Violent cold

Eskju Divine – Put Your Arms Around Me

Ничто не насыщает так, как человеческая душа. За прошедший год Чуя впитал это правило в себя бесповоротно и без права на оспаривание. Каждый раз он убеждается в этом заново, испытывая чувство сродни перерождению — его тело, силы, инстинкты, абсолютно всё в нём воссоздаётся вновь, будто сами боги собирают всю его сущность по крупицам. Проклятая кровь по его венам начинает бежать с новым витком скорости, а вечно голодное до чужих страданий сердце начинает биться громче. Помимо этого Чуе против воли открылась ещё одна неочевидная истина: нет ничего вкуснее человеческой плоти. Ему никогда не была ведома такая сторона жизни, как вкус. Всё, что ранее попадало в его желудок, было съедено исключительно ради насыщения. Теперь же у него есть выбор. Он знает, что женское тело более мягкое, но мужское сытнее. Знает, какая часть ему нравится больше, а какую он ест через силу, лишь из жадности и вредности не делясь с Верленом своей добычей. Поль продолжает частенько над ним посмеиваться, однако порой в его молчаливом взгляде Чуя замечает что-то помимо пустых смешков и красных бликов. Он не знает, есть ли этому название в мире людей, так что про себя юный кицунэ прозвал это поведение Верлена участием. Не произнося ни слова, не находясь с Чуей в непосредственной близости, Поль всегда остаётся с ним. Следит, наблюдает, порой забывает моргать на человеческий лад, что сразу же выдаёт в нём бессмертного тысячелетнего монстра, и просто пялится на кровавые руки названного брата. Поначалу Чуя сторожился этого странного проявления привязанности. Его даже посещали мысли о том, что Поль просто взращивает его для того, чтобы сожрать, подобно людям, вскармливающим на убой скот. Однако, попривыкнув к постоянному присутствию белохвостого рядом с собой, Чуя понял, что без него просто не смог бы управиться с новоприобретёнными телом и способностями. Не смог бы, в конце концов, выжить. Их охота на людей поначалу носила игривый оттенок, в случае Чуи больше учебный. Он научился быть незаметным и тихим, быстрым и смертоносным, сильным и беспощадным. Его когти пронзали сотни грудных клеток, клыки разрывали артерии, а губы неминуемо расплывались в улыбке. Самая яркая его улыбка, оголяющая белые острые зубы с налипшими на них кусками кожи, появилась в ту ночь, когда он наконец отомстил. Они выслеживали этот клан больше месяца. Следили за охраной, сменяющейся ежедневно. Следовали по пятам местных охотников, загоняющих дичь для самураев. А потом так же загнали каждого из них, повредив сухожилия в конечностях, но не убивая сразу. Долгих пятеро суток Чуя безотрывно наблюдал за предсмертными мучениями каждого из тех, кто посмел поднять оружие на клан Цусима. Выделяющаяся слюна в его рту то и дело капала на голые ключицы, дневное солнце нещадно сжигало кожу и рыжие волосы, но он продолжал сидеть посреди поместья и следить, как ежесекундно жизнь покидает тела этих демонов через капли крови. На шестые сутки Чуя не сдержался и сжёг всё дотла, оставив чернеть когда-то плодородную землю на десятки лет. Не только люди, но и птицы, животные, растительные культуры — вслед за его гневом умерло всё, причастное к жизни. А потом наступило похмелье. Ожидаемой радости от убийства тех, кто разлучил его с Сюдзи, так и не наступило. Чуя думал, что он просто голоден, и с каждым разом съедал всё больше. Расчленял всё быстрее, убивал всё бездушнее, лишь бы скорее насытиться. Хотел забить хоть чем-то дыру неизвестного происхождения, в которую засасывало его сердце, стоило погрузиться в сон. — Что с тобой? Он выронил изо рта уже остывшее бедро подростка. Густая кровавая слюна повисла вплоть до его рубахи, впитываясь в льняную ткань, в который раз разрушая труды Верлена, продолжающего каждый раз добывать чистую одежду нужного размера. Но сейчас Чуе было глубоко плевать и на одежду, и на Поля, и на самого себя. Его разъедал жгучий вибрирующий ток, поселившийся в его теле. С самого начала, как только он обрёл способность мыслить чуть шире, видеть сны и разговаривать, он бежал от этого ощущения, веря, что месть избавит его от всего. Смажет глубокие незаживающие раны травяной настойкой, наложит повязки и погладит по голове, как всегда делал Сюдзи, когда Чуя болел. Но чтобы Чуя ни делал, скольких людей бы он ни убил и сколько бы ни пережил боли, по голове его так никто и не погладил. — Мне больно, Поль. Заслышав дрожащие нотки надрывного хрипа, Верлен тут же оказался напротив. Сел на корточки, откинув остатки хладного тела подальше. Жёсткие, но изящные пальцы подцепили подбородок Чуи, заставляя его поднять влажный взгляд. — Тебя ранили? Или отравился кислицей в человеческой крови? Где тебе больно? Чуя сжимает измазанные губы и качает головой. Затем трижды бьёт себя кулаком по груди. — Здесь. Здесь больно. Уже давно. — С тех пор, как умер твой человечишка? — Перестань его так называть. Я сто раз говорил тебе, что его зовут Сюдзи. — Он умер, Чуя. Тебе больше незачем помнить его имя. — Замолчи! Верлен и правда смолкает, но лишь из удивления, нежели слушаясь чужого вопля. Светлые брови искажаются в застывшей усмешке — всё же, до этого Чуя никогда не делился с ним чем-то подобным и не показывал таких эмоций. Это и хорошо, и плохо одновременно. Несомненно, Чуя развивается, подобно человеку. Учится переживать, осмысливать, в чём определённо есть заслуга их совместных занятий чтением и каллиграфией. Однако то, в какое русло начинает он мыслить, Верлену совсем не нравится. — Хочешь перестать это чувствовать? — тихо, успокаивая своим тембром заведённого лиса, спрашивает Поль. — Наверное... Ты знаешь, как это сделать? Властная, но сдержанная улыбка Поля немного пугает. В то же время вселяет новую надежду. Ведь до сих пор названный старший брат никогда не делал ничего, способное причинить боль или навлечь опасности. — Конечно. Тебе следовало сразу же мне сказать, дорогой братишка. Мягко очертив пальцами точёную скулу под рыжими кудрями, Верлен дёрнул Чую ближе к себе и замер в паре сантиметров от его лица. И вот теперь Чуе стало действительно страшно. Его тело резко и прочно сковало, словно от яда или настойки кислицы, на которую он уже однажды напоролся в одном из человеческих жилищ. А следом за способностью двигаться постепенно пропали и его мысли. Не осталось ничего, кроме красных обволакивающих всё вокруг глаз. — Слушай меня, Чуя. С этой минуты ты больше не будешь чувствовать боли, обиды, пустоты и скуки. Чего бы ты ни захотел — ты можешь это сделать. И тебе никто, кроме меня, не нужен. Понял? — Понял. — Ну вот и отлично! — Чуя дёрнулся от похлопывающей по щеке ладони, а затем уставился в окровавленную траву. — Ну что? Всё ещё больно? И тут он понял, что больше нет никакой дыры. Ему больше не требуется тепло от чужой ладони на макушке. Он ясно ощущает продолжающую течь кровь в своих сосудах, каждый горячий вдох и выдох, желание двигаться и есть. И больше ничего. — Нет. — Тогда пора познакомить тебя с ещё одной стороной человеческой жизни. Под ещё одной стороной человеческой жизни Поль подразумевал то, о чём Чуя никогда прежде не слышал. Не видел, и даже не представлял себе, что такое возможно. Что возможно испытывать удовольствие