока они обходили третий этаж санатория в поисках новых улик, Чуя был уверен, что привыкнет. Не привык. Было легче, когда они отвлекались и обсуждали убийство. Фёдор был толковым, Чуя врать самому себе не будет. Но он соврёт, если скажет, что не расстроен тем, что их совместное времяпрепровождение с Осаму нарушил кто-то ещё. Это происходит впервые, так что он вообще не знает, как с этим справляться. Пока что он выбирает стратегию под названием «делаю вид, что меня нисколько это не задевает». Однако его мечущиеся в раздражении хвосты, которые Дазай прекрасно, в отличие от Фёдора, видит, выдают его с головой. — Всё в порядке? — окликает его Дазай. — Всё замечательно. Не отвлекайтесь. Он хочет врезать самому себе, потому что Дазай его слушает и возвращается к изучению оставленных следов, на которые указывает Фёдор. — Видишь царапины? — Достоевский ведёт пальцем рядом с ножками потрёпанной тумбы. — Они не такие старые, как остальные. — Он двигал её? — оглядев расположение мебели, Осаму ухмыльнулся и нагнулся обратно. — О, я понял. Он сдвинул всё так, чтобы спрятаться здесь. — Интересно зачем. — Как и в квартире Кацу Мураты – он ждал, помнишь? Фёдор улыбнулся. — Зачем тогда делать такой заслон? Может, он услышал вас и сделал это уже в момент, когда вы пришли сюда? — Не думаю, — Осаму нахмурился и посмотрел на Чую со шляпой в руках. Его уши были развёрнуты в их сторону. Подслушивает. — Этот тип… Он сам не понимает, что или кто придёт. Он прятался. — О. — Что? — Хочу кое-что проверить. Тут Фёдор поднялся и пересёк помещение, скрывшись в проёме. Его шаги эхом удалялись к лестнице, после чего приглушённо запрыгали по ступеням. Устав сидеть на корточках, Осаму выпрямился и потянулся руками вверх, зажмурив глаза. Когда же он открыл их, перед его лицом застыл Чуя вниз-головой. — Ну ты и трепло, — огрызнулся кицунэ. Дазай не понял такой нападки, наклонив голову в сторону. Смотреть на Чую в перевёрнутом виде ему было не в первой, это стало почти обыденностью. Ему хватило около секунды оглядывания недовольной лисьей морды и полыхающих голубых глаз, чтобы понять, что к чему. — Да ты ревнуешь. — Ничего подобного, чёртов вундеркинд. — Обалдеть, Чуя, — Дазай засмеялся, задрав голову выше. — Я-то думал, твоя гордость на такое не способна. — Она и не- Возмущаться Чуе больше не позволяют. Устроив ладонь на рыжем затылке, Дазай припадает к его губам, гася свою усмешку и чужую злобу в мягком звуке. Чуя пыхтит, но не отодвигается – не может себе позволить. Ему хочется ловить каждый такой момент, когда Осаму сам тянется к нему, делая это так сумбурно и обычно, не подозревая, что для самого Чуи это всегда своего рода аттракцион. Американские горки, на которых от самобичевания Чуя приезжает к самозабвению. Но даже так, он никогда не забывает, какой ценой ему даются эти чувства. Потому, когда Дазай отстраняется, Чуя притягивает его обратно, путая концы пальцев в его волосах. Чтобы Дазай не видел перемен в его лице и не понял, что его сердце сбивается с ритма от страха, а вовсе не от его губ.