Violent cold

George Ogilvie — Grave

Психопатия. Отсутствие эмпатии, сочувствия, способности к раскаянию. Ложное восприятие мира. Склонность к вранью. Эгоцентричность. Поломанные эмоции. Психопаты не отличают нормы от правонарушений, как дети – лево и право. Ослабленная реакция испуга, чувство полной вседозволенности вкупе с отсутствием вины – прямая дорога к пробам насилия. Сначала глоток. Затем полный бокал. Не замечаешь, как пристрастие перерастает в суточную дозу целой бутылки жестокости. Нарколог не поможет. Ты таким рождаешься. Что будешь делать? Менее известный факт – смерть боится психопатов, обходя их стороной. Именно поэтому Фёдор всё ещё жив. Он знает о психопатах всё. Больше, чем Юри может себе представить. Он знает себя лучше кого бы то ни было. Именно поэтому Фёдор знает, что Мамору – не психопат. — Мотив. Просто дайте мне мотив. Он поднимает туманный взгляд на Юри после её фразы, задержавшись на её осанке. Не такая жёсткая, как раньше. В обычно аккуратно собранном хвосте пружиной торчит светлая прядь. Рубашка не глажена. На лице поселилась тень страха. Всё это Фёдору приходится подмечать молча и на расстоянии, потому что по-другому не получается. Адаптация. Верная дорожка, по которой можно обойти первый глоток насилия. — Ямато-но ороти. Достоевский смотрит на того, кто это произнёс. Акутагава Рюноске. Читать его сложнее всех. Нелюдимый, одинаковый во всех проявлениях. Серый, невзрачный. Тихий. Такие обычно срываются на первый глоток после сильного толчка, принимая затем целую ванну насилия. Иными словами, опасный. — Прости? — Ацуши повернулся на стуле. — Ты имеешь в виду легенду о восьмиглавом змее? Накаджима Ацуши. Кажется тем, кого могли бы избивать в школе. Пошёл напролом по пути в гору. Неплохой выбор в его случае. Фёдор бы сказал – самый беспроигрышный. Ацуши сильный духом, что опасно. — Если мы отрицаем идею с психопатом, — Рюноске посылает острый взгляд Достоевскому, — нам нужна почва из Кодзики, из-за которого сходили с ума все пять жертв. — Насчёт первых двух мы всё ещё не уверены, потому что доступ к истории просмотров сайтов на их ноутбуках закрыт. Куникида Доппо. Будь Фёдор падким на эмоции и первое впечатление, назвал бы его бесполезным. Однако он прекрасно знает, что такие люди незаменимы. Приземлённые, внушающие уверенность другим в их же силах. Человек, на которого можно положиться в крайний момент. Такие люди берегут силы, будто к чему-то готовятся. Опасно. — Короче, этот дебил пудрил им мозги, направляя на путь истинный. Вешал на уши просветленческую лапшу, талдыча о спасении души и мире на небесах. Доводил их до ручки, а потом заканчивал, вот и всё. Тачихара Мичизу. Кажется полным идиотом, и даже Фёдору понадобился не один день, чтобы разглядеть под налётом тупости острый ум и упёртость. Но в Мичизу опасно совсем другое. Он совершенно не чувствует страха и границ. — Детектив? — подаёт голос Хигучи. Милая овечка, пока не покажет волчьи зубы. — Оставь его, — успокаивает её Хироцу. Криминолог с глазами, которые видят сквозь материю. Фёдор молча выходит из кабинета совещаний. Это спецподразделение похоже на психопатов больше, чем он сам. На улице он прислоняется к перилам лестницы и копошится в кармане. Серое небо голосит проблесками света. Он достаёт блистер, прожигая глазами последнюю таблетку. Мнётся. Если выпить сейчас, на пару дней хватит. Таблетку он закуривает сигаретой, устремляя взгляд на поворот к участку. Белая хонда плавно заворачивает и останавливается в трёх метрах от первой ступени. — Ты опоздал, — сгусток дыма пронзает воздух. Дазай Осаму. Человек, вызывающий на лице Фёдора фантомную улыбку. Ах, да. Не человек. Действительно что-то интересное в его психопатичной жизни. И это значит, что он самый опасный из всех них. Поэтому доверять Дазаю нельзя. Никому из них. Единственная черта его болезни, которую Фёдор никак не может переступить. — Чуя спал. Не хотел его оставлять. Присмотревшись, за лобовым стеклом детектив замечает рыжую макушку и суженные голубые глаза. Как ни странно, Накахара Чуя единственный, от кого он не чувствует опасности. — Это рыжее недоразумение нуждается во сне? — с кривой усмешкой говорит Достоевский, пожимая чужую ладонь, которая в ответ сжимается сильнее нужного. — Это рыжее недоразумение всё прекрасно слышит оттуда и может тебя сожрать, так что советую выбирать слова. — А я думал, он вегетарианец. — Эй! — раздаётся из машины. — Рот закрой, ошибка Ниниги! — Как всегда, сама вежливость, — фыркает Фёдор и сбегает по ступеням вниз. — Я не завтракал. В некоторые моменты Фёдор до безумия обожает свою раздробленную личность. Особенно сейчас, когда он может совершенно спокойно есть под этим убийственным взглядом. Кафе наполовину пустует, объятое запахом выпечки и масла. Не обращая внимания на сидящего напротив злющего Накахару, Фёдор методично расправляется с тамагояки и вафлей, затем делает первый глоток кофе. Важно соблюдать рутину, чтобы не соскользнуть в чан с насилием. Держать контроль. — Сколько ещё трапезничать будешь? — привычно гневается Чуя. — У нас дела есть. — Кажется, ты не очень справляешься со своими делами, раз столько людей убивают на твоей земле, — промурлыкал Фёдор. Дазай охнул от силы, с которой его по лицу ударил рыжий хвост. Чуя ощутимо зарычал, начиная краснеть шеей, не замечая, как сильно размахивает по сторонам хвостами. — Пока вы не устроили драку, — Осаму разворачивает свой лэптоп экраном в их сторону, — посмотрите сюда. Они стихли, изучая весь собранный Дазаем материал. Это были его собственные наработки, записи и снимки, которые он делал в участке с разрешения Юри. Сначала её доска со всеми уликами, затем его личная схема. Выставленные в порядке по времени убийства со всеми фото и примечаниями, переписка жертв с Мамору и показания свидетелей и родственников жертв. Всё это было структурировано и разложено таким образом, что даже