от трения о человеческое тело, чьих-то протяжных стонов, выкрикиваемых вовсе не от боли, и от завершения всего этого в частности. Зачарованная его внушением голая девица, распластавшаяся рядом на грязном футоне, в очередной раз пододвигается ближе. Проводит по голой груди Чуи, очерчивая соски, которые оказываются невозможно чувствительными. Обводит коротким ногтем пупок и продолжает опускаться ниже. Её бледное, лишённое красок лицо в полусвете закатного солнца кажется почти призрачным. Вылепленным из воска, ненастоящим – простой имитацией, как и всё происходящее в этой спальне. Продолжая следить за её нехитрыми действиями, Чуя и ухом не ведёт, когда дверь в комнату распахивается. — Сколько ты ещё будешь с ней возиться? Поль кажется чем-то обеспокоенным, но Чуе плевать. Он лишь пожимает плечами и мягко оттягивает за спутанные чёрные волосы девушку от своего паха. В её глазах до сих пор бликует голубой отсвет его собственных радужек, а замершая на лице улыбка с остатками его спермы на самом деле поддельная. Очередная пассия на одну ночь, которой на утро он и полакомится. — Она красивая, да? — с холодной улыбкой спрашивает он у Верлена. Тот следом за собой заводит в комнату молодого мужчину, спокойного из-за лисьего внушения. В непонимании Чуя приподнимается на локтях, давая девушке возможность вернуться к своему занятию. — Зачем ты его притащил? — Знал бы, что ты до сих пор с ней не наразвлекался, не стал бы так стараться, — фыркнул Верлен, толкнув на свободную часть кровати очередную игрушку. — Как тебе он? Чуя мимолётно, почти безразлично обводит беглым взглядом второго человека, уже собираясь отвернуться и вернуть внимание девчонке, но вдруг замирает. Что-то во взгляде карих суженных глаз, внимательно смотрящих на него снизу-вверх, заставляет его смотреть в ответ так же внимательно и преданно. Секундное чувство рассеивается так же быстро, как и появилось, но каштановые вьющиеся волосы, выдающийся рост и худоба новой игрушки заставляют его поневоле сморщиться. — Серьёзно? Долго искал? — Ещё скажи, что не попал в твои вкусы. После неловкой заминки Чуя рывком скидывает с себя девушку, нашаривает на изголовье кровати измятую юкату и поднимается. — Вот сам его и трахай. Я устал. Громко хлопнувшая дверь побуждает Поля закатить глаза. Что-что, а характер Чуи никогда не удавалось усмирить даже внушением. Прекрасно изучив его повадки и природную вспыльчивость из-за горячей лисьей крови, Верлен не делает ни шага, дожидаясь. Проходит ровно сорок четыре секунды, как дверь открывается вновь. — К чёрту, — простодушно изрекает Чуя, после чего перемещается обратно к кровати и одним движением сворачивает шею мужчине, так сильно напомнившего ему о чём-то важном. — Не смей делать так больше, ясно? Рассвет в этот день наступает с большим запозданием и сопровождается надрывными женскими криками, обрывающимися в одну секунду ещё одним щелчком шейного сустава.

***

Если бы Дазай не знал, что это место существует в реальности, он бы не поверил в чужие рассказы. Зажатая с двух сторон перевалами горная долина казалась чьей-то лёгкой фантазией, выдумкой, какие часто видятся в полудрёме. И дело было вовсе не в её абсолютно недосягаемом местоположении, не в нетронутом диком лесе, окружающем её по периметру. Деревья-атланты возвышались над верхушками гор, протыкая насквозь сочное небо – вот-вот, и сверху через образовавшуюся дыру потечёт тёплая лазурь с примесью морской пены, наверняка ужасно мягкая наощупь. Ледяная река повторяла каждый земной изгиб и тянулась от невидимого начала к несуществующему концу, наполненная прозрачным волнением и тонким журчанием воды. Но даже всё вышеперечисленное вместе взятое не удивляло так сильно, как бегающие повсюду лисицы. Самые обыкновенные, нисколько не разговаривающие и не мигающие своими самыми простыми карими глазами лисицы, коих здесь было несметное множество. Чёрные, белые, бурые и, конечно же, рыжие. С тонкими и распушившимися хвостами, крупные и совсем ещё лисята – всё это разнообразие лисьего мира окружало Дазая уже битый час, пока он в ожидании неизвестно чего сидел на тёплой траве. Иногда он поглядывал в сторону минки, кажущейся с виду немного потрёпанной, но просторной. В ней около часа назад скрылся Чуя вместе с богиней Инари. Всё, что успел второпях прошептать ему Накахара о ней, ограничивалось тремя простыми словами: Инари – покровительница лисов. Впрочем, об этом Осаму мог спокойно догадаться и сам, просто оглянувшись, что он и повторяет уже сотый раз от скуки. И снова замечает его. Огромный белый волк, застывший на одном из хребтов. Его массивная голова проглядывала меж тёмных стволов деревьев, благодаря чему Дазай так легко его заметил. Испытав в начале лёгкий испуг, через время он понял, что зверь по какой-то причине не может зайти дальше невидимой границы и вторгнуться в чужие владения. И ещё через пару часов, как это обычно бывает в жизни Осаму, его любопытство побеждает и скуку, и лень, и чувство самосохранения. Обернувшись украдкой на ни капли не изменившуюся минку, он уверенно поднимается и, будто просто прогуливаясь, движется в сторону подножия хребта. Он замечает, как лисы обходят его стороной, угадывая в нём иноземца, но в то же время следят за ним исподлобья. Ему чудится, будто стоит сделать один неверный шаг, и эти милые с виду создания разорвут его в клочья и не дадут его телу восстановиться. Низкий вой заставил Дазая замереть и поднять голову. Их разделяло больше десятка метров высоты, но жёлтые горящие глаза нельзя было не заметить. Словно отражая уже почти полностью севшее солнце, они смотрели точно в глаза Осаму, холодные и стеклянные. Создавалось ощущение, что они стоят друг напротив друга, сцепленные магнитом. Мерный ритм чужого сердца, ставший привычным настолько, что Осаму практически перестал его замечать, вывел его из мыслей. Закат уже успел рассеяться по невидимому горизонту, и с удивлением Дазай заметил первые звёзды, такие яркие и чёткие вдали от города. Их мягкая россыпь точечно прокалывала густеющую синеву, напоминая жемчужный бисер, а линия гор теперь казалась практически чёрной. Но стоило Дазаю на секунду сощуриться, напрягая зрение, как в воздух взметнулись десятки… Нет, кажется, целые сотни светлячков, так похожие на замершие высоко над головой космические крупицы вечности. — Заскучал? Даже если Дазай готов был повеситься от скуки всё это время, сейчас он этого не говорит. Более того, он понимает, что в принципе растерял такую способность, как открывать и закрывать рот и выдавать что-то похожее на связную речь, потому что Чуя… Чуя, окружённый летающими вокруг него светлячками, с этой до боли простодушной улыбкой с оттенками усталости и беспокойства, завившимися от горного климата волосами, выглядел как что-то, ради чего Дазай был готов сорваться с обрыва ещё тысячи раз. Раны кицунэ наконец-то исчезли, волосы отросли до привычной длины, как и вернувшиеся в норму распушившиеся хвосты, что в ночном освещении казались ещё невероятнее, чем они были. И, возможно Дазаю кажется, но плечи Накахары будто стали ещё шире, о чём свидетельствовала облепившая их рубашка. — Не особо, — наконец выдавливает Осаму, оборачиваясь на хребет и понимая, что волка больше там нет. — Хотя немного обидно, что я не был приглашён на ваше дружеское чаепитие. Чуя звонко цокает и закатывает глаза. Дазай усмехается – не может сдержаться. — Госпожа Инари просто помогала мне вернуться в форму. — И ты снова продал ей часть своей души? Взгляд Чуи на секунду стал грозным. Осуждающее выражение лица в какой-то степени успокоило Дазая – по крайней мере, Чуя не убегает от этого разговора. — Прогуляемся? Вопрос, будто на их плечах не лежал груз, который они создали совместными усилиями. Будто между ними не было сотни незаданных вопросов и непридуманных заранее ответов. Чуя звучал так легко, словно действительно избавился от части своих запутанных веками мыслей и запылившейся боли, но Дазай знает, что он всего-навсего старается. Знает это лучше, чем кто бы то ни было, потому просто кивает в ответ и, помедлив из-за неожиданности, протягивает свою ладонь в ответ на чужую. Кожа Чуи, как всегда, горячая и сухая. Пальцы кицунэ безмерно сильные, но сейчас они ощущаются иначе. Мягко и в какой-то степени небрежно. Осаму впервые задумывается о том, каково Чуе каждый раз трогать его наверняка ледяную по сравнению с ним самим кожу, касаться холодных пальцев и прижиматься к безжизненным губам с потрескавшейся кожей. — Скажи, ты делаешь это из жалости? — сил хватает только на шёпот. — Что? Совершенно искреннее удивление Чуи Дазая почему-то раздражает, ведь это очевидно. — Возишься со мной. Таскаешь меня везде. Защищаешь. Даже сейчас… держишь за руку. Я ведь… — Прекрати. Чуя останавливается, а от его голоса, резко огрубевшего, крадущиеся по их пятам лисы разбегаются в стороны. Дазай вглядывается в как никогда яркие глаза напротив и ждёт тирады. Оправданий, объяснений – всё, что скорее всего пролетит сквозь него. Вместо этого Осаму слышит только жужжание светлячков и чувствует чужие пальцы в своих волосах. Перебирая его отросшие пряди на затылке, Чуя продолжает разглядывать его лицо в непосредственной близости. Спокойно, без горящей страсти во взгляде и сбившегося дыхания, он опускает ладонь на шею Дазая и настойчиво притягивает к себе. Осаму кажется, что он горит заживо, но его божественное тело делает всё, чтобы он возрождался снова и снова. Касание за касанием, губы, вдох, губы – и больше ничего нет. Больше нет ночи, горной долины, колющей голые стопы травы и бисера в небе. Больше нет сожаления, боли, с которой никто, в том числе и боги, справиться не способен. Есть только две руки Чуи, опоясывающие Дазая кольцом, и его губы, возвращающие потерянное тепло. — Не из жалости, — шепчет Чуя у чужой челюсти. — Чтобы оставаться рядом с таким моральным уродом как ты, нужно что-то большее, чем просто жалость. — Спасибо за честность. Когда Дазай смотрит прямо сверху-вниз на прилепившегося к нему Накахару, ему кажется, что мир не такой уж отвратительный и прогнивший. Возможно, человеческий мир навсегда стал для него закрыт, и только сейчас он думает, что это не так уж и плохо. Сколько бы Чуя ни стремился защищать людей со своей привязанностью и любовью к ним, только Осаму из них двоих знает по-настоящему, что такое люди. — Думаю, пришло время рассказать, как Поль выбрался. Чуя отходит немного дальше, устраиваясь на траве под молодым кедром. Дазаю ничего не остаётся, кроме как присесть рядом. Со смирной улыбкой Чуя услужливо подкладывает под его поясницу мягкий хвост, а сам, помедлив, устраивает голову на чужом плече. — Начну с того, как после пятидесяти лет забвения я смог вернуться в сознание. В этот раз они унесли жизни целой деревни. Ничего нового Чуя не видит – кровь, кишки, вывернутая наизнанку кожа. В какой-то мере ему уже осточертело наблюдать одно и то же последствие их совместного с Полем хаоса из раза в раз, но это всё ещё было весело. Крики, перерастающие из угроз в мольбы, бесполезные брыкания и горячие тела, дёргающиеся в конвульсиях. Это не переставало ему нравиться и спустя десятки лет существования в теле кицунэ. Он вырос достаточно, чтобы Поль мог оставлять его в одиночестве. Правда, делал он это без особой радости, так что своевольный Чуя просто научился убегать. В тайне от Верлена он освоил людской рецепт приготовления кислицы – травы, на время лишающей кицунэ полного спектра возможностей. Один раз девятихвостый даже погрузился в сон после того, как Чуя надушил отваром одну из их жертв, а сам воздержался от принятия пищи. Своим новым умением он, конечно же, делиться не стал. Вот и сейчас, поддавшись лёгкой рефлексии, которая никогда не имела свойства долго задерживаться в его голове, Чуя махнул Полю и крикнул «я скоро». Это было негласное правило, некий шифр между ними, но они никогда не расставались надолго. Чуя и не жалел. Более того, от Верлена за эти года он научился тому, чего и за сотни лет жизни в одиночку не достиг бы. Когда он перестаёт чувствовать присутствие брата, до него доносится тихое шуршание. Возня заблудшей собаки или же выжившего скота – что-то, не особо стоящее его внимания. Но раз он предоставлен сам себе, он решает прогуляться по окровавленной улице, идя на звук. Долго ждать не приходиться. Чуя останавливается у груды обвалившихся стропил, из-под которых вылезает перепачканная в крови и пыли женщина. Видимо, как-то смогла спрятаться от них с Верленом во время их охоты. — Кени… Господи, о, ками-сама, Кеничи! Её совершенно бессвязная речь, больше похожая на кривую молитву, Чую раздражает. Ему требуется сделать пару глубоких вдохов и отвести взгляд на затянутое серыми разводами небо. Такой цвет ему по душе, хоть обычно его и привлекает всё яркое – как-никак, особенности демонического зрения. Тем временем стенания на земле становятся всё громче, а женщина начинает ползти. Чуя наблюдает за её движениями, то, как нелепо она падает с колен на землю и вновь поднимается на колени, чтобы затем снова упасть. Он уже взмахивает ладонью, являя свои заострившиеся за года когти, но так и застывает с поднятой рукой за спиной выжившей, когда понимает, куда именно она так отчаянно всё это время ползла. — Кеничи… Кени… В её руках покоится голова одного из трупов. Ему недостаёт ноги и более половины кожного покрова, но, что самое весомое для женщины – он мёртв. Убит самым жестоким способом, какие люди со своими изощрёнными пытками ещё не придумали. Но она продолжает оглаживать его щёки, сдирая с них ненароком оставшуюся кожу, и плакать. Плакать именно так, как когда-то хотел заплакать один маленький лис. — Пожалуйста… Вернись, мой Кени… Как же так… Дальше её слова различить становится невозможно, потому что плач перерастает в булькающие рыдания. Её собственные раны нисколько её не волнуют, как и то, что прямо рядом с ней стоит демон, готовый убить её сию же секунду. Ей уже всё равно, Чуя знает – смерть для неё сейчас будет избавлением, подарком свыше. Потому что любит и не может двигаться дальше. Как и сам Чуя. Он захлопывает собственный рот, из которого вырывается всхлип. В секунду мир идёт волной – слёзы выступают и падают на землю, звонко разбиваясь о загустевшую кровь. Он видит перед собой огонь, который давно потух, людей, которые давно погибли, и Сюдзи, которого он всё ещё любит так сильно, что готов умереть. Всё это время внушение Верлена подавляло его природу, однако