школьник бы разобрался. Чуя поджал губы и украдкой взглянул на сосредоточенное лицо Осаму. Пока Накахара спал, он собирал души людей, но когда он успел проделать такую огромную работу, для кицунэ оставалось вопросом. Видимо, истинная сущность Осаму всё же шла ему на пользу. — А это что? — спрашивает Фёдор, указав на экран. — Я заметил, что Юри почему-то убрала с доски схему фаз луны. Мы обсуждали с ней это – все убийства происходят в её определённое положение. Фёдор задумался. Он не видел, чтобы Игараси что-то убирала, зато хорошо вспомнил момент, когда она молча застыла у доски. — Ты уверен, что это важно? — Я уверен, — вклинился Чуя. — Если мы имеем дело с тем, о чём я думаю, это существо не может действовать в любое время. Это всегда ночь или предрассветные часы – когда чувства людей притуплены и демонам легче всего разойтись. Луна тоже оказывает своё влияние. — Это что, оборотень какой-то? Чуя улыбнулся. По его мимике Достоевский гулял с неохотой, но понял, что кицунэ злорадствует. — Не лезь в то, о чём ничего не понимаешь, человек. Фёдор улыбнулся в ответ. — Легенда о Ямато-но ороти. Восьмиголовый змей. Фаз луны – восемь. Я всё ещё ничего не понимаю? Осаму и Чуя переглянулись, явно застигнутые врасплох. Не желая долго их мучить, Фёдор объяснил, что об этой легенде сегодня упомянул Акутагава. Если бы Дазай не заговорил о фазах луны, он бы не смог соединить два этих факта. — Это не оборотень, — продолжил Чуя куда тише. — Он набирает силу. Кормится душой в каждую из фаз луны, — он подтянул лэптоп ближе, сужая глаза и перелистывая на последнюю страницу. — Четырнадцатое марта – полнолуние. Тридцатое марта – растущий серп. Двадцать четвёртое апреля – последняя четверть. Первое июня – первая четверть. Пятое июля – растущая луна. Пять фаз пройдено, осталось три. — Осталось три жертвы, и тогда? Чуя откинулся на спинку стула. — Тогда змей возродится и, вероятно, не оставит от Хоккайдо ничего. — То есть нам всего-то надо предотвратить три следующих убийства? — Дазай ухмыльнулся. — Надо просто поймать Мамору, — сказал Фёдор. Чуя нахмурился. — Его надо убить. От Фёдора не укрылся вздрогнувший взгляд Осаму, направленный на воротник накахаровской рубашки. Детектив не мог понять, что такого сказал Чуя – звучало вполне естественно что по меркам демона, что по меркам психопата. — Пошли поговорим. Чуя долго не решался пойти за Дазаем следом. Он всё продолжал затуманено смотреть на край стола перед собой, затем пальнул в глаза Достоевского и поднялся так резко, что задрожала чашка с кофе. — Славно, что ты попросил меня выйти, — сказал Чуя, спрыгнув со ступени крыльца заведения, — надоела эта вонь. — Что с тобой происходит? Дазай смотрел требовательно и жёстко, однако без той доли враждебности, что прозвучала в его голосе. Он покосился на двух женщин у входа, которые после его громкой фразы на миг застопорились. Переглянувшись, они оставили свою идею зайти внутрь и прошли мимо. — Что ты имеешь в виду? — вновь привлёк Чуя его внимание. — Ты прекрасно понимаешь меня, не строй из себя идиота. — Нет, я не понимаю, — с очевидным вызовом ответил Накахара и скрестил руки на груди. Взгляд его с голубого изменился на мрачно-синий с проблеском угрозы. Дазай понял, что без давления кицунэ не расколется. — Ты изменился, — прямо сказал он, чуть понизив голос и наклонившись к нему. — Ты стал… как я. — Имеешь в виду — жестоким козлом? — Чуя фыркнул и слабо толкнул его в плечо. — Может, это от твоей сраной крови, которой ты меня кормишь? Такая себе диета, да? — Чуя. — Знаешь, я просто хочу трахаться. Так что либо дай то, что я хочу, либо отвали от меня. Брови Осаму сдвинулись с такой силой, будто их притянуло друг к другу магнитом. Первые секунды, как Чуя развернулся и пошёл вдоль тротуара, он даже не мог осознать, что хочет сделать первым. Ударить его, от души дёрнуть за хвосты или послать в ответ. Вместо этого он просто догнал Чую и преградил ему путь. — Окей. Поехали. — Что? — Или хочешь прямо здесь? Чтобы все смотрели? Чуя открыл рот, но не успел ничего сказать. Дазай принялся отточенными движениями расстёгивать пуговицы на своей рубашке. Без намёка на улыбку, его взгляд, спрятанный за тёмными контактными линзами, казался сумасшедшим. — Ты что делаешь, придурок?! — Накахара схватил его за запястья и одёрнул вниз. — А ты что делаешь? — в тон ему зашипел Дазай. — Какого чёрта ты постоянно где-то шляешься, приходишь весь в крови и с одержимым взглядом, будто готов прикончить кого-то прямо на месте?! Думаешь, я поверю в твои старые бредни о демонах? К твоему сведению, Чуя, — он схватил его за ворот и притянул к себе, — я прекрасно знаю, как пахнет человеческая кровь. — Я не… — Ответь мне честно: что ты делал все эти дни? — Я… — Скольких людей ты съел? И в своём давлении, таком привычном и при этом слегка позабытом, Дазай понял, что перешёл черту. По губам Чуи, дрогнувшим в отголоске сожаления и вины, по тому, как он отвёл взгляд, будто Осаму всадил ему нож в спину, он понял, что переборщил. — Я не хотел этого говорить. — Он сбежал, — трусливый шёпот, смешанный с отчаянием. — Он вырвался из-под земли и сбежал. Всё это время я гоняюсь по его следам, но нахожу только трупы и море крови, в которой плавают разорванные органы и их останки. Это всё моя вина. — Почему ты не сказал мне? Чуя смолк и обернулся на подошедшего к ним Фёдора. На лице кицунэ застыло кислое выражение, перебитое неискренней улыбкой и сдобренным смешком. — Мне надо идти. После своей фразы Чуя испарился с улицы, переполненной людьми, чего прежде он никогда не делал. Пару зевак обернулись было на двух мужчин, заметив что-то странное, но на этом всё и кончилось – полуденное солнце напоминало о скорых делах. — Ну и дерьмо, — подытожил Фёдор, подкуривая последнюю сигарету из пачки. Дазай холодно посмотрел на него, после чего вырвал сигарету из его пальцев и кинул в урну. — Я-то тебе что сделал?