стоило ему вспомнить свою самую большую боль, как чужие силы рассеялись. Чуя одновременно не может в это поверить и не может принять, что всё это время он сам поддавался чужому влиянию. И эта женщина, срывающая голос над трупом возлюбленного, совершенно бессильная, находящаяся на грани смерти… Чуя вспоминает себя и хочет сгореть заживо в том самом огне. Он предал всё, что когда-то любил. Он предал Сюдзи, уподобившись тварям, убившим его клан. Предал самого себя, но это не волнует его так сильно, как то, что он просто отрёкся от своей любви. Ведь если он забудет, то Сюдзи и правда исчезнет навсегда. — Боже… Простите…. — он падает на колени перед вздрогнувшей женщиной. Тянет грязные руки к ней и трупу на её коленях, не замечая, как собственные пальцы начинают дрожать. — Прошу вас… Простите меня… Она не слышит его, а Чуе и не нужно. Он лишь пытается осознать, скольких он убил. Сколько семей разрушил, сколько сгубил душ. Сколько теперь по земле ходит людей, вынужденных вечно по кому-то страдать так же, как он сам. Сколько слёз будет пролито зазря, сколько долгожданных слов не будет сказано и услышано. Повинуясь остаткам воспоминаний, Чуя, не задумываясь, сворачивает шею рыдающей женщине. Её надрывный плач в миг стихает, оставляя его наедине с собой. Руки всё ещё колотит от страха, перед глазами плывёт всё больше, но теперь он спокоен хотя бы на счёт одного человека, которому больше не надо страдать из-за него. В этот день он твёрдо решает покончить с собой. Но, вот незадача – лишить себя жизни, когда ты являешься демоном, не так уж и легко. По крайней мере, Верлен всегда внушал ему, что Чуя будет жить вечность, но он-то знает, что это неправда. Иначе таких, как он и Поль, было бы гораздо больше на этом острове. Покуда девятихвостый не опомнился, Чуя сбегает вглубь гор, пробуя всевозможные способы. Он срывается со скал, сворачивает себе шею, пронзает собственное сердце, непрерывно проливая тихие слёзы всё той же боли, но другого рода. К рассвету он понимает, что ужасно хочет есть. Его зубы сводит от желания вонзиться в чью-то тёплую шею, а контролировать собственное тело становится сложнее. Но он забирается всё дальше и дальше, минуя водопады, перевалы и лес, продолжая истязать самого себя, чтобы отключаться от чувства голода. Проходит около недели, прежде чем Чуя падает. Он понятия не имеет, куда смог добраться, даже не уверен, что последние пару суток вообще куда-то шёл. Постепенно, с каждой секундой всё отчетливее он замечает, как иссыхают собственные мышцы, а кожа начинает обтягивать выступающие кости на локтях и коленях. Собственный хвост кажется теперь ношей, и волочить его за собой сил больше нет. Он не уверен, но всё же надеется, что сможет умереть хотя бы так. Что ему посчастливится искупить свои грехи и вину перед людьми таким образом – заморив себя голодом и непрекращающимися пытками. Он чувствует, что его щиколотки сломаны, а кости срастаются едва-едва. Во рту сухо так, что нет разницы, сомкнуты ли его губы или нет. Задержав дыхание для последнего рывка, он упирается ослабевшими руками в холодную землю и переворачивается на спину. Ночное небо богато на звёзды в эту ночь. Чуя пускает одну единственную слезу, вспоминая, как смотрел на те же самые звёзды много лет назад другими глазами. Тогда он не видел всех оттенков этого мира, не знал ни единого иероглифа, но был самым счастливым, просто сидя бок о бок со своим человеком. — Пожалуйста, — шепчет он кому бы то ни было, — просто убейте меня… — Многого хочешь, лисёныш. Чуя, кажется, сошёл с ума окончательно. Ему чудится незнакомый женский голос, звучащий прямо в его голове. По-другому он это объяснить не может, ведь вокруг него абсолютно точно никого нет. Либо же он куда-то не туда смотрит. Её смольные, чернее всего чёрного волосы, свисали подобно змеям с ветки дерева до самой земли. Белое кимоно, расшитое красными и золотыми лилиями, было изготовлено из неведомой Чуе ткани – такой невесомой и прозрачной, что легко угадывались очертания её бледного тела. А глаза… Жёлтые глаза без намёка на зрачок пугали его даже больше, чем внушающие глаза Верлена. — Вы это мне? — хрипит он еле слышно. — Здесь больше никого нет. Я же не сумасшедшая, чтобы разговаривать сама с собой, как ты. — Пожалуйста… — Если собираешься попросить меня убить тебя – лучше сразу закрой рот. Как я и сказала: для таких, как ты, смерть – это привилегия. И что, в свои года ты уже устал от жизни? — Я не устал… Я просто… Не хочу больше никому причинять вред. Белое кимоно срывается вниз, и вот уже странная незнакомка оказывается подле Чуи. Ему не хватает сил даже для того, чтобы привстать на локтях, так что он разглядывает её юное, но бесконечно строгое лицо, продолжая лежать на земле. Более короткие волосы у висков были заплетены в толстые косы, кругом оборачивающиеся вокруг её головы, а по остальной длине мелкой россыпью были раскиданы светлые лепестки незнакомых Чуе цветов. — И много ли вреда ты успел причинить? — Я унёс сто семь тысяч пятьсот двадцать две жизни за прошедшие пятьдесят лет. Чуя смог подсчитать точное количество своих жертв благодаря отменной памяти и цели отмолить каждую из душ. Он не знает, долетела ли хоть одна из его молитв до богов, приняли ли они их всерьёз или же просто посмеялись с демона, неумело читающего молитвы из рукописей. — Сколько ты не ел? — Дней семь. — Поднимайся. Чуя не знал, почему ему хочется её слушаться. В случае с Верленом всё происходило по незнанию – он просто следовал слепым инстинктам, не подозревая о возможности выбора. Сейчас же он будто хватался за единственную порхающую над его головой нить, не дающую полностью свалиться в бездну. Встать получилось далеко не с первой попытки. Вышло криво, но твёрдая ладонь вовремя поддержала его за плечо. Незнакомка была выше него на целую голову, широка в плечах, но до невозможности изящна и грациозна. Чуя поймал себя на том, что не может оторвать взгляда от её красивого округлого лица, сочетающего в себе нежность и силу одновременно. — Меня зовут Инари. Слышал что-нибудь обо мне? Чуя нелепо хлопает ресницами и мотает головой с ноткой стыда, будто Инари подразумевает, что он должен был знать о ней всё. В ответ она кривит губы, делая своё лицо прямо-таки кислым. — Поль никогда не сможет заслужить моей милости. — Вы знаете Поля? — Знаю ли я Поля Верлена? — на секунду Чуе приходится рефлекторно пригнуть уши от неожиданности, когда по ночной роще проносится звонкий раскатистый смех. — Знаю ли я, богиня Инари, породившая лисов, кто такой этот Поль? — Так вы богиня?.. — Не забивай этим голову, Чуя. Для тебя я – твоя покровительница, мать, если уж на то пошло. И пока что, честно говоря, из всех моих детей ты мне нравишься больше всех. Последний раз Чуя смущался несколько десятков лет назад, когда впервые увидел человеческие половые органы. И вот сейчас от самых простых слов его покровительницы его щёки заалели так сильно, что он невольно прошёлся по ним грязной ладонью. Каково же было его удивление, когда, повторив его жест, но куда более мягко и тепло, Инари смахнула остатки земли с его лица. Он рассказал ей всё, начиная с самых ранних своих воспоминаний и заканчивая их встречей. На такой сложный, но искренний