***

И снова в его квартире тишина. Пусть Дазай практически поселился в доме лиса, одному ему там делать было абсолютно нечего. Точно так же, как этот особняк сочился уютом и теплом, когда его хозяин был на месте, без Чуи это место становилось похоже на старый заброшенный замок без каких-либо признаков жизни. Красивая картинка с облицованными деревом и декоративным камнем стенами, мягкими коврами и безделушками, которые не имели никакого смысла без него. Потому сейчас Осаму переступает порог своей на время брошенной квартиры. Всё осталось прежним, как было и во время его прошлого визита, разве что слой пыли на подоконнике прибавился. Полумёртвый цветок с завернувшимися в трубочку листьями теперь кажется мёртвым полностью, однако Дазай всё равно зачем-то поливает землю в горшке водой. До смешного глупым кажется факт, что он до сих пор не знает, что именно это был за цветок, да и смысла узнавать сейчас уже нет. Он пододвигает стул к окну и смотрит на небо сигаретного цвета с табачными облаками, застывшими на одном месте, подобно его тяжёлым бетонным мыслям без единого просвета. Он знает и видит, что Чуя в ужасе. Жаль только, не даёт себе помочь. Однако объяснение его поведению Дазай находит легко, потому что оно лежит на поверхности. Дазай на самом деле бесполезен в борьбе с демонами. С тысячелетними кицунэ уж точно. Он скорее будет являться ношей, поэтому такая стратегия Накахары в какой-то мере кажется ему удачной. Но чувствовать себя ненужным лишним грузом он перестать не может. Если все боги такие, Осаму может понять, почему мир так жесток. Боги слабые и далеко не всесильные. Да, он бессмертен, неуязвим, не нуждается в отдыхе и сне – но какой в этом смысл, если ровней демону может быть лишь другой демон? Ни чрезвычайной физической силой, ни скоростью, ни даже внушением Дазай не обладает. Даже вот цветок – и тот полезен куда больше. Был, вернее, пока не засох. Злость и обида то ли на самого себя, то ли на всевышних поднимается из глубин желудка. Дазай укладывает голову на подоконник, пялясь на иссушенный ствол растения. Чем меньше он двигается, тем раскалённее становится вокруг воздух, а сгущающаяся энергия давит на виски. Он смаргивает рябь перед глазами, как телевизионные помехи, и касается самым кончиком пальца сухого бурого листа. Стук в дверь заставляет его вздрогнуть. Он сидит ещё некоторое время у окна, смотря на почерневший за одно мгновение цветок. Стоит Дазаю сделать выдох, от потока воздуха полностью сгнившее растение рассыпается в труху. Он хватает горшок и выкидывает его вместе с содержимым в мусорное ведро. Быстро перебирается через разбросанные в коридоре вещи к двери и открывает, начиная беситься от новой порции стука. Юри не торопится опускать поднятую руку. Её глаза кажутся непривычно тусклыми. — Зачем стучала? Ты же знаешь код. — По закону я не могу вламываться к тебе в квартиру. — Тебе повезло. Я здесь не частый гость. — Уж не знаю, насколько это можно назвать везением. Дазай кривится в привычной ухмылке и пропускает её внутрь. Хочет сначала попросить не обращать внимание на бардак, а потом понимает, что в этом нет смысла – едва ли Юри успела забыть о его привычках. Поверхность кухонного стола безнадёжно завалена старыми распечатками, но Юри находит свободный островок для старой пепельницы, которую выуживает из сумки. Первую минуту Дазаю чудится, что его снова одолели галлюцинации. Затем он присаживается напротив, наклоняется, рассматривая царапинки на помутнившемся от времени стекле, и понимает, что это действительно пепельница Одасаку. — Я подумала, что она должна быть у тебя, — тихо говорит Юри, повернувшись к окну. — Ты ещё не бросила свои никчёмные попытки научиться курить? Она улыбается, слыша в его голосе дружелюбную издёвку, и молча достаёт пачку тонких сигарет. Невесомый никотиновый яд скользит лёгкой завесой по кухне, перемешиваясь со спёртым воздухом и спутанными мыслями. Открывать окно никто почему-то не спешит, будто звуки мира за пределами этой квартиры могут помешать их сумбурной, но тем не менее долгожданной встрече. — Как думаешь, что бы Одасаку сказал, посмотрев на нас сейчас? — спрашивает Осаму после очередной неудачной попытки выдохнуть кольцо дыма. — Что мы неудачники, — Юри повторяет вслед за ним и бесцветно усмехается после собственного промаха. — И добавил бы, что сигареты – это отстой. — И при этом смахнул бы со своей тлеющей сигареты пепел. — А потом бы по новой затянулся со всезнающим видом. — Точно. Они одновременно коротко смеются, переглядываются и усмехаются вновь. Дазаю кажется, что им обоим этого не хватало, но они просто боялись себе в этом признаться – они могут находиться рядом и при этом не делать друг другу больно. Вероятно, Юри всё ещё тяжело принять появившееся между ними расстояние, однако он прекрасно видит, что она чувствует себя с ним комфортно. Но всё же он не такой дурак, чтобы поверить, что она пришла сюда только из-за пепельницы. — Что случилось? — М? — она прокручивает меж пальцев уже погасшую сигарету, смотря сквозь него. — Да ладно, — Осаму выхватывает окурок из её пальцев и кладёт в пепельницу, придвигаясь ближе, — ты никогда не была такой сентиментальной, чтобы заглянуть к кому-то вроде бывшего по старой доброй памяти. — Ох, а я уже и забыла, какой ты иногда козёл. Юри сплетает пальцы своих аккуратных рук. С минуту мнётся под тёмным взглядом Осаму, но не потому, что боится довериться ему, а потому, что само её предположение пугает её до дрожи. — Ты же, — на секунду она стискивает руки сильнее и резко поднимает взгляд к лицу напротив, — не бросишь это расследование? Надо признать, Юри не часто вводила Дазая в замешательство, но вот он здесь. — Что ты имеешь в виду? Почему… почему тебя это вообще волнует? — Просто ответь мне. Ты продолжаешь раскапывать это дело? — Да. — И ты не остановишься? — Не остановлюсь. Зачем ты… — И даже если со мной что-то случится, ты ведь не оставишь всё это, да? Теперь Дазай жалеет, что окно они так и не открыли. Вмиг стало запредельно душно, и если бы он нуждался в кислороде так, как раньше, наверняка его голова описала бы круг по этой комнате. Заплясали бы стены, сходясь к центру и возвращаясь на свои места, а пол задрожал бы в страхе от услышанных слов. Однако и при прошлой жизни Дазай умел удерживать маску на своём лице даже при землетрясении в семь баллов, так что сейчас ему ничего не стоит скрыть своё замешательство. Он врёт самому себе, оглашая это таким простым словом, как замешательство. — Ну и что с тобой может случиться? — с недоверием улыбается он. — Ацуши дверью случайно прихлопнет? — Осаму. Пожалуйста, — она вытягивает левую руку и сжимает его запястье через фланелевую ткань рубашки. — Мне важно услышать это от тебя. То, как её обычно сощуренные и настороженные глаза на пару секунд становятся округлёнными и светлыми, напрягает Дазая ещё больше. Ему кажется, что над ним продолжают насмехаться боги, заключившие с демонами пари о том, кто быстрее доведёт его до вечного поселения в Ёми. Юри никогда ранее не выглядела настолько слабой и беззащитной, а Дазаю кажется, что он никогда ещё не был так шокирован. — Хорошо, — он спокойно кивает, убирая свою руку от Юри. — Только не смотри так. Выглядит ужасно. — Это ты ужасный. — Ты не доверяешь Фёдору? — Дазай зачем-то понизил голос, хотя услышать их могли разве что немые стены. — В участке стало слишком напряжённо после того, как он появился. Все грызутся между собой больше обычного, Рюноске снова едва нос показывает из своей каморки, Тачихара… — Я не спрашивал, как обстоят дела в участке. — Я никому не доверяю. Мне кажется, что Мамору… — Юри осекается на полуслове, уронив взгляд на свою сумку. Вспыхнувший экран телефона привлекает её внимание, и Дазай понимает, что натянутая между ними нить только что оборвалась. — Мне пора. Он провожает её до лестничной клетки и зачем-то говорит «заходи ещё», а она зачем-то отвечает «конечно», хотя они оба знают, что такое уже вряд ли случится.

***

Такие дни Дазай стал предчувствовать в полной мере ещё до того, как они настают. Дни, когда из мира живых уходит чуть больше душ, чем должно. Когда что-то рушится, трескается на грани реальности людей и демонов. Когда из ниоткуда вырывается горячий всплеск. В такие дни ему кажется, что он может в скором времени увидеть собственными глазами, как вокруг не останется ничего. Целый мир однажды обернётся лишь пылью – от громадного космического шара отколются миллиарды частиц и распылятся в невесомости, вернувшись к изначальному «ничему». Что же касается людей – Осаму это чётко знает – так легко для них жизнь не закончится. Это будет мучительно, невыносимо и нескончаемо, так, как и представляется для всех ад. Кровавое море боли и агонии, холод, опоясывающий кости, тошнота, расколачивающая тело изнутри. Порой ему кажется, что со дня его перерождения между ним и Чуей образовалось недопустимое пространство, заполненное плотной пустотой. Словно по две стороны огромного обрыва, они стоят и смотрят друг на друга через эту пустоту, которая множится с каждой секундой их существования. За две прошедшие недели они виделись от силы пять раз, четыре из которых инициировал Осаму лишь для того, чтобы поделиться своей кровью. Кажется, с божественной подкормкой кицунэ действительно держится в хорошей форме немногим дольше, о чём Дазай теперь и жалеет. Лучше бы Чуя валился с ног от усталости и томился в своём запущенном особнячке, чем бегал за старшим сородичем по всему Хоккайдо. Особенно учитывая факт, что его поиски так и не увенчались успехом и неизвестно, увенчаются ли вообще. После своей основной работы Дазай отправляется на неоплачиваемую и бессрочную подработку, что стало уже обыденностью. Ему кажется забавным тот факт, что большинство душ требуют его предельного внимания только глубокой ночью, будто понимают, что молодой бог пока что не может полностью отказаться от прежней жизни. У него всё ещё есть небольшая ответственность в виде наставничества своих горе-редакторов, и он всё ещё не оставляет идеи ежедневно вмешиваться в дела полицейского участка Саппоро. Правда, что-то всё-таки изменилось. Он не может не чувствовать, как всё живое и человеческое бесповоротно отдаляется от него и его холода. Первая душа не заставляет себя долго ждать. Дазай бредёт по западной границе Саппоро, минуя Мияносаву, но диковинно-тревожное ощущение где-то в затылке заставляет его слегка замедлиться. Он идёт уже достаточно долго, чтобы скрыться от глаз посторонних и обнаружить томившуюся душу, однако так и не замечает её, хотя прекрасно чувствует, что она где-то поблизости. И только спустя полчаса своей загробной прогулки он замечает сгорбившийся на обочине просёлочной дороги силуэт. — Эй. Призрачная фигура, судя по всему принадлежавшая женщине, даже не вздрагивает, будто и вовсе Дазая не замечает. Он оглядывает густые тени лесополосы, не обнаруживая ничего странного, и обходит застывшую в оцепенении душу. — Слышишь меня? — он взмахивает рукой перед её опущенной головой, наконец привлекая к себе внимание. — Ты собираешься отчаливать в Ёми или… Он замолкает, стоит ей полностью выпрямиться. И если бы её глазницы не были пустыми, она бы точно посмотрела на него с ужасом. Её призрачное существо, её кожа, черты – всё было искажено до неузнаваемости. Пробежавшись по испещрённому кровоточащими ранами лицу, Осаму опустил взгляд вниз и поневоле сморщился, заметив в её раскрытой ладони глазные яблоки. — Кто сделал это с тобой? Он тонет в пустых глазницах, которые не в силах ему ответить. Он ещё не коснулся этой души, но уже может чувствовать первые волны сожаления и боли. А боль наверняка была адской. — Всё закончилось, — говорит он свою уже заученную фразу, которая выражает одновременно всё и совершенно ничего. — Тебе незачем больше оставаться здесь. Многого в её воспоминаниях Дазаю увидеть не удаётся – из-за покалеченных кем-то глаз перед взором остаётся только тьма с красными проблесками горячей боли, от которой он едва может подавить собственный крик. Ему кажется, что его поедают заживо с особым садистским умением до последнего сохранять его в сознании. Начиная с конечностей, его разделывают с извращённой аккуратностью – он не может избавиться от ощущения, что является главным блюдом на семейном празднике людоедов. Когда всё заканчивается, ему не удаётся проводить хотя бы мимолётным взглядом пережившую всё это девушку – она исчезает так быстро, будто боится, что такой возможности больше не представится. Дазай едва осознаёт, что именно убило её. В немом бреду копошится в листве под ногами в поисках вылетевшего из кармана мобильника и набирает номер Накахары. Он особо не надеется на ответ, так что почти не расстраивается, когда слышит механическое «абонент вне зоны действия сети». Есть ли хоть какой-то смысл вызывать полицию, Дазай не знает, но на всякий случай зачем-то запоминает время на своих наручных часах в момент, когда видит следующего погибшего. Самый обычный парень среднего роста, и с каким-то отчуждением Осаму отмечает, что он едва ли совершеннолетний. Его глаза оказываются на месте, но опущенная нижняя челюсть демонстрирует вываленный наружу язык и порванные связки, что выглядит не сильно лучше предыдущей жертвы. В его воспоминаниях всё та же острая растянутая боль, только теперь благодаря сохранившемуся зрению Осаму узнаёт внутренние очертания католической церкви с её высокими сводами и стрельчатыми окнами. Что именно это за церковь – он не знает, однако в воспоминаниях погибшего, минуя рябь из-за невыносимых ощущений разрыва челюсти, вглядывается в окно и выцепляет за ним загородный пейзаж. Та же просёлочная дорога, по которой он движется сейчас, во всяком случае, ближайший ряд низких клёнов указывает на ту же лесополосу. И только-только опускающиеся сумерки в этих воспоминаниях подсказывают, что ушёл из жизни этот парень не так уж давно. Вскоре на его пути появляются и остальные, явно покинувшие жизнь неестественным путём и не по своей воле. Дазай прикасается к каждой из душ, теряясь в их количестве. Вроде бы на десятой по счёту, женщине-иностранке с развороченным наизнанку животом, он