монолог у него ушёл не один час, так что они встретили рассвет на том же дереве, где до этого отдыхала Инари. Под неумолкающий эмоциональный гомон она заплела Чуе косы, вытащив из его макушки остатки грязи, а после принялась за его пришедший в упадок хвост, который после её махинаций стал выглядеть куда лучше. — Искупление – дело не одного дня, Чуя. И даже не одного года, — в ответ на всё услышанное начала богиня, оглаживая рыжее лисье ухо по контуру. — И как бы ни были чисты твои помыслы сейчас, ты сотворил слишком много деяний, чтобы так легко заслужить смерть. Поверь мне, умереть – самый наилегчайший выход из всех проблем. Подарить тебе право на смерть я смогу, пожалуй, лет через пятьсот при условии, что ты больше не причинишь вред ни одному человеку. — Но как… что мне тогда делать с Полем? Он ведь вновь использует на мне внушение. На секунду ветер взметнул чёрную косу с макушки Инари, уронив её на скрытое тканью плечо. — Я могу дать тебе достаточно силы, чтобы сдержать его. Но не просто так. — Что я должен сделать? Чуя, пожалуй, был готов на всё, лишь бы не повторились его самые тёмные дни. Он придвинулся по широкой ветви ближе, почти врезался в лицо Инари от нетерпения, но, стоило ему услышать её следующую фразу, как всю его уверенность снесло штормовой волной. — Отдай мне свою любовь. Он надеялся, что ему послышалось. Чем дольше он смотрел в её нечеловеческие глаза, тем больше он понимал, что никакого скрытого смысла здесь нет. — Что? Что это вообще значит? — Всё просто. Ты ведь хочешь получить действительно много, Чуя. Справиться с тысячелетним кицунэ тебе, увы, не под силу. Так что обмен между нами должен быть равноправным. Вся твоя сила на данный момент – в твоей любви. Это многого стоит, раз ты каким-то образом смог преодолеть внушение Поля. Это цена моей помощи. — Но… я не превращусь в такого же монстра, как и до этого? — Ты просто-напросто забудешь, что такое любовь. Забудешь всё, что чувствовал в своих самых светлых воспоминаниях, как был счастлив и никогда не сможешь испытать этого вновь. А если вдруг испытаешь вопреки нашему уговору – всё вернётся обратно. Стоит тебе полюбить вновь, я заберу у тебя то, что отдаю сейчас. Когда Чуя закончил говорить, стало заметно холоднее. Светлячки все до одного растворились в этом холоде и пропали из виду, оставив вместо себя лишь полумрак ночного неба. Хоть ни у кого из них не было жизненной необходимости в тепле, Дазай всё равно неосознанно прижимался ближе к кицунэ, уложив подбородок на его макушку. Притихший Чуя пугал куда больше услышанной истории. Он буквально превратился в камень, неподвижный и грубый, но Дазай по-прежнему мог слышать его ускоренное сердцебиение. — Чуя, прости, — заговорил он в пустоту долины. Лунный свет мягко стелился на примятую многочисленными шагами траву. Повсюду можно было рассмотреть притаившихся лисов, сгруппировавшихся и улёгшихся полукругом вокруг одинокого кедра. — За то, что я сказал. Я вспылил. — Ты был прав. — Нет, — отрезал Дазай и схватил Накахару за плечи, отстраняя от своей груди и заглядывая в покрасневшие глаза напротив. — Ты не виноват ни в чём, Чуя. Ни в том, что стал демоном, ни в том, что тебе, чёрт побери, нужно было питаться людьми. — Тебе легко говорить, — просипел Накахара в ответ, отведя взгляд в сторону. — Тебе ведь самому действительно плевать на всех. — Да, мне плевать, — вновь Дазай повышает голос и вновь осаждает сам себя. — Я действительно не святой и, уж прости, на твоём месте мне, наверное, было бы всё равно на то, сколько людей я убил в прошлом. Но это не значит, что я не могу понять тебя. Я ведь... — его голос срывается. Это сложно сказать при непосредственном контакте глаза в глаза, но он старается. Потому что Чуе это нужно. Потому что Чуя слишком долго не чувствовал, что ради него стараются. — Я потерял двух самых близких людей. Они заменили мне семью, которой у меня никогда не было. Пусть я не знал их сотни лет, но это, пожалуй, ломает меня даже больше собственной участи. У меня осталась только мать, сходящая с ума из-за своего дара, и ты. — Бедняжка. Не повезло тебе, конечно. — О, перестань строить из себя такую сволочь. Если уж искать виноватого в освобождении Верлена... — Не смей. — … это я постоянно к тебе лез и провоцировал, — заканчивает Дазай с улыбкой, сразу же получая затрещину. — Что за дерьмо ты только что сказал? Чуя не зол. Скорее огорчён и удивлён. Он смотрит на ладонь, которой только что так легко смог ударить Дазая, встряхивает ей и неловко опускает на землю. И удивляется ещё больше, когда Дазай берёт его за запястье и перекладывает руку на своё бедро, продолжая улыбаться. — Неужели так сложно признать, что ты не являешься причиной всех бед на этой земле? — снова переходит на шёпот Дазай, параллельно кружась пальцами по кончику рыжего хвоста. — Может, боги послали меня тебе в качестве извинений за всё, что с тобой произошло? Чуя поднимает брови, отчего его светящиеся глаза раскрываются ещё больше прежнего, а после срывается на хриплый смех. Самая ближняя к ним лисица вскакивает от неожиданности и тявкает пару раз в их сторону, после чего поджимает хвост и убегает в темноту. — Да уж, — между стихающими смешками говорит Чуя, впиваясь пальцами в брючину на бедре Дазая, — даже не знаю, достоин ли я такой чести. Осаму усмехается и опускает голову, смотря на чужую руку у своего паха. Чёрные ногти привычно венчают ровные пальцы, замершие в нерешительности, как и их обладатель. Потому Дазай сам, посмотрев исподлобья в следящие за ним голубые глаза, подался вперёд. Запутал пальцы правой руки в волнистых прядях, а левой спустился на крепкую талию, хватаясь за неё сильнее уже по привычке, когда Чуя наваливается и опрокидывает его на спину. Неистовые поцелуи после всего пережитого и сказанного кажутся лишними и нечестными. В который раз Дазай ловит себя на мысли, что ему приходиться заставлять себя не думать о миллионах вещей, которые его беспокоят, чтобы просто быть рядом с Чуей. И знает, что тот делает то же самое, потому что его губы двигаются нервно и дёргано, а пальцы на шее делают больно. Будто куда-то торопясь, Накахара по неосторожности прикусывает его губу с излишней грубостью, не замечая, что пускает кровь, и опускается рукой ниже. Нажимает пальцами поочерёдно на рёбра, ямку пупка и сжимает с излишней силой бока. Дазай терпит ровно до того момента, пока его член не хватают с такой силой, будто хотят оторвать. — Блять! Ему приходится перехватить чужую руку и изрядно напрячься, чтобы кувыркнуться вместе с Чуей по траве и оказаться сверху. Грудь кицунэ отрывисто вздымается, а в его глазах уже мелькает то самое сожаление, которое Дазай видел однажды. Потому он молча прижимается к его губам вновь и начинает вести сам, вспоминая, что Чуя очень быстро учится, если его направить. — Я не сбегу, — уверяет Осаму в горячие влажные губы, возвращая чужую ладонь на свой пах, игнорируя тремор в собственных конечностях. Ладно, это просто Чуя. Тот же самый Чуя, что спит, свернувшись клубком на собственных хвостах, дёргает во сне ушами и зевает подобно слепому щенку, когда просыпается. Это просто его рука, неумело разбирающаяся с ширинкой Дазая, и просто его пальцы, пробирающиеся под