испытывает что-то сродни потери сознания, сбиваясь с мыслей. Всё, из чего он состоит в этот момент – сконцентрированная повсеместная боль, которая переходит с ним от одного воспоминания к другому, так что у него даже не остаётся времени на передышку. Осаму не замечает, как прислоняется к стволу дерева, после очередной порции передачи предсмертных пыток сползает по нему к земле и уже не может сдержать болезненных стонов. В реальность он возвращается резко, понимая, что лежит на влажной лесной почве и смотрит на пару ног перед собой. Последняя душа, выколотив из него остатки разума, дожидается момента, когда он может снова самостоятельно передвигаться, и лишь после этого кивает ему и ретируется в тьму леса. Такому благородному жесту он искренне удивляется – все души прежде были слишком напуганы, чтобы ответить ему хотя бы простым кивком в знак признательности. По пути он больше никого не встречает, но его не покидает ощущение, что ничего не закончилось. По его лицу стекает ледяной пот, и ему начинает казаться, что позади себя он оставляет следы из мелких снежинок и крупиц льда, которые падают с него самого. Дазай оборачивается и на мгновение замирает: на продрогшей земле действительно остаются его холодные следы. Они светятся, как дрейфующие в тёмном океане полупрозрачные ледники, будто просят кого-то о помощи. Но вместе с отзвуками ладана и сырой плоти Осаму понимает, что помощи ждать неоткуда. Первое, что овладевает его вниманием – запах. Свежие металлические нотки сильно уступали сладости уже начавшейся разлагаться плоти. Брызги солёного привкуса застыли в воздухе, отпечатавшись на витражах и скамьях. Вся церковь была опошлена этим запахом с первой ступени до самого верха металлического шпиля. Невзначай Осаму вспомнил день, когда застал Чую на кухне с развороченными тушками животных и едва смог подавить рвоту. Сейчас же он искренне был благодарен своей сущности за то, что рвать ему было попросту нечем. На пороге он перешагивает что-то, бывшее по всей видимости верхней частью человеческого тела. По развороченной грудной клетке и отсутствию части головы Осаму не может определить, был ли то мужчина или женщина. Подошвы его кроссовок уже после пары шагов напитались подсохшей густой кровью и прилипали к половицам, таким же грязным и потемневшим. Всё это время он смотрел себе под ноги, где разделанные фаланги пальцев перемежались с оторванными вместе со скальпами человеческими волосами и внутренностями, которые, судя по всему, не были достаточно вкусными. Наконец Дазай прошёл ряды скамей и остановился перед алтарём. Деревянный крест высотой в несколько метров был увешан голыми телами, сохранившимися куда лучше тех, что были разбросаны по полу. Вглядываясь в их лица, Осаму узнал их всех – их души только что обрели счастье отправиться отсюда подальше. Дазай и сам с удовольствием последовал бы за ними, лишь бы не слышать раздражающего чавканья и скрежета измазанных в крови зубов друг о друга. Когда он обращает внимание на основание креста, ему приходится сделать шаг в сторону, чтобы ухватиться за спинку скамьи и не упасть. Однако хватается он лишь за чьё-то голое наполовину разделанное колено, из-за чего всё же соскальзывает вниз. Пять рыжих хвостов перед его взором замирают, точно так же, как и два рыжих уха. А после Чуя оборачивается к нему. Дазай не позволяет себе моргнуть. Не позволяет отвести глаз от этого лица с ошмётками плоти на нём и густыми разводами. Чёрные как мгла глаза на миг ответно замирают, а после Чуя расплывается в улыбке, и из его рта выпадает недоеденная рука. Звонкий удар не успевшей остыть человеческой плоти о влажную половицу приводит Дазая в чувства. Он подрывается с места и поднимается на ноги, не разрывая зрительного контакта. Дикая улыбка Чуи – настоящий оскал хищника перед броском. — Какого чёрта ты делаешь? — выдавливает из себя Дазай. Ему не составляет никакого труда сымитировать спокойный уверенный голос, однако он прекрасно знает, что уже выдал себя в ту единственную секунду, когда пошатнулся и упал. — Что я делаю? — Чуя крадётся на манер настоящей лисы, ступая обманчиво маленькими и мягкими шагами. — Ужинаю. Хочешь? — И с такой же мягкой, почти очаровательной зубастой улыбкой он подкидывает Дазаю ту самую руку. Конечность нелепо прилетает Дазаю в грудь и падает вниз. Он смотрит на кровавый след на своей клетчатой рубашке, а в голове мелькает идиотская мысль о том, что сейчас он похож на бога смерти как никогда. Посреди кровавого хаоса, внутренностей, рядом с демоном, который украл у него сердце в самом прямом смысле. И тут Осаму замечает кое-что странное. Он обращается к своему слуху, игнорируя звуки шагов напротив него и капающих со всех сторон густых капель. И понимает. Он не слышит сердцебиения Чуи. Что кажется невозможным, потому что он может слышать его даже на небольшом расстоянии, когда кицунэ уже скрывается из вида. — Ты не Чуя. Демон напротив останавливается. Слова Дазая его будто ранят – лицо корчится в непонятной мине, что-то на грани отвращения и боли, а когтистые руки поджимаются к груди. — Чем я себя выдал? — спрашивает незнакомец с замершим выражением скорби на лице. Дазай наконец приходит в себя и привычно усмехается. — Чуя очень… избирателен в еде. Он бы не стал пихать себе в рот то, что воняет дерьмом. А ты пропах им весь. Темнота перед глазами и вспыхивающие в ней искры появляются раньше боли. Дазай не успевает понять, что именно произошло – только осознаёт, что внезапно ослеп, после чего в груди в секунду разрастается боль. Кажется, ему сломали все рёбра разом. Но оценить степень ущерба своему телу он не может, так как всё ещё ничего не видит. — Ох, прости-прости, я думал, ты регенерируешь немного быстрее, — раздаётся над ухом хорошо поставленный голос, совершенно Дазаю не знакомый. — Ничего, я подожду. К лицу удаётся поднять только одну руку – вторая отказывается работать вовсе. Кое-как Осаму нащупывает свой лоб, спускается ниже и понимает, что его действительно в одно мгновение лишили обоих глаз. Он даже не заметил, как это произошло. Опустив ладонь ниже, он обнаружил, что на месте его удерживает заострённая часть того самого креста, воткнутая в стену позади него и прошедшая сквозь всё его туловище насквозь. — Чуя так старательно уводил меня дальше от Саппоро, — продолжает раздаваться на манер пения над дазаевским ухом, — что я волей-неволей заинтересовался, что именно он так искренне стремится уберечь. Я даже как-то разочарован, что это всего-навсего новорожденный шинигами. Да и вкус у братца прямиком с шестнадцатого века никак не изменился. Дазай чувствует на своём подбородке горячие пальцы – в ту же минуту к нему возвращается зрение. Перед ним всё ещё Чуя, слегка только выше и с непривычными красными глазами. Стоит задержаться взглядом на них дольше, как псевдо-Чуя вновь мерзко улыбается и наклоняется к его лицу. — А тебе как? Нравится братец? Или тебе больше нравятся женщины? Осаму даже о боли на секунду забывает, когда тело перед ним начинает трансформироваться. Это всё ещё Чуя, только с более утончёнными чертами и округлым овалом лица. И с грудью, с размером которой демон не мелочится. Длинные ноготки недвусмысленно заползают Дазаю под разорванную рубашку, обводят его грудь прямо над тем местом, где через неё проходит самодельный кол, а после также расчётливо и пошло очерчивают его дрожащий от боли кадык. — Очень… мило, — хрипит Осаму, собирая остатки разума воедино, — но мне всё-таки по душе оригинал. Так что убери свои клешни, уродец. Женская версия Накахары на его манер выгибает бровь в явном недовольстве, после чего и вправду убирает от Дазая руки, которые на глазах изменяются, как и всё остальное тело. Пальцы становятся крупнее и длиннее, бёдра и плечи уплотняются, а медные волосы светлеют и становятся цвета жёлтого серебра. Красные глаза – настоящие глаза этого демона – смотрят на Осаму серьёзно и почти раздражённо, будто он только что унизил его своим отказом. — Братец, полагаю, не упоминал моего имени? — Чуя в целом не то чтобы приходит в восторг от воспоминаний о тебе. Дазай ухватился обеими восстановившимся руками за деревянный кол, стараясь вытащить его из себя, потому что ощущение того, как его мышцы и кости начинают обрастать вокруг чужеродного предмета в его теле было не самым приятным, что он испытывал за свою и без того болезненную жизнь. — Тогда запоминай, — и снова Дазая прошибает холодным потом, когда чужие руки нажимают на дерево и заталкивают только глубже в его грудину, — меня зовут Поль. Поль Верлен. А ты, полагаю, родственник рода Цусима? Странно, я был уверен, от них тогда и пылинки лишней не осталось. Что-то в голове Осаму щёлкает от злости в момент упоминания Сюдзи. Но почти сразу он понимает, что Верлен просто издевается над ним. Должно быть, он был в курсе всех подробностей жизни Чуи ровно до того момента, как тот похоронил его заживо. — Хочу сказать, одежда в этом веке весьма… нелепая, — Поль подчёркивает это слово, оттягивая воротник рубашки Дазая с излишней силой, отчего ткань рвётся. — Тебя здесь никто не ждал, так что можешь возвращаться в свою могилу. — А вот боги что тогда, что сейчас… — здесь Верлен усмехается, и в такт его усмешке девять белоснежных хвостов, на которые Дазай обращает внимание только сейчас, подпрыгивают в воздухе, — немощные слабаки. Зато люди… люди всегда умели меня удивлять. Своей искромётной глупостью. Вылетевшая из пистолета пуля прилетает чётко Верлену в висок – одна секунда, и его красные глаза закрываются, а тело падает, как кажется Дазаю, с долей какого-то изящества. — Господи… Боже мой, Осаму… Ему не хочется верить в то, что он слышит её голос. Ему бы подольше смотреть на псевдо-мёртвое тело девятихвостого кицунэ, верить в то, что он правда больше не поднимется и не тронет её. — Убирайся отсюда сейчас же! — из кучи бегающих мыслей он выбирает именно эти слова. Юри не отвечает, продолжая стоять в стороне у среднего ряда скамей. Её вытянутые руки с зажатым пистолетом не дрожат – скорее онемели от шока. Дазай может лишь фантазировать о том, что происходит в её голове при виде поломанного христианского креста, часть которого всё ещё протыкает его тело так, что он не может пошевелиться, разбросанных окровавленных конечностей вокруг и убитого ею же человека, который уже поднимается. — Осаму… — Уходи! Юри, мать твою, послушай меня! Он надрывает голос и делает новую попытку вытащить из себя кол, но понимает, что все его действия слишком медленны и бессмысленны. Бесполезны. — Эй, дамочка, вы только что мне голову пробили и уже снова наставляете на меня это? Что это вообще? — Руки за голову! — Юри! Убегай отсюда! Наклонившись вперёд, Дазай понимает, что слегка скользит по пропитавшемуся его кровью дереву. Вместо того, чтобы вытащить кол из стены и своего тела, он решает просто пройти вперёд, протащившись сквозной грудной раной по оставшемуся участку обрубка, что выходит не так уж и быстро. Но всё-таки выходит. Он падает на колени, чувствуя, как теряет литры крови из буквальной дыры в своём теле, но игнорирует всё вокруг и просто срывается вперёд так быстро, насколько это возможно. Но лисицы всегда оказываются быстрее него. — Нет! Пожалуйста! Он замечает, как меняется взгляд Юри, когда Поль оказывается у неё за спиной. Когда он обхватывает её челюсть и одним лёгким движением разворачивает её голову до щелчка, который разносится у Дазая в сознании незвучным и мерзким эхом, похожим на хор сотен червей, проедающих гнилую древесину гроба. Он замечает, как она до смерти пугается и выпускает одну единственную слезу прежде, чем её тело падает. Дазаю кажется, что Верлен снова лишил его глаз. Церковь больше не видится большой и просторной – она сужается до одной единственной точки, после чего всё гаснет. Размывается в мутные очертания, где отчётливо присутствует только грязный красный, и проблеском в нём горит прядь светлых окрашенных волос Юри. — Как давно я не видел плачущих богов. Она, должно быть, была тебе дорога? Дазай зажмуривается и с хрустом ломает себе пальцы на руках, лишь бы не думать о том, что он в действительности ничего не может сделать. Что Юри просто… Умерла. Юри Игараси больше нет. — Ты не против, если я попробую её? — Не смей прикасаться к ней! Он срывается с места, оставляя позади себя кровавые