бельё. Просто Чуя, чья высокая температура сейчас как нельзя будоражит. Чуя, размазывающий по его члену предэкулят и залезающий языком так глубоко в глотку, что у Дазая нет возможности сделать вдох. — Чуя, блять, легче, — возбуждённый шёпот, за которым слышно, что Дазаю приходится сдерживать свой голос, когда поцелуи переходят на ключицы. Они снова перекатываются по траве, и на этот раз Дазай не возражает оказаться прижатым тяжёлым телом сверху. Между выразительными выдохами он краем глаза замечает шкодливую улыбку, такую нетипичную для Чуи, отчего у него сводит низ живота ещё больше. — Нравится? — движения замедляются, пока горящие лисьи губы едва касаются его уха. — Что будет, если я скажу «нет»? — выдавил Дазай. — Ты не скажешь «нет». — Тупая лисица. Колючая трава ощущается телом куда ярче, когда Осаму избавляется от рубашки. По ушам долбит буйный ритм ударов сердца и коктейль из собственного и чужого рваного дыхания. Кожа Чуи становится липкой от пота, что отзывается под сухими и холодными ладонями Дазая слишком остро и приятно. Он забирается Чуе под одежду, исследуя пальцами напряжённые мышцы спины. Почувствовав, как чутко реагирует на это кицунэ, он прижимается ближе и на пробу царапает его вдоль позвоночника. — Перестань, — настойчивый полурык-полустон опаляет ухо. — Иначе порвёшь меня на куски? — смеётся Осаму, снова впиваясь в упругую кожу на лопатках. — Больной. Чуя приподнимается и заглядывает ему в глаза. Дазай ловит ненормальный кайф от смеси его горящего грязной похотью взгляда и такой же грязной дрочки в своих штанах, от которой ему приходится выгибаться и прижиматься ещё теснее, чтобы получить больше.  Наконец он сам опускает одну из рук, куда быстрее Чуи расправляясь с его ремнём и джинсами. — Я так и думал, что здесь волос тоже нет. — Рот закрой, — вопреки смыслу сказанного, голос Чуи звучит мягко, окутывая туманом уши Дазая, ставшие вдруг слишком чувствительными. Пусть Осаму обладает нулевым опытом в совместной мужской дрочке, он может признать, что ему нравится. То, как отзывается Чуя на его руку, как его собственное тело отвечает на продолжающие опускаться ниже поцелуи, даже то, как легко они поддались друг другу – всё в совокупности делает это не таким грязным и дерьмовым, как могло бы быть с кем-то другим. У него больше нет оправданий, чтобы возразить Накахаре, когда тот давит и раздвигает его ноги немного шире, чтобы обхватить оба их члена рукой. По затылку Осаму скользят мурашки, в животе разбиваются друг о друга звёзды, и всё становится невозможно чувствительным из-за знакомого ощущения разрядки. Он жмурится, изо всех сил сдерживая стон, который всё же вырывается, стоит Чуе обхватить губами его мочку. Между их телами становится слишком жарко из-за появившейся липкости и ощущения, что желание Накахары заполонило абсолютно всё пространство, так что Дазай нажимает ладонью на его плечо, чтобы вдохнуть немного свежего воздуха. Он наблюдает, как Чуя продолжает двигать рукой, размазывая его сперму по их членам, и Дазай не может оторвать взгляд вплоть до того, пока тот не кончает следом. Осаму уверен, что Чуя соврал насчёт того, что не может использовать на нём внушение. Он более чем уверен, что сейчас Накахара залез ему прям в голову, так глубоко, что может воздействовать на все сенсорные чувства даже без прямого физического контакта, в котором, как оказалось Дазай всё это время нуждался. Мыльным от оргазма и тьмы вокруг взглядом он наблюдает, как вслед за тяжёлыми вздохами на лице над ним появляется улыбка. В следующий миг он уже ловит эту улыбку своими губами, впуская раскалённый демонической кровью воздух в себя. Ладонь Чуи всё ещё прижимает его к земле, давит на низ живота, перемазанный в сперме, и когда пальцы кицунэ начинают размазывать её ещё сильнее, Дазай поневоле морщится. — Прости, — на очередном выдохе в губы бормочет Чуя. Он опускается ниже, не сбегая от зрительного контакта. Наоборот, смотрит так внимательно и дерзко, что уже Дазай еле сдерживается, чтобы отвернуться. Но всё же продолжает наблюдать за чужими действиями, о чём жалеет уже через секунду, когда Чуя, склонившись лицом к его животу, в одно широкое движение языка слизывает всё, не оставляя и маленькой капли. Дазай не сдерживается, вполне красноречиво отвечая на явно провоцирующий его жест, и приглушённо стонет, зажмурившись до звёзд под веками. — Боже блять, что ты... — Могу выплюнуть обратно. — Нет! — Дазай для верности прикладывает ладонь к чужим влажным губам, издав очередной выразительный вздох от одного понимания, что только что сделал Чуя. — это было... — Хорошо? — неразборчиво пробубнил кицунэ в его ладонь. — Ахуенно. Ночь в горах надолго не задерживается, но именно сегодня она кажется бесконечной. Тягучей, тёплой, напоминающей горячую ванну, заполненную до краёв. Что-то, что обычно с Дазаем никогда не происходит, либо же всегда оканчивается катастрофой. Потому он впитывает каждое слово из чужих уст навсегда, а удары сердца сегодня не игнорирует. Они говорят о чём-то неважном, порой не говорят вовсе, наблюдая, как посреди мглы над головой медленно распускается тусклое золото между вершинами гор. — И надолго мы здесь? — обрывает опустившуюся тишину Дазай, замечая, как дёргаются от неожиданности рыжие уши. — А ты куда-то торопишься? — Я должен быть не здесь, и ты это знаешь. Чуя ничего не отвечает. В его пальцах откуда-то появляется незатейливый цветок с белоснежными широкими лепестками. Он прокручивает тонкий стебель, после чего поворачивается к Осаму лицом и заправляет цветок за его ухо, пряча лепестки в шоколадных прядях. — Тебе стоит передохнуть, Осаму. Прости, что я делаю это так. — Ты делаешь чт- Незаконченная фраза обрывается мощным зевком, после чего тело Дазая обмякает, а белые склеры прячутся под веками. Чуя ловит его в свои объятия, держит крепко, будто в его руках не бессмертное божество, а беззащитный ребенок. Он бредёт до минки целую вечность, за которую солнце успевает полностью показаться и прогнать остатки звёздной россыпи. Дазай на его руках в навязанном сне кажется безмятежным, будто действительно крепко спит, а не попал под влияние одурманивающей гардении. Впрочем, долго оставаться в таком состоянии он не будет, так что у Чуи не так много времени. — Я уже начала думать, что ты решил отступить. Кицунэ укладывает Дазая на самый обычный футон, но рук не убирает. Пусть ему неловко от внимательного взгляда жёлтых глаз над собой, он понимает, что Дазай будет просто в ярости, когда очнётся и поймёт, что Чуя оставил его здесь, а сам вернулся в Саппоро. Он хмурится и одёргивает руки, после чего садится перед Инари на колени и упирается лбом в сложенные на полу ладони. — Позаботьтесь о нём. — Всё зависит от того, как он будет себя вести. — Он будет вести себя отвратительно. Поэтому и прошу. Чуя нехотя поднимает голову, когда на неё ложится нежная, но властная ладонь. И власть эта ему не чужда, потому что она исходит совершенно из иного источника, нежели власть от внушения Верлена. — Думай лучше о себе, Чуя. Ты куда в большей опасности, нежели неуязвимый практически ко всему шинигами, пусть и неопытный. Когда я закончу с ним, он будет куда сильнее. И ты уже не сможешь так легко его обмануть.