разводы и мысли, которым нет места в его голове. Налетев на Верлена, Осаму игнорирует его тупую ухмылку и бьёт его в скулу. Ещё раз, ещё и ещё раз прежде, чем Поль отвечает ему всего одним ударом коленом в туловище. По церкви проносится оглушительный треск ломающихся скамей, а вместе с ними и костей Осаму, изо рта которого вырывается сгусток застоявшейся крови. — Уймись уже, — Поль перемещается ещё быстрее Чуи, так что в моменте у Дазая создаётся ощущение, что его тело имеет свойство раздваиваться, — тебе так нравится испытывать боль и проверять себя на прочность? — Я убью тебя, — ухватив часть отломанной ножки скамьи, Осаму замахивается и рассекает ей воздух перед лицом девятихвостого, — я убью тебя таким жестоким способом, что даже Ёми будет сниться тебе в мечтах!!! Ударом второй руки Осаму всё же достаёт Поля, пока тот отвлекается на пролетевшую деревянную ножку, и рассекает его подбородок. Кицунэ всё ещё улыбается, однако теперь в его оскале мелькает капля его же крови из разбитой десны. — Зря ты так. Я думал, мы могли бы подружиться, раз мой брат… Слова Поля тонут в раскате грома. Кажется, что разряд прошёлся по самому шпилю церкви – настолько вибрации сотрясают стены и пол. Стёкла в витражах выдерживают первую волну чужой злобы, однако, когда в ночи вспыхивают вторая и третьи молнии разом, они всё же вылетают. Отлетевшая голова Верлена смеётся одновременно с грохотом небес, пока Чуя замахивается поломанным крестом и поджигает его, вгоняя основанием в уцелевшее туловище. — Чёртово отродье, просто убирайся отсюда! Дазай подтирает стекающую по подбородку кровь и смотрит на Чую, объятого жёлтым огнём. Его голос, наполненный ненавистью, болью, обидой, страхом и печалью, кажется незнакомым даже больше, чем голос Поля. Будто все мёртвые разом собрались в его теле и плачут о том, чего никогда уже не случится. — Я же просил, просто просил оставить меня в покое! — за своим криком Чуя не замечает, как его огонь распространяется дальше и начинает ползти по скамьям и засохшей крови, создавая ещё более непереносимое зловоние из-за горящей плоти. — Неужели тебе так сложно просто забыть обо мне?! Накахара в секунду смолкает, успев защитить руками лицо, в которое прилетает мощный удар от обезглавленного тела. Красное пламя Верлена моментально охватило сдерживающий его крест и превратило его в труху, а после того, как Чуя оказался оттеснён к дальней стене, светловолосая голова живо перескочила сначала в руки, а потом и на своё законное место. — А я столько раз просил освободить меня, отото-кун, но ты вечно думаешь, что тебе всё сойдёт с рук, — догнав за один прыжок сорвавшегося с места Чую, Верлен схватил его за шею и поднял над полом, — вот только за столетия погребения я немного обозлился на тебя, мелкий гадёныш. Одновременно вспыхнули золотой и красный. Две плотных огненных сферы, встретившись друг с другом, взорвались с такой силой, что следом за ними лишь чудом не образовалась чёрная дыра. Загремели конструкции церковных сводов, задрожало и полетело вниз паникадило, свечи в котором сгорели ещё раньше. По полу в том месте, где случилось столкновение двух связанных по энергии кицунэ, прошла ломанная глубокая трещина прямиком до подземного этажа. Чуя прикрыл ладонью левую часть лица, сгоревшую до самого черепа, и отпрыгнул под один из сводов. Поднявшаяся завеса пыли дала ему ровно три секунды на восстановление, после чего он успел переместиться дальше перед тем, как Верлен с размаху кинул в свод треснутое паникадило, разломав его до конца. Лицо Поля выглядело немногим лучше, обожжённое лишь до мяса, впрочем, его регенерация после стольких дней непрерывного питания людьми была куда лучше накахаровской. Да и учитывая их разницу в возрасте и количестве хвостов, Чуя понимал, что Поль может уничтожить его одним лишь пальцем. Но почему он этого так и не сделал, Чуя понять не мог. Скрежет металла шатра на секунду отвлёк пятихвостого кицунэ. Накахара поднял голову кверху, замечая, как крепление боковой люстры начало опасно качаться над силуэтом Дазая. Лишь сейчас обратив на него внимание в полной мере, Чуя сжался и застыл на месте от такого странно-жалкого Осаму, ползущего на целых руках к телу Юри и оставляющего за собой огромный кровавый след, покрывающийся морозом. И во всём этом тоже виноват Чуя. — Не время отдыхать, братец. Он успевает увернуться от прилетевшего куска перекрытия, но от самого Поля увернуться не успевает. Вцепившись в его волосы крепкими мощными когтями, Верлен припечатывает его к треснувшей стене с такой силой, что оставшийся слой штукатурки со старыми фресками на ней осыпается в пыль, оседая на разбитом стекле, мёртвых телах и на самих кицунэ. Они сплетаются в близком бою, используя зубы, когти и животную ярость, которой у Чуи было гораздо больше, чем у Поля, ведь свой человеческий облик он обрёл позже названного старшего брата. Однако накахаровская прыть и резкость не могут соперничать с тысячелетним опытом. — Давай, просто признай, — шепчет ему Верлен в лицо, пригвоздив истерзанного Чую к полу, — что ты всё это время притворялся. Тебе просто не к кому было прийти, поэтому ты выбрал людей. — Мне было не к кому прийти, потому что ты разрушил всё хорошее, что было вокруг и внутри меня! — Я просто показал тебе твою истинную сущность! — это первый раз, когда Поль повышает при нём голос. Первый раз за всё время их знакомства, так что Чуя невольно замирает и прижимает обожжённые уши к макушке. — Ты можешь обманывать людей, играться со своим божком, если тебе и правда это нравится, но только я знаю, что ты такое, Чуя, потому что я отдал тебе часть своей души. И ты не можешь этого отрицать, ты – часть меня! — Нет! Не правда! — Чуя ревёт и бьёт его лбом в нос, пытаясь вылезти из-под девяти тяжёлых хвостов. — Моя душа родилась задолго до твоего появления, и имя дал мне человек, а не какой-то безумный кровожадный выродок! Доносившихся позади криков Осаму давно не слышал. Он сидел на коленях перед Юри, на лице которой застыло такое странное холодное выражение, не значащее ничего. Тёмные глаза, уже затянувшиеся первой волной тумана, не смотрели никуда. Но Дазай смотрел