***

Фёдору начинает казаться, что главная беда всех полицейских участков далеко не неуловимые серийные убийцы, запутанные преступления и плохая система видеонаблюдения. Он уверен, что причиной всех бедствий в каждом месте, где бы он ни появился, является он сам. Можно назвать это синдромом бога на фоне психопатического расстройства или же юношеским эгоцентризмом, от которого к его возрасту обычно принято избавляться, но так всё и есть. Каждый раз, от случая к случаю, от дела к делу он оказывается здесь. В похоронном зале, охваченном тишиной одной и той же природы, преследующей его по пятам. Эта тишина, как и сама смерть, влюблена в Фёдора Достоевского и забирает всех, к кому его ревнует. Даже если повода нет. Просто так, чтобы лишний раз не расслаблялся. Атмосфера этой церемонии, пожалуй, трогает даже его зачерствевшее ещё в утробе сердце. В прошлый раз, прощаясь с Одой Сакуноске, все поголовно хранили молчание. Редкие слёзы, падающие со щёк, разбавляли равномерную музыку дыхания десятков людей. Сегодня же слёзы явление нередкое. Фёдор знал, что именно он должен был сообщить спецподразделению о смерти Игараси и нахождении её останков после пожара в церкви. Почему знал? Что ж, в этот раз у него действительно недостаточно данных для того, чтобы ответить на этот вопрос. Его никто не назначал главой этой сумасбродной кучки полицейских и уж тем более сама Юри и словом не заикалась даже о том, что Фёдор может стоять хотя бы наравне с ней. Он и не претендует. Просто знает, что разобраться с этим духу хватит только у него, потому что к людям он по-прежнему ничего не чувствует. — Извините. Он отрывается от созерцания ряда людей, склонивших головы к полным тарелкам уже остывшей лапши. Фёдор может предсказать, что примерно половина из них заберут наполненные пластиковые контейнеры домой, попросив жён и мужей расправиться с едой. Остальные же просто раздадут бездомным или избавятся другим способом. — Ты что-то хотел? — будничным тоном спрашивает Фёдор у подошедшего к нему Рюноске. Лицо того, на удивление, было лишено оттенка горечи, что присутствовал у всех. На нём отражалось не скрытое ничем сожаление, читающееся в покрасневшей слизистой нижнего века. — Офицер Накаджима. Он вроде как удалился, чтобы поговорить с вами, но вы здесь и.. — Очевидно, он соврал тебе, — детектив пожал плечами и поймал беспокойный взгляд Хироцу в другом конце зала. — Ещё вопросы? — Неужели вам настолько плевать? — Что? По Акутагаве легко читалось, что он вовсе не хотел говорить этого вслух. Он мотнул головой, произнеся неразборчивым шёпотом что-то похожее на извинения, после чего ретировался в неизвестном направлении. Фёдор улыбнулся. Ему далеко не плевать. Он просто привык. Он выжидает ещё достаточное количество времени, чтобы не показаться грубым или неуважительным по отношению к памяти Юри, после чего поднимается и переходит в соседнюю комнату с алтарём. Чёрная рамка Игараси совершенно не к лицу, и Фёдору хочется её снять. Разбить стекло, вытащить из-под него фотографию и разгладить немного помятый верхний уголок. Но он лишь садится на мягкие татами и складывает руки на коленях. Кривит губы от небольшой досады и понимания того, что будь он более настойчивым, мог бы добиться её доверия и предотвратить события той ночи. — Не вините себя, — звучит приглушённый тоской голос Хироцу. — С чего вы взяли, что я виню себя? — Вы съели всю свою порцию. Нервничаете. Фёдор ничего не отвечает. Ему, в общем-то, всё равно, что о нём думают эти люди, и Рюро Хироцу не является исключением. Он всего лишь голоден, вот и всё. — Я знаю, Юри была с вами груба, — продолжает криминолог, усевшись с Фёдором ближе, чем требовалось. — Она немало пережила за последнее время и тащила на себе слишком много груза для человека её возраста. — Могу с уверенностью сказать, что вашему участку будет без неё несладко. — Это точно, — фыркнул Рюро. — Она была нашим идейным вдохновителем. Как и Осаму, которого здесь… — старик запнулся, потупив взгляд в пол, — …надеюсь, он в порядке. Фёдор очень в этом сомневается. Успев узнать какую-то часть личности Дазая, которую тот осмелился ему показать, он уверен, что не прийти сюда в этот день он может только из-за собственной смерти. Однако, как уже известно детективу, это в принципе невозможно. Учитывая и явное отсутствие Накахары в городе, Фёдору складывающаяся ситуация приходится не особо по душе. — Что вы узнали по поводу обнаруженного образца ДНК? — спрашивает Достоевский, прекрасно зная, что Хироцу заговорил с ним именно из-за этого. По одной только беззвучной реакции криминолога Фёдор уже понимает, что эта кровь явно не человеческая. Предположительно, её оставил либо Накахара, либо светловолосый, залезший детективу в сознание. Особой разницы нет, потому что любой из них представляет для него живой интерес. — Позвольте уточнить, — начал Хироцу с выраженной осторожностью, — откуда вы достали тот образец крови? — С места происшествия, откуда же ещё, — здесь Фёдор пустил в ход свою вызубренную полубокую улыбку и склонил голову ближе к собеседнику. — Неужели вы думаете, что я обманываю вас? Стоило ожидать, мгновенных оправданий Хироцу высказывать не спешил, как поступили бы многие при таком явном нападении. — Это очень… специфическая ДНК. — Что же в ней такого особенного? — Не знаю, как объяснить это человеку, не особо погружённому в генную инженерию. Улыбка Достоевского дополнилась коротким снисходительным смешком. — Вы уж постарайтесь, Хироцу-сан. — Если брать наш классический ПЦР-тест, — подняв ладони на уровень груди, Рюро начал подкреплять свои слова, буквально объясняя на пальцах, — он предоставляет достаточно много информации о человеке, среди которой одним из самых важных показателей является примерный возраст. Наши гены, так сказать, имеют особые маркеры, с помощью которых это и определяется. Но я их попросту не обнаружил. Фёдор пожал плечами, особо не удивляясь. Чего-то подобного он и ожидал. — Может, вы подустали? — полушутливым тоном интересуется он. — Мне не нравятся ваши шутки, хотя на вашем месте я бы тоже не поверил. Следующие сомнения появились у меня из-за размера генома – у данного образца были обнаружены тридцать четыре пары хромосом. Надеюсь, из курса биологии средней школы вы помните, чему равен этот показатель у человека. — Помню. — Я бы сказал, что это вы подустали и спутали дорогу, по которой петляли в поиске следов. Знаете, этот образец напоминает лису. Так я думал и когда обнаружил ретровирусные вставки, встречающиеся конкретно у этих животных, и ещё сателлитные участки цепи… — Я понял, что вы действительно обладаете широкими знаниями в генной инженерии, Хироцу-сан. Покороче, пожалуйста. Криминолог вздохнул и мотнул головой в лёгком раздражении. — Ген амелогенина. Встречается только у приматов среди животных, ну и, конечно, у нас. Он отвечает за определение пола. Именно он помешал мне и спутал все карты, потому что наряду со всеми признаками лисьей ДНК в образце был ген, присущий человеку. Что вы скажете на это? — Сказки-то какие. — Где вы достали этот образец? — Я уже ответил вам, — Фёдор улыбнулся напоследок и легко поднялся, показывая, что разговор окончен, — я нашёл следы крови рядом с церковью. И уж явно не я должен отвечать за то, сколько признаков в искомом образце ответили вашим ожиданиям, а сколько нет. Конца церемонии детектив не дожидается и уходит ни с кем не прощаясь. Сейчас у него слишком много дел и вопросов для того, чтобы отыгрывать безупречную роль типичной социальной личности, так что в качестве компании на остаток дня он выбирает новую пачку сигарет и свою голову. Неизменно холодную и расчётливую. Теперь у него есть небольшой рычаг давления на Накахару в виде его возможной ДНК. Стоит придать огласку этой находке, в обществе поднимется немалый шум, что лису, пытающемуся сохранить относительный порядок на этом острове, будет ой как невыгодно. Кто знает, как долго сможет противостоять демон ораве сумасшедших учёных и желающих откормить свои и без того жирные кошельки богатых фанатиков. Первая сигарета улетает с четырёх крупных затяжек. Только так его разбушевавшиеся мысли приходят в относительный порядок – насытившись табаком по горло. И когда они успокаиваются, вдыхая остатки никотинового дыма, Фёдор наконец может мыслить с привычным холодом. Вместо полицейского участка он добирается до жилого сектора в обычном экономном районе. Ни больше, ни меньше требующегося комфорта – простенький двор с незатейливыми клумбами, собирающимися в кучки у подножия десятиэтажек. Фёдор останавливается у нужного подъезда и задирает голову, щурясь от яркости белоснежного неба, какое встретишь скорее в феврале, нежели в августе. Ему приходится долго делать вид занятого созерцанием необычайно скупого пейзажа, ведь кода от подъезда он не знает. Зайти следом за вошедшей в дом парой не составляет никакого труда, потому что они заняты друг другом, а не собственной безопасностью. Комичная ситуация, учитывая, что Фёдор как раз-таки работает на благо порядка, но кому как не ему и ему подобным знать, что именно блюстителям закона легче всего его нарушить. Перед нужной дверью он замирает и всё же пробует воспользоваться имеющимся звонком, давая самому себе три минуты на терпение. По их истечении достаёт из волос две невидимки и разгибает их до силуэта буквы «г», так, чтобы было удобно держать. Ему кажется, что он практикует взлом в последнее время куда чаще, чем закрывает дела, отчего становится по-абсурдному смешно. И как же быстро и точно его мнимое веселье сменяется на самое искреннее удивление, когда за дверью квартиры Дазая он обнаруживает Накахару. Они смотрят друг другу в глаза и молчат. На обычно выразительно-красивом лице Чуи застыла серая маска обманчивого безразличия, что в кромешной тишине возымеет достаточный эффект даже на Фёдора. Он морщит нос и перешагивает порог, закрывая за собой дверь. — Думаешь, я позволю тебе так легко войти? — раздаётся низкая хрипотца. — Я уже вошёл. — Самое время это исправить. Выметайся. Детектив невольно напрягается, ожидая повторного вторжения в своё сознание. Продолжает на свой риск смотреть в голубые глаза, но ничего так и не происходит. Он на пробу шевелит пальцами рук, убеждаясь, что над его телом также никто не взял контроль, как в прошлый раз. — Прежде, чем я вышвырну тебя отсюда, — продолжает Накахара, сложив руки на груди, — ответь, что ты вообще, чёрт возьми, тут забыл? — Всего лишь беспокоюсь за друга. — Я и капли беспокойства от тебя не чувствую, лживый мудак. — Тогда тебе стоит обратиться к ветеринару и проверить обоняние. На дверь приземляется мощный кулак. Фёдор прижимается спиной к двери и смотрит на напряжённое запястье у своего левого виска, замечая, как крупная вена бьётся в агрессивном ритме. — Почему ты просто не используешь на мне этот трюк с проникновением в голову, как тот белобрысый? — тихо спрашивает Достоевский, снова восстанавливая зрительный контакт. Реакция Чуи не заставляет себя долго ждать. Его напряжённые брови дёргаются вверх, а лишняя краска с лица медленно рассеивается. — Ты столкнулся с Полем?.. — Не знаю, кто такой Поль, но если ты говоришь о красноглазом демоне с доисторической стрижкой на светлых волосах, то да, я виделся с ним. — Он ничего тебе не сделал? — с неожиданным беспокойством бормочет Накахара, убирая руку от двери. — Просто спросил о тебе и запустил мой мозг по кругу, как в рулетке, если это можно так назвать. — Вот же сука. — Прости? Зыркнув на Фёдора исподлобья, кицунэ поджал губы, после чего уверенно схватил его за предплечье и потащил на кухню. Открыто пренебрежительным жестом почти откинул его на стул, после чего надел на своё лицо респиратор, который всё это время болтался на его шее. — Что за запах? — интересуется Фёдор, почувствовав яркий горький аромат в помещении. — Яд делаю. — Серьёзно? Чуя издаёт вздох, что из-за маски на его лице звучит ещё громче. На плите перед ним действительно стоит кастрюля, из которой валит дым с зеленоватым окрасом. — Я варю кислицу, — поясняет он, помешивая своё варево ложкой. На его руках покоятся неизменные чёрные перчатки, но Фёдор понимает, что в этот раз они служат ему защитой. — При определённой температуре у неё раскрываются свойства, помогающие противостоять кицунэ. — Делаешь оружие против самого себя же? — фыркает Фёдор, поднимаясь и вставая рядом. — Кажется, ещё немного и ты сожжешь дно у кастрюли. — Уже готово. — Как ты понял? Выключив огонь, Чуя снял респиратор и сделал глубокий вдох. Через секунду на его глазах выступила влага, после чего он три раза отрывисто чихнул и зажал ладонью рот, накрывая горячее варево крышкой. — Готово, — сдавленным голосом повторил он. После взял приготовленную заранее стеклянную бутылку и перелил не особо привлекательную на вид загустевшую жидкость в неё. Закрутил крышку в два уверенных движения, выдохнул задержанный в лёгких воздух и протянул бутылку Фёдору. — Бери. Можешь пить по утрам небольшими глотками. Этого достаточно, чтобы Поль больше не использовал внушение. С сомнением глянув на запотевшее стекло, детектив всё же принял своеобразную подачку. — До того, как я пришёл, — начал он, покручивая бутылку в руках, — неужели ты сам собирался этим травиться, чтобы… чтобы что? — Не твоё дело. Вали отсюда. — Вкус у Осаму, конечно, подпортился после Игараси. — Чё сказал? — Уже ухожу, — улыбнулся напоследок Фёдор, поднимая свободную раскрытую ладонь на уровень лица. Чуя проводил его до двери, закрыл изнутри квартиру и понуро уставился на глазок. Как только переменчивые шаги Достоевского перестали долетать до его слуха, он рванул в ванную комнату и опустился к унитазу, извергая всё содержимое желудка, который и без этого не был особенно наполнен. Без респиратора он не мог даже дышать в помещении с оставшимся губительным для него запахом, так что он слабо себе представлял, как сможет выработать у своего организма привычку к этой херне, но другого выбора у него не было. Но ему всё же пришлось смириться и оставить эту идею, когда вместо желудочного сока он увидел тёмную кровь. — Твою мать, — шепчет он под нос, утирая выступившие слёзы. Ему приходится покинуть квартиру Осаму, где он обитал два прошедших дня, прячась от Поля. Аромат сухой кислицы, которой он набрал чуть ли не целый мешок, наверняка сбивал девятихвостого с толку, однако больше уже сам Чуя выдержать не может. Ему придётся вернуться к себе домой, где наверняка уже обжилось это грёбаное упрямое зверьё. До ночи он бродит по любимым тропам в родном лесу, подкрепляясь душами животных. В какой-то момент он ловит себя на мысли, что пытается заесть страх и свою слабость, как много лет назад, после чего сразу же разворачивается и бредёт к западному краю Саппоро. Он больше не может от него бегать. Света в окнах дома он не видит, что неудивительно – едва ли Верлен успел в одиночку разобраться со всеми прелестями цивилизации, развитие которой он застал под плотным слоем земли. Чуя прожигает ступени из камня долгих тринадцать минут, считая про себя каждую секунду и зная, что Поль уже почуял его присутствие. Так что, поднявшись до последней ступени, он даже не дёргается, когда дверь открывается и наружу просовывается донельзя довольное и самое отвратительное для Чуи лицо, забыть которое он не сможет даже после собственной смерти. — Ну наконец-то, братишка. Я так соскучился.