в них и ждал. Он не мог поверить в то, что не прошло даже месяца, как умер Одасаку, и теперь настала очередь Юри. И где-то в глубине души он принимает ещё одну пугающую вещь, которая меняет его окончательно. Однажды ему придётся пережить смерти всех тех, кого он знает. И не так уж мал процент, что Чуя будет в их числе. — Юри… Я не хочу. Уходи. Он игнорирует её фигуру, застывшую у его правого плеча. Лишь искоса он замечает на ней ту же одежду, в которой она прибыла – её полицейская рубашка и обычные синие джинсы. На ней нет ни капли крови, только неестественно выгнутая шея и слой пыли толщиной с палец, который делает её ещё больше похожей на призрака. — Просто вернись. Какого хрена ты вообще пришла сюда?! — наконец он встаёт, пошатываясь, так как рана в его теле ещё не до конца затянулась. — Зачем?! Почему ты всегда влезаешь там, где тебя не просят?! Почему просто не можешь делать свою обычную работу?! Вопреки всему она улыбается ему. Дазай проводит параллель с Одасаку – тот был единственной душой, которая могла проявлять эмоции прежде, чем Дазай освобождал их. Видимо благодаря тому, что они были привязаны к Осаму при жизни, они всё ещё воспринимают его не как шинигами, а как человека, который был им дорог. И снова, не давая ему опомниться и перейти эту черту в одиночку, Юри сама касается его. Легко дотрагивается кончиком пальца до его носа, копируя его старую дурацкую привычку. Он убеждается, что ей никогда не было на него всё равно. Так странно в чужих воспоминаниях видеть самого себя, но он видит. Её глазами, и на удивление это было так похоже на правду – нелепо, коряво, моментами раздражающе, но часто просто смешно. Иногда пугающе, в те самые моменты, когда Дазай открывался. Пусть Юри не была его любимым человеком, она всё же была ему близка. Теперь он это знает наверняка. Она подарила ему часы с маячком и следила за ним и Чуей, когда они возвращались на места преступлений. Вот почему в тот день она пришла к нему с пепельницей Одасаку – она знала, что Осаму не предатель. В тот день она хотела сказать что-то важное, но почему-то сейчас она не хочет этого показывать. Вместо этого Осаму видит день, когда Ода их познакомил. После этого Юри сама выталкивает его обратно в реальность. Понимает, что сейчас не место и не время, и не важно, что они больше никогда не смогут поговорить. Что-то щёлкает. На манер часов, отбивая по секунде, нарушая ритм сердца, которое давно не бьётся. Тик-так, так-так. Осаму слышит их голоса и шаги. Чувствует, как они встают за его спиной и давят на него с огромной силой. Кажется, такой силы не существует даже в космическом пространстве. Больно. — Так и будешь упрямиться? — шипит Поль, удерживая Чую у выбитого окна. — Предпочитаешь просто всё сжечь здесь? — Если ты сгоришь вместе с этой церковью – да, я так и сделаю. Огонь от демонов тянулся плотными языками. Они сжирали пространство вокруг, нагревали воздух, делая его смертельно опасным для всех живых – но кроме двух демонов живых здесь уже не было. Чуя знал, что его не хватит надолго – максимум на последнюю минуту выплеска своей энергии, прежде чем он отключится и провалится в долгий глубокий сон. Его одежда сгорела почти дотла вместе с кожей, мех на хвостах и ушах не успевал восстановиться, так что, по его подсчётам, у него осталось секунд десять. Девять. Восемь… Тик-так. Шесть. Пять… Обморок встретил его иглой. Тонкая, невероятно длинная, она прошла сквозь его череп и полностью обездвижила. Кровь остановилась, как и мир вокруг, словно кто-то заморозил время. Но Чуя всё ещё был в сознании и всё ещё мог двигаться, хоть и с большим трудом. В отличие от Поля, который рухнул на пол с открытым окровавленным ртом. Видимо, он хотел закричать, и Чуя понимал, почему. Холод был настолько адским, что он не мог сдвинуться с места, в секунду окоченев. А потом он понял, что слышит крик. И увидел ледяную тьму позади Дазая. Дазай кричал так надрывно, что его голос проникал в самую глубь мозга и делал невыносимо больно и холодно даже для девятихвостого Поля, продолжающего без движений валяться в ногах Чуи. Накахара же попытался сделать маленький шаг, оттолкнувшись хвостом от стены позади себя, и к его удивлению у него это вышло. Он шёл по стеклу, крови, тлеющим останкам к тьме перед собой, в центре которой продолжал надрываться в истерике Дазай. В моменты, когда он замолкал, двигаться Чуе было легче, так что он достиг его в одном прыжке, уличив миг затишья. — Осаму. Надо уходить. — Зачем? Его тусклый серый голос напомнил Чуе того Дазая, которому всё равно на всех. На самого себя в первую очередь. Который не то что ненавидит этот мир и жизнь – ему просто плевать. Для него не имеет значение – свет или тьма, наслаждение или боль. Всё является одним бесконечным пятном, в котором он вынужден волочить своё существование и тратить деньги на стиральный порошок для своей ежедневной маски умного добряка. Поэтому Чуя говорит то, что, как он надеется, не остаётся Дазаю совсем безразличным. — Мне больно. Белые склеры смотрят на Чую всё так же бесчувственно, но Осаму вдруг кивает и опускает взгляд на его тело. Левая сторона туловища и лица была обожжена до открытых участков с мышцами, и Дазай мог видеть, как медленно они затягиваются кожей. Бросив последний взгляд на тело Юри, шинигами ухватился за чужую руку. — А Верлен? — Плевать, — бурчит Чуя, хватая его сильнее и волоча через огонь к выходу. — Мы всё равно ничего... — он быстро оборачивается на лежащего Поля, к которому начинает подбираться огонь, — всё равно ничего ему не сделаем. Стоит им скрыться в лесу, как звук обрушившейся крыши старой церкви сотрясает небо. Чутким слухом Чуя различает где-то на востоке звуки сирены и гул из беготни и звонков. Напуганные птицы и мелкие звери уносятся дальше от места, где произошла стычка высших демонов, не оставившая после себя ничего живого. И никого. — Чуя? Он… — Я найду способ, — низкий голос грубо обрывает Дазая, не давая шанса сомневаться, — найду способ защитить тебя, понял? Так что закрой варежку и… Нам просто надо вернуться домой. Просто вернуться домой… Осаму же думает о том, что возвращаться ему больше некуда.